Поэзия – есть скорее текст.

Утверждение смелое, возможно откажусь от него позже.

Всё таки человек, хочется верить как в выход из круга перерождений, – больше, чем текст.

А сознание и правда плёнка.

Я вспомнил. Не дереализация, а метапозиция.

Пять дней вспоминал, мучился.

Мало кто понимает, какая профанация эта реальность.

Объявляю себя евнухом. В поисках гарема.

В очень малоактивных поисках (вообще не ищу)

Кто я? Я поконченный человек, больше ничего. Человек, пожалуй, чувствующий и сочувствующий, пожалуй, кой-что и знающий, но уж совершенно поконченный.

Почему я вверяю окончание своей жизни Б-гу? Неужто верю? Ведь взял бы давно вопрос этот, в свои руки взял бы. И не боязно ведь, да только всё никак не возьму.

Другим на радость никак не возьму, да а мне с того что? И умереть ничего, пустяк умереть, а и жить дальше тягостно. Так и продолжается... и длиться будет, покуда Господь не приберёт.

Христианство в некотором смысле определяет Любовь как вывод ближнего из сподручного феномена в наличный, чтобы созерцать его вне функциональных отношений. Отсюда идея жертвы как акта любви - это максимизация функциональной невыгодности во взаимодействии с ближним, чтобы мозг не мог подобрать какие-либо практические плюсы от этого взаимодействия и, следовательно, вставить ближнего в рамки сподручного феномена, а за ним и в феноменологический горизонт.

Из-за этого исторически христианство часто ассоциируется с культом страданий - оно возникает, когда ты начинаешь действовать не в угоду себя, а в угоду другого - но это порождает конфликт своих интересов, а от этого и страдания - Соловьев называл это победой над своим естественным эгоизмом.

Вот почему я минус-христианин.

Каждый несёт свой крест... Мой большой, золотой и с купола церкви.

Егор Зырянов выпустил ролик про абсолютные монархии. Ролик хороший. Егор говорит, что власть абсолютного монарха была ограничена банальной нехваткой бюрократии, которая могла бы эту власть реализовывать. В частности, в огромной России в XVIII веке власть монарха за пределами городов была относительной.

И если бы только в XVIII веке.

В 1878 году в империи ввели должность полицейского урядника. Урядник обычно подчинялся становому приставу, а пристав - исправнику, начальнику полиции уезда. В связи с введением новой должности в Петербурге решили посчитать, а сколько вообще существует коронных (государственных) полицейских. Оказалось, что на 63 млн сельского населения в европейской части империи приходилось чуть больше 7 тысяч полицейских - один полицейский на девять тысяч человек. И это уже после появления урядников; раньше было ещё меньше. До 1837 года не было и становых приставов. Вся полиция уезда до 1837 года состояла из одного исправника (капитана-исправника), который даже не был государственным чиновником, а избирался уездным дворянством.

Кто же тогда занимался поддержанием порядка в деревнях? Сами крестьяне. Каждые сто-двести дворов выбирали сотского, который надзирал за порядком. Иногда выбирали тысяцких и пятисотских. Если сотский не мог сам справиться с нарушителями спокойствия, он вызывал десятских - по одному от десяти-двадцати дворов. Все они были не профессиональными полицейскими, а обычными мужиками, похожими на советских дружинников.

Только в 1903 году начали создавать уездную полицейскую стражу. Правда, по своему статусу стражники недалеко ушли от сотских. По закону, на 300 стражников полагался всего один офицер. Для сравнения, в обычной армейской пехотной роте мирного времени на 120 солдат полагалось четыре офицера. Полноценной уездной сельской полиции в империи так и не появилось до самого конца её истории.

Со времён Екатерины Российская империя делилась на губернии, а губернии на уезды. По переписи 1897 года, в большинстве уездов жило от ста до двухсот тысяч человек, но встречались и гиганты, с населением в полмиллиона и даже больше, на уровне некоторых маленьких европейских стран того времени. (Для сравнения, сегодня в России есть десять республик и областей с населением меньше полумиллиона, а среднее население района - всего восемьдесят тысяч). К 1914 году население нескольких уездов Херсонской и Самарской губерний подбиралось к миллиону. Некоторые важнейшие промышленные и торговые центры - Екатеринбург, Царицын (Волгоград), Брянск, Бердичев, Николаев, Елисаветград, Кременчуг, Ростов-на-Дону, Таганрог - оставались не губернскими, а только уездными городами. Иваново-Вознесенск, "русский Манчестер", был заштатным городом Шуйского уезда. В столицах металлургии - Нижнем Тагиле и Юзовке (Донецк) - жили десятки тысяч человек, но они даже городами в своих уездах не считались. В общем, некоторые уезды по значимости были сравнимы с современными областями.

Кто управлял уездом? А никто. Уездного начальника, подобного губернатору, просто не существовало. Были чиновники, занимавшиеся каждый своей функцией: исправник управлял полицией, земский начальник следил за жизнью крестьян, воинский начальник организовывал призыв, несколько чиновников Минфина собирали налоги. Имелось самоуправление - уездное земство и уездное дворянское собрание. Но хотя земство занималось кучей полезных вещей - земскими школами, больницами, местными дорогами и даже почтой - оно не руководило уездом в целом. Создать полноценную уездную администрацию собирался Столыпин, но не успел до своего убийства, а потом проект заглох.

По данным историка Бориса Миронова, на 1000 поданных приходилось чиновников в 1897 г. – 1,1, в 1915 г. – 1,3. Он приводит сравнение: в начале XX в. во Франции 7,3 чиновника приходилось на 1000 человек населения страны, в Великобритании этот показатель равнялся 8,2, в Германии – 6,1, в Австро-Венгрии – 5,1. Царскому правительству удавалось обеспечить чиновниками центральные министерства и губернские администрации, но на уровне ниже уже появлялась пустота.

Уездная полиция подчинялась губернатору. Единственный централизованным полицейским органом был Жандармский корпус. Никита Хрущёв в 1962 году на встрече с деятелями культуры рассказывал: "Я первый раз увидел жандарма, когда мне было двадцать четыре года. На рудниках не было жандармов, полицейский у нас был — казак Клинцов, который ходил и пьянствовал с шахтёрами. Никого, кроме урядников, не было, и они за порядком следили, а сейчас в каждом районе начальник МВД да ещё оперуполномоченный". На момент переписи населения в 1897 году вся численность жандармского корпуса не превышала шести тысяч человек (в том числе тысяча офицеров), из которых больше половины служили на железных дорогах, ещё примерно четверть - в столице, крупнейших городах, крупных портах и крепостях. В обычном губернском жандармском управлении (что-то вроде нынешнего областного ФСБ) до революции 1905 года числилось пять-шесть офицеров и десяток-другой нижних чинов; они должны были следить за политической благонадёжностью нескольких миллионов человек, хотя политический сыск был только одной из множества их задач. Специализированная политическая полиция (охранные отделения) имелась только в Москве, Петербурге и Варшаве.

Известный историк Ричард Пайпс сразу в нескольких своих книгах цитирует Джорджа Кеннана. Американец Кеннан в конце XIX века был ярым критиком Российской империи, поддерживал и финансировал революционеров, читал публичные лекции об ужасах жизни в России, во время Русско-японской войны организовывал пропаганду среди русских пленных. Вот что он, в частности, писал (и что цитирует Пайпс): "вряд ли будет преувеличением сказать, что в крестьянских селениях, вдали от центров образования и просвещения, полиция является вездесущим и всесильным распорядителем всего поведения человека, выступая в виде негодной бюрократической замены божественного Провидения". Сложно придумать более смехотворное враньё. Истинной бедой Российской империи была не "вездесущесть", а тотальный дефицит полиции, как раз "вдали от центров образования и просвещения" (в крупных городах полиции было несравнимо больше).

Дефицит чиновников и полицейских империя после 1861 года была вынуждена компенсировать передачей огромных полномочий крестьянской общине и волости, состоящей из нескольких общин. Реальным коллективным тираном для крестьянина стала не "вездесущая и всесильная" царская полиция, а собственные соседи. Представьте, что вся ваша жизнь - то, чем вы владеете, когда и сколько должны работать, куда и когда сможете поехать на заработки или учёбу, какие вам надо платить налоги - вся ваша жизнь определяется вашими соседями по подъезду. А ваша домком, превратившись в выборного волостного судью, будет не просто собирает деньги на покраску подъезда, но и может присудить вас к порке, тюрьме или огромному (для вас) штрафу. Эта аналогия шуточная, но только отчасти. В действительности всё было ещё хуже. Как писал Витте, если губернатор сегодня велит высечь крестьянина, то его будет судить Сенат, а когда крестьянина выпорет без всякой ссылки на закон волостной суд, "тёмная коллегия, иногда руководимая отребьем крестьянства", то это в порядке вещей. Другой наблюдатель отмечал, что полицейского исправника, допустившего малую часть того произвола, какой допускают волостные суды, отправили бы на каторгу.

Всевластие крестьянской общины над собственными членами, сохранявшееся со времён отмены крепостного права и до Столыпина - возможно, ключевая проблема поздней империи, которой уделяют до смешного мало внимания. Когда-нибудь мы про это поговорим подробно - и об альтернативном варианте отмены крепостного права, как раз предполагавшем создание обширной бюрократии.

думаю о том, что довольно долго и довольно часто меня воспринимали исключительно через то, как я выгляжу. в какой то момент, меня, кажется, стали все таки чаще воспринимать через то, что я делаю. поразительным открытием стало то, что одно не стоит больше, чем другое, да и что вообще в широком смысле эти две позиции приблизительно ничем не отличаются. восприятие через то, что ты делаешь, со стороны другого является не менее объективирующим, чем восприятие через условную красоту/сексуальность (до тех пор, пока между людьми не происходит сокрушительная близость, а я сейчас глубоко уверена, что такая близость может происходить и через тексты/лицо/искусство, просто это чудовищно редкая вещь). никакой сомнительный или не сомнительный талант или ум не принадлежит излучающему его человеку так же, как не принадлежит ему собственная красота. проглотить свой сомнительный или не сомнительный талант или ум невозможно так же, как невозможно проглотить собственную красоту или сексуальность. встреча с ними столь же невозможна. удивительно, насколько ничто из этого не составляет суть человеческого существа.
что до идентичностей, это по моему чувству вообще ничего не стоящая шелуха.
есть только душа. больше нет ничего.
у души нет я.
но у души есть горение и взлетание.
это особенно заметно, когда читаешь некрологи. большинство из них ничем абсолютно не отличаются от посмертных масок, последней попытки запечатлеть самое внешнее из того, что являл собой человек при жизни.
есть чудовищно редкие исключения, когда пишущему удается отпечатать место сгустка взлетающего вверх горения.
не сам сгусток. и в этом есть большое достоинство, нежность и уважение по отношению к ушедшему, — не пытаться ухватить сам сгусток.
я жива, но меня нет, и моего я нет. есть мое горение.
я не знаю, что такое «мое», но я знаю что прогорание наружу есть чудовищное немыслимое чудо.
все это сводит с ума

Однажды не поленюсь, и перепосчу, перепишу всё дорогое, что написала Варвара с самого истока, быть может горнего, а по-моему талого, бесполезной страсти.

Откликалась, дребезжит и будет сжимать меня до пулевого отверстия и впредь.

Думаю о служении прекрасной даме и часах, отмеряющих жизнь именами.

Быть может от того, что имя моё мне неизвестно. Есть только душа. А кто-то заметить, как и души нет.