дождались.

Это был тот самый час, когда летний зной уже спал, но ночная прохлада еще не вступила в свои права. Воздух в мастерской Дориан стоял тяжелый, напоенный запахом скипидара, масла и увядающих роз, которые Мируки принесла три дня назад.

Мируки сидела на подоконнике, прислонившись виском к прохладному стеклу. Она наблюдала, как Дориан смешивает краски на палитре. В движениях ее длинных пальцев была какая-то гипнотическая, хищная грация. Дориан чувствовала этот взгляд кожей — так слепящее солнце чувствуешь даже с закрытыми глазами.

— Ты смотришь так, будто хочешь меня съесть, — не оборачиваясь, усмехнулась Дориан. Голос у нее был низкий, с хрипотцой, от которой по спине Мируки пробегали мурашки.

— Я смотрю так, потому что решаю, с какого места начать, — парировала Мируки, спрыгивая с подоконника. Ее длинные черные волосы взметнулись, и Дориан наконец повернулась.

В мастерской повисла тишина, но не пустая, а звенящая, как струна перед тем, как лопнуть.

Мируки подошла ближе. На ней была только тонкая белая майка и свободные брюки, но Дориан видела каждую линию ее тела, каждую тень, которую отбрасывали ее острые ключицы.

— Замри, — вдруг резко сказала Дориан, и Мируки замерла в полушаге. — Свет падает… идеально.

Дориан схватила чистый холст и, не обращая внимания на не законченный натюрморт, начала быстрыми, уверенными мазками набрасывать угольный контур. Но Мируки не была бы собой, если бы позволила просто стоять столбом.

Она шагнула вперед, ломая композицию, и встала прямо перед Дориан, почти вплотную.

— Рисуй по памяти, — прошептала она, глядя художнице прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты меня чувствовала, а не смотрела.

Дориан выдохнула. Пальцы, сжимавшие кисть, дрогнули. Она отложила инструмент в сторону и медленно, очень медленно подняла руку, проводя тыльной стороной ладони по щеке Мируки, по линии челюсти, останавливаясь на шее, где бешено пульсировала жилка.

— Твои краски пахнут… — начала Мируки, но договорить не смогла.

Дориан притянула ее за край майки к себе, впиваясь в ее губы поцелуем. Это не было нежным прикосновением. Это была жажда. Голод, который они обе отрицали весь день, вырвался наружу.

Мируки ответила с той же страстью. Ее руки зарылись в светлые, вечно перепачканные краской волосы Дориан, притягивая ее еще ближе. Дориан, не разрывая поцелуя, толкнула Мируки назад, к стене, заставленной картинами. Одна из рам жалобно скрипнула, но им было все равно.

— Я испачкаю тебя, — выдохнула Дориан ей в губы, проводя ладонью, измазанной в ультрамарине, по оголенному плечу Мируки, оставляя яркий синий след.

— Раскрась меня всю, — ответила Мируки, кусая ее за нижнюю губу. — Сделай меня своим шедевром.

Дориан зарычала. В этом звуке смешалось все: облегчение, безумное желание и нежность, которую она так долго прятала за сарказмом. Она подхватила Мируки на руки, и та обвила ее талию ногами. Они целовались исступленно, кусая друг другу губы, пока Дориан несла ее на широкую софу, заваленную эскизами.

Бумага хрустела и рвалась под ними, когда они упали на мягкую обивку. Дориан нависла сверху, разглядывая Мируки. Та раскраснелась, глаза блестели в полумраке, грудь вздымалась, а на плече горел синий отпечаток пальцев Дориан — ее метка.

— Красивая, — выдохнула Дориан, и это слово прозвучало как молитва.

— Не говори, — попросила Мируки, проводя пальцем по припухшим губам художницы. — Покажи.

И Дориан показывала. Она исследовала тело Мируки с тем же трепетом и страстью, с каким набрасывала первые линии на чистом холсте. Ее губы скользили от шеи вниз, срывая с губ Мируки то тихие вздохи, то громкие, откровенные стоны, которые тонули в шорохе разбросанных по полу бумаг.

Она провела языком по голодной впадинке между ключицами, и Мируки выгнулась дугой, вцепляясь ногтями в широкую спину Дориан. Художница лишь усмехнулась и прикусила нежную кожу у края майки, которую Мируки так и не сняла. Тогда Мируки, потеряв терпение, рванула тонкую ткань на себе, открывая себя полностью.

— Торопишься? — прошептала Дориан, глядя на нее из-под опущенных ресниц.

— Да, — выдохнула Мируки. — Я всегда тороплюсь к тебе.

Дориан склонилась ниже, и мир для Мируки сузился до ощущений. До влажного тепла губ Дориан, до электричества, бегущего от каждого ее прикосновения, до запаха красок и пота, смешанного с ароматом духов Мируки. Она кусала подушку, в которой угадывались черты будущего портрета, и слышала прерывистое дыхание Дориан у своего тела.

В какой-то момент Дориан подняла голову и встретилась с ней взглядом. В ее глазах плескалась такая бездна чувств, что у Мируки перехватило дыхание сильнее, чем от самых умелых ласк.

— Смотри на меня, — попросила Дориан. — Когда я рисую, я всегда боюсь, что ты исчезнешь. Смотри на меня сейчас.

Мируки кивнула, не в силах говорить. И когда волна наслаждения накрыла ее с головой, она смотрела в эти серые, бесконечно любимые глаза, чувствуя, как Дориан целует внутреннюю сторону ее дрожащего бедра.

Позже они лежали в ворохе скомканных эскизов. Мируки — спиной к груди Дориан, чувствуя, как бьется ее сердце.

Дориан лениво водила пальцем по синему отпечатку на плече Мируки, размазывая краску по коже.

— Ты испортила мою майку, — сонно пробормотала Мируки.

— Я куплю тебе сто маек, — усмехнулась Дориан, целуя ее в затылок. — А этот холст… — она кивнула в сторону пустого подрамника, — я все равно напишу. Но теперь я знаю, какими красками. Всеми, что у меня есть.

Мируки лишь крепче сжала руку Дориан, чувствуя, как синяя краска на их пальцах смешивается, становясь единым, неразделимым цветом. Цветом их личной, горячей вселенной.

редачил ии, за ошибки ебите его, не меня.

у меня для вас хорошие новости.

у меня есть ещё.

Они сидели за одним столом в кафе уже полчаса, и никто из одноклассников не обратил на это внимания.

Хынсу пила свой американо маленькими глотками, грея ладони о кружку. Тэйл, как обычно, что-то увлеченно рассказывала — кажется, о новой постановке, о дурацких софитах, которые снова сломались, о том, как сегодня на репетиции она чуть не упала со сцены. Хынсу слушала, кивала, иногда улыбалась в такт — ровно настолько, чтобы никто вокруг не заметил ничего особенного.

Под столом пальцы Тэйл накрыли ее ладонь.

Это движение заняло долю секунды. Тэйл даже не прервала рассказ, не изменила интонацию. Просто ее рука соскользнула с колена и нашла руку Хынсу, переплелась с ней так естественно, словно так было всегда.

— ...и представляешь, этот прожектор висит буквально на волоске, я смотрела на него и думала: если он сейчас упадет, я хотя бы умру красиво, прямо в центре сцены...

Хынсу сделала еще один глоток кофе, чтобы скрыть улыбку.

Большим пальцем она погладила костяшки Тэйл — движение, которое никто не мог увидеть.

— Ты бы разбила прожектор, а не умерла, — тихо сказала она. — Он тяжелый, а ты легкая.

— Значит, я бы разбила прожектор и осталась стоять. Представляешь заголовки? «Танцовщица побеждает технику».

— «Театр в шоке», — подхватила Хынсу.

Они рассмеялись — синхронно, как всегда, но коротко, чтобы не привлекать внимания. Смех был частью игры. Частью того, как они прятались на виду.

Никто не знал.

В этом было что-то щемящее и одновременно сладкое — принадлежать только друг другу в мире, который был заполнен другими людьми. Одноклассники видели двух девушек, которые иногда сидят вместе, иногда переписываются, иногда — ну надо же! — даже обедают за одним столиком. Ничего особенного. Обычная школьная дружба.

Тэйл — яркая, громкая, всегда в центре внимания. Хынсу — тихая, незаметная, вечно с блокнотом и карандашом. Они были слишком разными, чтобы кто-то заподозрил нечто большее. И это сходство различий стало их лучшим прикрытием.

После кафе они пошли гулять. Тоже обычное дело — две подруги идут по парку, обсуждают ерунду. Тэйл шла чуть впереди, рассказывая что-то, размахивая руками, а Хынсу чуть отставала, глядя ей в спину.

В какой-то момент они оказались в безлюдной части парка, где старые клены склонялись ветвями, образуя живой коридор. Тэйл вдруг остановилась, обернулась и сделала шаг навстречу.

Исчезла громкая танцовщица. Осталась только она — та, которую никто не видел, кроме Хынсу.

— Устала притворяться, — шепнула Тэйл, прижимаясь лбом к лбу Хынсу. — Можно я побуду собой? Минуту.

— Ты всегда собой, — так же тихо ответила Хынсу, поднимая руки и обвивая шею Тэйл.

— Только с тобой. Только здесь.

Они стояли в безмолвном объятии под кленами, и мир вокруг перестал существовать. Никто не проходил мимо, никто не смотрел, никто не мог увидеть, как Тэйл — та самая Тэйл, которая никогда не молчит — зарывается лицом в плечо Хынсу и замирает.

Только здесь она позволяла себе быть не звездой, а просто девочкой, которая любит и любима.

— Я нарисовала тебя вчера, — прошептала Хынсу ей в макушку. — Ты спала у меня на диване. У тебя было такое лицо... спокойное. Я никогда не видела тебя такой спокойной.

— Покажешь?

— Никогда. Это только мое.

Тэйл подняла голову и улыбнулась — той улыбкой, которую никто не видел. Которая была предназначена только для Хынсу. Тихая, теплая, чуть смущенная.

— Хорошо. Пусть будет твоим.

Их любовь существовала в пространстве между словами. В том, как взгляд задерживался на секунду дольше, чем позволяли приличия. В том, как плечо случайно касалось плеча в школьном коридоре, и это касание обжигало сквозь ткань формы. В том, как эсэмэски по ночам становились длиннее, откровеннее, и утром обе делали вид, что ничего не помнят.

Никто не знал, что Хынсу ходит на все выступления Тэйл. Садится в последний ряд, в самый темный угол, откуда ее не видно. И смотрит. Просто смотрит, как та движется в свете софитов, и рисует в своем блокноте тени, которые отбрасывает ее тело.

Никто не знал, что Тэйл после каждого выступления ищет в толпе глазами ту, кого там нет — потому что Хынсу всегда уходила до того, как зажигался свет. И что она находит ее потом, на пустой улице, где Хынсу ждет с термосом горячего чая.

— Ты была прекрасна, — говорит Хынсу, протягивая термос.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что это всегда правда.

Никто не знал, как они танцуют в пустой квартире Хынсу, когда Тэйл приходит к ней поздно вечером. Ни музыки, ни слов — просто Тэйл ведет, а Хынсу учится двигаться, учится доверять, учится быть ведомой. И как потом они падают на пол, запыхавшиеся, и смеются, глядя в потолок.

— Я люблю тебя, — говорит Тэйл в тишину.

— Я знаю, — отвечает Хынсу. — Я тоже.

Иногда Хынсу думала о том, как странно устроена жизнь. Она — та, кто всегда боялась быть увиденной, всегда пряталась по углам, вдруг оказалась единственной, кто видит самую настоящую Тэйл. Ту, которую не видят зрители. Ту, которую не знают друзья. Ту, которую не замечает даже семья.

А Тэйл — та, кто всегда в центре внимания, кто купается в лучах софитов и чужих взглядах, — оказалась способна видеть Хынсу. Не ту, которая прячется за блокнотом и молчанием, а ту, которая внутри. Которая рисует тени и боится громких звуков.

Они видели друг друга по-настоящему. И этого было достаточно.

Однажды, в парке, где они гуляли тайком от всего мира, Тэйл остановилась и завязала на ветке старого клена тонкую красную нить.

— Что это? — спросила Хынсу.

— Говорят, если завязать нить на дереве и загадать желание, оно сбудется.

— И что ты загадала?

Тэйл посмотрела на нее долгим, глубоким взглядом.

— Чтобы мы всегда могли быть собой. Хотя бы здесь.

Хынсу подошла ближе и взяла ее за руку. На людной улице они бы этого не сделали. Но здесь, в безлюдной части парка, где их никто не видел, это было можно.

— Мы всегда будем, — сказала она. — Потому что я никому не расскажу. Никогда.

Тэйл сжала ее пальцы.

— Я знаю.

Они стояли под старым кленом, глядя, как ветер играет с красной нитью. Мир вокруг шумел, жил своей жизнью, но для них двоих время остановилось.

Их любовь была невидимой для других. Но от этого она становилась только глубже, только сильнее. Как корни деревьев, которые никто не видит, но которые держат весь лес.

Как тишина, в которой слышно только дыхание двоих.

Как взгляд, который говорит больше, чем тысяча слов.

Им не нужен был мир. У них были они. И этого хватало с лихвой.

всё, давайте на полгода ещё.

скучали?

принимаю запросы

несса x кёнхи.

Дождь лил как из ведра. Несса, проклиная всё на свете, влетела в маленькое кафе на углу и тут же нос к носу столкнулась с девушкой, которая держала две чашки кофе.

— Осторожно! — воскликнула та, ловко отстраняясь. Жидкость не пролилась ни капли.

— Чёрт, прости, — выдохнула Несса, стряхивая воду с волос. — Я не смотрела.

Девушка улыбнулась. У неё были тёплые карие глаза и родинка над губой.

— Бывает. Ты промокла до нитки. Держи, — она протянула одну из чашек. — Это капучино. Я заказала два, а подруга не пришла.

Несса моргнула.

— Ты предлагаешь кофе незнакомке, которую чуть не сбила с ног?

— Я предлагаю кофе девушке, которая выглядит так, будто её только что выбросило на берег после кораблекрушения, — рассмеялась незнакомка. — Я Кёнхи.

— Несса.

Они сели у окна. Дождь барабанил по стеклу.

— Ты всегда такая импульсивная? — спросила Кёнхи, глядя, как Несса жадно пьёт кофе.

— Только когда мой зонт предательски ломается, а начальник орёт в трубку, — Несса поморщилась.

— Я дизайнер. У нас дедлайн.

— О, я архитектор, — Кёнхи подперла щёку рукой. — Тоже вечно в дедлайнах. Может, поэтому мы обе в этом кафе в шесть вечера, а не дома.

Несса вдруг поняла, что рассматривает пальцы Кёнхи — тонкие, с чёрными ободками колец.

— У тебя красивые руки, — вырвалось у неё.

Кёнхи смутилась, но не отвела взгляда.

— А у тебя — голос. Ты говоришь так, будто каждое слово стоит денег. Экономно, но метко.

Несса покраснела и уткнулась в чашку.

Через неделю они снова встретились. На этот раз у входа в художественную галерею.

— Несса! — Кёнхи махнула рукой из очереди. — Ты тоже на выставку?

— А ты думала, я просто гуляю под дождём? — усмехнулась Несса, вставая рядом. — Хотя... ради тебя, возможно, и гуляла бы.

Кёнхи прикусила губу, пряча улыбку.

Внутри они бродили между картин, касаясь друг друга локтями.

— Это похоже на наш первый раз, — тихо сказала Кёнхи, останавливаясь у полотна с синими волнами. — Встретиться случайно, а потом не мочь расстаться.

Несса повернулась к ней. Их лица были близко.

— Знаешь, я не верю в случайности, — выдохнула Несса. — Я думаю, что тот дождь — это был заказ. От вселенной.

Кёнхи наклонилась и поцеловала её. Легко, едва касаясь губами.

— Тогда заказ выполнен, — прошептала она.

Снаружи опять начинался дождь, но им было уже всё равно

жду Скарэлл, очень хочется почитать😭

давайте ссылки на авторов, я не особо в них шарю

телеграм отказывается кидать вам полузарисовку по йеджи и чхорон.