В этой жизни, богатой узорами
(неповторной, поскольку она
по-другому, с другими актерами,
будет в новом театре дана),
я почел бы за лучшее счастье
так сложить ее дивный ковер,
чтоб пришелся узор настоящего
на былое, на прежний узор;
чтоб опять очутиться мне -- о, не
в общем месте хотений таких,
не на карте России, не в лоне
ностальгических неразберих, --
но с далеким найдя соответствие,
очутиться в начале пути,
наклониться -- и в собственном детстве
кончик спутанной нити найти.
И распутать себя осторожно,
как подарок, как чудо, и стать
серединою многодорожного
громогласного мира опять.
И по яркому гомону птичьему,
по ликующим липам в окне,
по их зелени преувеличенной,
и по солнцу на мне и во мне,
и по белым гигантам в лазури,
что стремятся ко мне напрямик,
по сверканью, по мощи прищуриться
и узнать свой сегодняшний миг.
В.Набоков
(неповторной, поскольку она
по-другому, с другими актерами,
будет в новом театре дана),
я почел бы за лучшее счастье
так сложить ее дивный ковер,
чтоб пришелся узор настоящего
на былое, на прежний узор;
чтоб опять очутиться мне -- о, не
в общем месте хотений таких,
не на карте России, не в лоне
ностальгических неразберих, --
но с далеким найдя соответствие,
очутиться в начале пути,
наклониться -- и в собственном детстве
кончик спутанной нити найти.
И распутать себя осторожно,
как подарок, как чудо, и стать
серединою многодорожного
громогласного мира опять.
И по яркому гомону птичьему,
по ликующим липам в окне,
по их зелени преувеличенной,
и по солнцу на мне и во мне,
и по белым гигантам в лазури,
что стремятся ко мне напрямик,
по сверканью, по мощи прищуриться
и узнать свой сегодняшний миг.
В.Набоков
Ещё один камень в огород издательства АСТ.
В парижском тамиздате 1985 года, сцена секса в романе "Очередь" была напечатана в два столбца, что эпатировало, интересовало, расширяло возможности литературы. Смотря на то, как напечатан момент, мы можем предполагать даже позу в сексе. А текст, на секундочку, состоит только из междометий. И вот это и есть чудо концептуализма, в этом мякотка.
И просто взгляните как уныло этот же момент отпечатан у Corpus.
В парижском тамиздате 1985 года, сцена секса в романе "Очередь" была напечатана в два столбца, что эпатировало, интересовало, расширяло возможности литературы. Смотря на то, как напечатан момент, мы можем предполагать даже позу в сексе. А текст, на секундочку, состоит только из междометий. И вот это и есть чудо концептуализма, в этом мякотка.
И просто взгляните как уныло этот же момент отпечатан у Corpus.
Перевод Мистера 2002-го года от Центрполиграфа - нескладный, дамы и господа.
Лично очищу огород АСТ от камней, если они закажут у Комаринец хотя бы доперевод тетралогии Эндерби.
Лично очищу огород АСТ от камней, если они закажут у Комаринец хотя бы доперевод тетралогии Эндерби.
Хотя было у Комаринец странное решение перевести "WS" (William Shakespeare) как "УШ", но не лучше ли было оставить "WS? Раз уж хотелось остраннить (хотя сокращение имени Шекспира в английском это таки больше про автоматизм. Но я не носитель, поправьте, если знаете больше).
Поэтому предпочел читать в переводе Коршунова, ибо лишняя змеиность смущает.
Что-то наверное потерял, будет интересно узнать у читателя, вдруг кому довелось ознакомиться именно в переводе от АСТ.
Но все мы чего-то недопонимаем через переводчика, а с другой-то стороны: кто из нас может лучше без него?
Поэтому предпочел читать в переводе Коршунова, ибо лишняя змеиность смущает.
Что-то наверное потерял, будет интересно узнать у читателя, вдруг кому довелось ознакомиться именно в переводе от АСТ.
Но все мы чего-то недопонимаем через переводчика, а с другой-то стороны: кто из нас может лучше без него?
«Мат - действительно речь.
Есть замечательная книга культуролога и филолога Вадима Михайлина «Тропа звериных слов», где автор объясняет, что в человеческой культуре в разных локусах используются разные языки. Поясню, очень упрощая. В пространстве дома люди говорят ласково, сюсюкают. В публичном пространстве говорят официально или с пафосом. А в пространстве брани, войны, охоты — бранятся. Так, к примеру, два профессора-филолога на рыбалке вдруг начинают материться «для души». Что случилось? Деградировали? Нет. Просто они сейчас находятся в пространстве войны, охоты и говорят на языке этого пространства — матом. И проблема мата — проблема скорее социальная, чем культурная.
Наша жизнь превращена в сплошное пространство войны, вот все и начали материться».
— Алексей Иванов
Есть замечательная книга культуролога и филолога Вадима Михайлина «Тропа звериных слов», где автор объясняет, что в человеческой культуре в разных локусах используются разные языки. Поясню, очень упрощая. В пространстве дома люди говорят ласково, сюсюкают. В публичном пространстве говорят официально или с пафосом. А в пространстве брани, войны, охоты — бранятся. Так, к примеру, два профессора-филолога на рыбалке вдруг начинают материться «для души». Что случилось? Деградировали? Нет. Просто они сейчас находятся в пространстве войны, охоты и говорят на языке этого пространства — матом. И проблема мата — проблема скорее социальная, чем культурная.
Наша жизнь превращена в сплошное пространство войны, вот все и начали материться».
— Алексей Иванов
«Сомневаюсь, что человек научился говорить, чтобы обмениваться информацией или эмоциями; скорее речь понадобилась ему для того, чтобы с заходом солнца, а вместе с ним исчезновением уютного видимого мира, он мог бы удостовериться, что не остался один на один с ужасными призраками ночи. Сказки, сплетни, загадки, игра в слова – всё это помогает коротать время в темноте, и именно из них, а не из нужды подробно излагать факты или оценивать события возникает литература».
— Энтони Бёрджесс
— Энтони Бёрджесс
🫡1
День Рэпа.
Черный ворон сквозь белое облако глянет —
значит, скоро кровавая музыка грянет.
В генеральском мундире стоит дирижер,
перед ним — под машинку остриженный хор.
У него — руки в белых перчатках.
Песнопенье, знакомое с давешних пор,
возникает из слов непечатных.
Постепенно вступают штыки и мортиры —
значит, скоро по швам расползутся мундиры,
значит, скоро сподобимся есть за двоих,
забывать мертвецов и бояться живых,
прикрываться истлевшею рванью…
Лишь бы только не спутать своих и чужих,
то проклятья, то гимны горланя.
Разыгрался на славу оркестр допотопный.
Все наелись от пуза музыки окопной.
Дирижер дирижера спешит заменить.
Те, что в поле вповалку (прошу извинить),
с того ворона взоров не сводят,
и кого хоронить, и кому хоронить —
непонятно… А годы уходят.
Все кончается в срок. Лишней крови хватает.
Род людской ведь не сахар: авось не растает.
Двое живы (покуда их вексель продлен),
третий (лишний, наверно) в раю погребен,
и земля словно пух под лопатой…
А над ними с прадедовых самых времен —
черный ворон, во всем виноватый.
Б.Окуджава
Черный ворон сквозь белое облако глянет —
значит, скоро кровавая музыка грянет.
В генеральском мундире стоит дирижер,
перед ним — под машинку остриженный хор.
У него — руки в белых перчатках.
Песнопенье, знакомое с давешних пор,
возникает из слов непечатных.
Постепенно вступают штыки и мортиры —
значит, скоро по швам расползутся мундиры,
значит, скоро сподобимся есть за двоих,
забывать мертвецов и бояться живых,
прикрываться истлевшею рванью…
Лишь бы только не спутать своих и чужих,
то проклятья, то гимны горланя.
Разыгрался на славу оркестр допотопный.
Все наелись от пуза музыки окопной.
Дирижер дирижера спешит заменить.
Те, что в поле вповалку (прошу извинить),
с того ворона взоров не сводят,
и кого хоронить, и кому хоронить —
непонятно… А годы уходят.
Все кончается в срок. Лишней крови хватает.
Род людской ведь не сахар: авось не растает.
Двое живы (покуда их вексель продлен),
третий (лишний, наверно) в раю погребен,
и земля словно пух под лопатой…
А над ними с прадедовых самых времен —
черный ворон, во всем виноватый.
Б.Окуджава
«Если у нас не получается представить, как будет хорошо завтра, то можно представить, что хорошо было уже вчера. Так
Владимир Георгиевич Сорокин стал главным русским певцом будущего. Просто это будущее оказалось как у раков — сзади».
– Дмитрий Захаров "Внутренняя Мордовия".
Владимир Георгиевич Сорокин стал главным русским певцом будущего. Просто это будущее оказалось как у раков — сзади».
– Дмитрий Захаров "Внутренняя Мордовия".
Купчинский дар.
Уверен, редкий грамотный читатель возьмёт это. Даже по 70% скидке. Заинтересуется, повертит, обсмеёт, и забудет. Мне же повезло. Я повёлся на "городскую сенсацию" за 94 рубля.
Обложка чувственного эромантического бульварного романа. А в сущности, моментами, – это он и есть. То бычий престарелый принц в антично драпированной рубашке, то парадная - это каменное лоно, готовое в себя принять любого и не выпустить никого. Сравнения, эпитеты - более броские, чем глубокие. Брызжут жизнью в лицо, но стекают, извините, не оставляя следа.
Однако, от чего пишу: это географ, общага. Ни мысли о Б-ге, но эфир девяностых тот же. Уже не хтонически жизнелюбивый уральский, а сплиновый второстоличный. Значит Человек тут, его любовь, влюблённость, разница. Занятно.
Книга ли это Великого Писателя Земли Русской? Отнюдь. Однако крепкая, проникающая и живая. Поэтому попутных [...]! Надеюсь, Катя, как и было обещано, порадует вновь. И да, всё это - не про город.
Уверен, редкий грамотный читатель возьмёт это. Даже по 70% скидке. Заинтересуется, повертит, обсмеёт, и забудет. Мне же повезло. Я повёлся на "городскую сенсацию" за 94 рубля.
Обложка чувственного эромантического бульварного романа. А в сущности, моментами, – это он и есть. То бычий престарелый принц в антично драпированной рубашке, то парадная - это каменное лоно, готовое в себя принять любого и не выпустить никого. Сравнения, эпитеты - более броские, чем глубокие. Брызжут жизнью в лицо, но стекают, извините, не оставляя следа.
Однако, от чего пишу: это географ, общага. Ни мысли о Б-ге, но эфир девяностых тот же. Уже не хтонически жизнелюбивый уральский, а сплиновый второстоличный. Значит Человек тут, его любовь, влюблённость, разница. Занятно.
Книга ли это Великого Писателя Земли Русской? Отнюдь. Однако крепкая, проникающая и живая. Поэтому попутных [...]! Надеюсь, Катя, как и было обещано, порадует вновь. И да, всё это - не про город.
Что-то на замайском. Книга-то, естественно, не стоила прочтения прошлых двадцати девяти страниц, но после тридцатой – стала событием дня.
«Когда Аглая достала телефон, чтобы ответить отцу, Фома поцеловал ее в голову и вдохнул ее запах. Обычно, когда Фома нюхал ее, у него начинало щекотать сначала в груди, а потом в паху, но не на этот раз. На этот раз она пахла, как пахнет вода в вазе,[как цветок в унитазе] когда завядшие цветы уже выбросили, а воду не успели вылить. Фома не знал этого запаха, у него никто не умер. А Аглая знала, у нее умерла бабушка, правда после долгой и мучительной болезни, так что смерть ее стала облегчением для всех, включая саму покойную. Тогда Аглая почти
не чувствовала горя, а только стыдилась, что ничего не чувствует. Но прогорклой водой тогда пах
дед, и Аглая запомнила этот запах».
Некоторым образом - виртуозно.
«Когда Аглая достала телефон, чтобы ответить отцу, Фома поцеловал ее в голову и вдохнул ее запах. Обычно, когда Фома нюхал ее, у него начинало щекотать сначала в груди, а потом в паху, но не на этот раз. На этот раз она пахла, как пахнет вода в вазе,
не чувствовала горя, а только стыдилась, что ничего не чувствует. Но прогорклой водой тогда пах
дед, и Аглая запомнила этот запах».
Некоторым образом - виртуозно.
🤔1
.конец
Photo
Contra
Признаться, совершено не по мне тонкости толсто́го языка, и жанр детектива от меня далёк. Поэтому, каюсь, с трудом читал начало, временами забывая , что "Naсвязи" – это такое филигранное скрытие бренда, а не что либо ещё, в зависимости от контекста, и булькая фамилию "Холодивкер", потому как решительно невозможно иначе.
Глаз радовало оформление (фотография не передаёт перелива мадженты из лилового в кровавый), я не мог не дочитать. И не зря, как оказалось, не мог. Тема прокатившихся однажды в десятые молодежных сомоубийств слишком жирна, чтобы не быть переваренной культурой, и дельфины именно то, особенно в сравнении с панюшкинской девочкой, что нужно. Они мутнее, подростковые проблемы обыгрывают, не беря в основной сюжет вообще, сама история не истеричная по тону, нуарно холодная, от того не циничная, а пугающая. Секацкого вспоминают, тоже же плюс. Достойно.
Признаться, совершено не по мне тонкости толсто́го языка, и жанр детектива от меня далёк. Поэтому, каюсь, с трудом читал начало, временами забывая , что "Naсвязи" – это такое филигранное скрытие бренда, а не что либо ещё, в зависимости от контекста, и булькая фамилию "Холодивкер", потому как решительно невозможно иначе.
Глаз радовало оформление (фотография не передаёт перелива мадженты из лилового в кровавый), я не мог не дочитать. И не зря, как оказалось, не мог. Тема прокатившихся однажды в десятые молодежных сомоубийств слишком жирна, чтобы не быть переваренной культурой, и дельфины именно то, особенно в сравнении с панюшкинской девочкой, что нужно. Они мутнее, подростковые проблемы обыгрывают, не беря в основной сюжет вообще, сама история не истеричная по тону, нуарно холодная, от того не циничная, а пугающая. Секацкого вспоминают, тоже же плюс. Достойно.
😐2
.конец
Contra Признаться, совершено не по мне тонкости толсто́го языка, и жанр детектива от меня далёк. Поэтому, каюсь, с трудом читал начало, временами забывая , что "Naсвязи" – это такое филигранное скрытие бренда, а не что либо ещё, в зависимости от контекста…
В серии ещё две книги, но на них не перенесу заочно оценку, так как Мария Долонь - коллективный псевдоним пяти человек. Прочие могут быть иными, ибо быть могут под главенством ипостаси другой.