В Обнинске выступил с докладом по своей работе о лейомиосаркоме матки.
Редкие опухоли — это всегда история не только про лечение, но и про стратегию принятия решений в условиях ограниченных данных.
Мы проанализировали путь 62 пациенток: от операции и адъювантной терапии до системного лечения, поздних линий и повторных операций при рецидиве.
Главный вывод — при таких заболеваниях особенно важно смотреть не на отдельный препарат, а на весь маршрут пациента.
Адъювантная терапия не дала убедительного выигрыша для всех пациенток, что еще раз напоминает: агрессивность опухоли сама по себе не означает необходимость “усилить лечение любой ценой”.
В первой линии наиболее интересный сигнал был в пользу комбинаций по сравнению с монотерапией доксорубицином. Это не повод менять стандарты по ретроспективным данным, но хороший пример того, как при редких опухолях приходится искать баланс между формальными рекомендациями и клинической логикой конкретной ситуации.
Отдельно интересен вопрос последовательности линий терапии. Пазопаниб в поздних линиях выглядел не хуже ряда стандартных опций, и это поднимает практический вопрос: всегда ли таргетная терапия должна оставаться “на потом”, особенно у пациенток, уставших от цитостатиков.
Очень показательной оказалась история с хирургией рецидивов. После корректного анализа эффект операции на отсрочку системной терапии исчезал, что, вероятно, отражает не пользу самой операции как таковой, а более благоприятную биологию болезни у тщательно отобранных пациенток.
Именно поэтому при редких саркомах (да и в целом при любых редких опухолях) критически важны правильная маршрутизация и обсуждение случаев в центрах с опытом. Здесь цена диагностической ошибки, неверной последовательности лечения или переоценки отдельных методов особенно высока.
Редкие опухоли — это всегда история не только про лечение, но и про стратегию принятия решений в условиях ограниченных данных.
Мы проанализировали путь 62 пациенток: от операции и адъювантной терапии до системного лечения, поздних линий и повторных операций при рецидиве.
Главный вывод — при таких заболеваниях особенно важно смотреть не на отдельный препарат, а на весь маршрут пациента.
Адъювантная терапия не дала убедительного выигрыша для всех пациенток, что еще раз напоминает: агрессивность опухоли сама по себе не означает необходимость “усилить лечение любой ценой”.
В первой линии наиболее интересный сигнал был в пользу комбинаций по сравнению с монотерапией доксорубицином. Это не повод менять стандарты по ретроспективным данным, но хороший пример того, как при редких опухолях приходится искать баланс между формальными рекомендациями и клинической логикой конкретной ситуации.
Отдельно интересен вопрос последовательности линий терапии. Пазопаниб в поздних линиях выглядел не хуже ряда стандартных опций, и это поднимает практический вопрос: всегда ли таргетная терапия должна оставаться “на потом”, особенно у пациенток, уставших от цитостатиков.
Очень показательной оказалась история с хирургией рецидивов. После корректного анализа эффект операции на отсрочку системной терапии исчезал, что, вероятно, отражает не пользу самой операции как таковой, а более благоприятную биологию болезни у тщательно отобранных пациенток.
Именно поэтому при редких саркомах (да и в целом при любых редких опухолях) критически важны правильная маршрутизация и обсуждение случаев в центрах с опытом. Здесь цена диагностической ошибки, неверной последовательности лечения или переоценки отдельных методов особенно высока.
Редкие опухоли редко дают врачу роскошь идеальной доказательной базы. Поэтому ключевым становится не “лечить агрессивнее”, а аккуратно интерпретировать данные, понимать ограничения ретроспективных наблюдений и выстраивать для пациентки максимально рациональный маршрут лечения.
❤31🔥10💯6
ASCO 2026: первые два дня без конфетти
Я бы не советовал читать ASCO как ленту “революция каждые 12 минут”.
Большая часть громких новостей живет по одному сценарию: сначала все радостно репостят график, потом кто-то смотрит дизайн, компаратор, популяцию, токсичность, и настроение становится взрослее.
Поэтому здесь не обзор всего главного. Скорее 6 историй, которые мне показались клинически вкусными: не обязательно самые шумные, но с нормальной мыслью внутри.
ЖКТ, рак молочной железы, рак легкого. С прикидкой, что из этого вообще может быть важно для России.
🫁 1. EGFR exon20ins НМРЛ: редкая мутация, которую больше нельзя лениво перекладывать на платину
LBA8500 / WU-KONG28
First-line sunvozertinib vs platinum-based chemotherapy in advanced NSCLC with EGFR exon 20 insertion mutations.
PFS больше 10 мес против 7.5 мес. ORR 58.9% против 31.1%. DOR 11.2 против 7.1 мес.
Это не самый незаметный абстракт, но он важен именно из-за клинической инерции.
EGFR exon20ins долго жил в голове как неприятный подтип: вроде EGFR, но не тот EGFR, на котором так красиво работают привычные EGFR-TKI. В итоге у части врачей включался простой режим: ну, значит, платина.
WU-KONG28 эту привычку довольно грубо подрезает.
Сунвозертиниб в первой линии дал более высокий ответ и более длинный PFS по сравнению с платиносодержащей химиотерапией. И это важно не потому, что прибавка PFS космическая. Она не космическая. Важно другое: пациент с EGFR exon20ins выходит из зоны “сложный молекулярный остаток, лечим как получится” в зону нормальной таргетной маршрутизации.
Но восторг надо держать на короткой ноге.
OS пока не выглядит как главный аргумент, кроссовер из химиотерапевтической группы будет мешать чистой оценке общей выживаемости, а сам выигрыш по PFS не превращает это в чудо-препарат. Это аккуратный, но важный шаг: если ты нашел exon20ins, у тебя появляется более осмысленная первая линия.
Для России главный вопрос даже не в самом сунвозертинибе. Главный вопрос скучнее и больнее: мы вообще всем нормально ищем EGFR exon20ins?
Без расширенного молекулярного тестирования это исследование остается красивой историей для конференции. С нормальным NGS оно становится аргументом, почему ответа “аденокарцинома легкого, EGFR отрицательный по частым мутациям” уже недостаточно.
🫁 2. ALCHEMIST EA5142: отрицательное исследование, которое стоит прочитать всем любителям “добавим иммунотерапию на всякий случай”
Abstract 8000 / ALCHEMIST EA5142
Adjuvant nivolumab vs observation after surgery and adjuvant chemotherapy in resected EGFR/ALK wild-type NSCLC.
Median DFS 71.3 мес против 68.8 мес. HR 0.97. В PD-L1 high тоже без явной победы.
Вот это, на мой взгляд, один из самых полезных сюжетов ASCO.
Не потому что он позитивный. А потому что отрезвляющий.
Взяли пациентов с резецированным НМРЛ без EGFR/ALK, после операции и адъювантной химиотерапии. Дальше - nivolumab или наблюдение.
И ничего драматически хорошего не случилось.
DFS практически одинаковая. Даже в PD-L1 high популяции не видно такого эффекта, после которого хочется хлопнуть по столу и сказать: да, вот оно.
Почему это важно?
Потому что в раннем раке легкого сейчас легко заразиться логикой: если иммунотерапия работает в распространенном процессе, если работает в периоперационном подходе, если везде красивые кривые, то давайте еще и после всего добавим PD-1.
Но биология не обязана подчиняться нашему желанию усилить лечение. После удаления опухоли иммунной системе может банально не хватать антигенного стимула. Это возможное объяснение, почему неоадъювантные и периоперационные подходы выглядят интереснее, чем поздняя попытка “долить” иммунотерапию после хирургии и химии.
Для России это очень практичная история.
Дорогой препарат, введенный в неправильном месте, не делает вклад в современную онкологию. Он становится дорогой тревогой.
ALCHEMIST не отменяет иммунотерапию в раннем НМРЛ. Но хорошо бьет по привычке экстраполировать все подряд. Особенно там, где хочется сказать пациенту: ну давайте еще что-нибудь сделаем, чтобы было спокойнее.
Спокойнее врачу - не всегда лучше пациенту.
🫁 3.
Я бы не советовал читать ASCO как ленту “революция каждые 12 минут”.
Большая часть громких новостей живет по одному сценарию: сначала все радостно репостят график, потом кто-то смотрит дизайн, компаратор, популяцию, токсичность, и настроение становится взрослее.
Поэтому здесь не обзор всего главного. Скорее 6 историй, которые мне показались клинически вкусными: не обязательно самые шумные, но с нормальной мыслью внутри.
ЖКТ, рак молочной железы, рак легкого. С прикидкой, что из этого вообще может быть важно для России.
🫁 1. EGFR exon20ins НМРЛ: редкая мутация, которую больше нельзя лениво перекладывать на платину
LBA8500 / WU-KONG28
First-line sunvozertinib vs platinum-based chemotherapy in advanced NSCLC with EGFR exon 20 insertion mutations.
PFS больше 10 мес против 7.5 мес. ORR 58.9% против 31.1%. DOR 11.2 против 7.1 мес.
Это не самый незаметный абстракт, но он важен именно из-за клинической инерции.
EGFR exon20ins долго жил в голове как неприятный подтип: вроде EGFR, но не тот EGFR, на котором так красиво работают привычные EGFR-TKI. В итоге у части врачей включался простой режим: ну, значит, платина.
WU-KONG28 эту привычку довольно грубо подрезает.
Сунвозертиниб в первой линии дал более высокий ответ и более длинный PFS по сравнению с платиносодержащей химиотерапией. И это важно не потому, что прибавка PFS космическая. Она не космическая. Важно другое: пациент с EGFR exon20ins выходит из зоны “сложный молекулярный остаток, лечим как получится” в зону нормальной таргетной маршрутизации.
Но восторг надо держать на короткой ноге.
OS пока не выглядит как главный аргумент, кроссовер из химиотерапевтической группы будет мешать чистой оценке общей выживаемости, а сам выигрыш по PFS не превращает это в чудо-препарат. Это аккуратный, но важный шаг: если ты нашел exon20ins, у тебя появляется более осмысленная первая линия.
Для России главный вопрос даже не в самом сунвозертинибе. Главный вопрос скучнее и больнее: мы вообще всем нормально ищем EGFR exon20ins?
Без расширенного молекулярного тестирования это исследование остается красивой историей для конференции. С нормальным NGS оно становится аргументом, почему ответа “аденокарцинома легкого, EGFR отрицательный по частым мутациям” уже недостаточно.
🫁 2. ALCHEMIST EA5142: отрицательное исследование, которое стоит прочитать всем любителям “добавим иммунотерапию на всякий случай”
Abstract 8000 / ALCHEMIST EA5142
Adjuvant nivolumab vs observation after surgery and adjuvant chemotherapy in resected EGFR/ALK wild-type NSCLC.
Median DFS 71.3 мес против 68.8 мес. HR 0.97. В PD-L1 high тоже без явной победы.
Вот это, на мой взгляд, один из самых полезных сюжетов ASCO.
Не потому что он позитивный. А потому что отрезвляющий.
Взяли пациентов с резецированным НМРЛ без EGFR/ALK, после операции и адъювантной химиотерапии. Дальше - nivolumab или наблюдение.
И ничего драматически хорошего не случилось.
DFS практически одинаковая. Даже в PD-L1 high популяции не видно такого эффекта, после которого хочется хлопнуть по столу и сказать: да, вот оно.
Почему это важно?
Потому что в раннем раке легкого сейчас легко заразиться логикой: если иммунотерапия работает в распространенном процессе, если работает в периоперационном подходе, если везде красивые кривые, то давайте еще и после всего добавим PD-1.
Но биология не обязана подчиняться нашему желанию усилить лечение. После удаления опухоли иммунной системе может банально не хватать антигенного стимула. Это возможное объяснение, почему неоадъювантные и периоперационные подходы выглядят интереснее, чем поздняя попытка “долить” иммунотерапию после хирургии и химии.
Для России это очень практичная история.
Дорогой препарат, введенный в неправильном месте, не делает вклад в современную онкологию. Он становится дорогой тревогой.
ALCHEMIST не отменяет иммунотерапию в раннем НМРЛ. Но хорошо бьет по привычке экстраполировать все подряд. Особенно там, где хочется сказать пациенту: ну давайте еще что-нибудь сделаем, чтобы было спокойнее.
Спокойнее врачу - не всегда лучше пациенту.
🫁 3.
❤3🔥2
FLAME: ctDNA как ранний маркер, кому одного осимертиниба может быть мало
LBA101 / FLAME
Osimertinib ± carboplatin/pemetrexed in EGFR-mutated advanced NSCLC with persistent ctDNA after 3 weeks of osimertinib.
PFS 23.1 мес против 12.7 мес. HR 0.53. ORR 50% против 35%. Grade ≥3 TRAE: 65% против 10%.
Вот это мне гораздо интереснее, чем очередной сюжет “давайте всем добавим химию к таргету”.
Идея нормальная: не усиливать всех подряд, а поймать тех, у кого болезнь молекулярно не выключилась после первых недель лечения.
В FLAME брали пациентов с распространенным EGFR-mutated НМРЛ, начинали осимертиниб, через 3 недели смотрели ctDNA. Если EGFR-мутация в плазме сохранялась, пациента рандомизировали на продолжение осимертиниба или осимертиниб плюс carboplatin/pemetrexed.
И вот у этой группы высокого риска комбинация дала PFS 23.1 месяца против 12.7 месяца.
Сама мысль сильная.
Не клиника догоняет молекулярную неудачу через полгода, когда выросли очаги. А молекулярный сигнал через 3 недели говорит: пациент, похоже, не так хорошо отвечает, как нам хочется. Может быть, его надо усиливать сейчас.
Но есть большое но.
Это фаза II. Всего 80 пациентов. Investigator-assessed PFS. И токсичность совсем не декоративная: grade ≥3 нежелательные явления 65% против 10%. Цена за выигрыш высокая.
Поэтому я бы не делал вывод, что всем ctDNA-positive пациентам через 3 недели надо срочно добавлять химию.
Но как концепция это важный поворот.
Будущая онкология, видимо, будет меньше лечить по принципу “первый контроль через 2-3 месяца, там посмотрим”. Она будет пытаться понять раньше, у кого терапия реально подавила болезнь, а у кого просто создала видимость спокойствия.
Для России пока это не завтра. Нужны доступные, быстрые и воспроизводимые ctDNA-тесты, понятные пороги, маршрутизация и готовность объяснять пациенту, почему по анализу крови мы меняем интенсивность лечения.
Но направление очень правильное.
🍽 4. ACT-GI: тромбоцитопения как причина, почему хорошая схема разваливается на практике
Abstract 3580 / ACT-GI
Avatrombopag for chemotherapy-induced thrombocytopenia in gastrointestinal cancers.
65% против 17% достигли восстановления тромбоцитов за 2 недели и удержали их через следующий цикл.
Это не sexy oncology. Зато очень реальная ситуация.
В клинических исследованиях схемы выглядят аккуратно: цикл, доза, интервал, контроль. В жизни все часто ломается об обычные вещи: тромбоциты упали, цикл перенесли, дозу снизили, пациент вылетел из темпа, дальше уже лечим не так, как планировали.
ACT-GI смотрел аватромбопаг у пациентов с опухолями ЖКТ и химиоиндуцированной тромбоцитопенией. Препарат пероральный, уже знакомый по другим показаниям, здесь его проверяли как способ быстрее восстановить тромбоциты и удержать пациента на химиотерапии.
На промежуточном анализе результат выглядел прилично: 65% против 17% достигли обеих целей - восстановление тромбоцитов в течение 2 недель и сохранение через следующий цикл.
Почему это стоит внимания?
Потому что в России мы часто обсуждаем новые молекулы, но гораздо реже обсуждаем банальное сохранение дозоинтенсивности. Особенно в ЖКТ, где FOLFOX, FOLFIRINOX, гемцитабиновые режимы, платина и вся эта красота быстро становится не такой красивой, если пациент начинает сыпаться по крови.
Но здесь тоже без фанфар.
Исследование маленькое. Планировали 40 пациентов, остановились на промежуточном анализе после 23. Это не survival endpoint. Это supportive care endpoint. Нужны более крупные данные, безопасность, понимание тромботических рисков, нормальный отбор пациентов.
И еще важно: нельзя превращать поддержку тромбоцитов в религию дозоинтенсивности любой ценой.
Иногда надо спасать схему. Иногда надо признать, что пациенту схема не подходит.
🎀 5. HR+/HER2- РМЖ и CDK4/6: кто прогрессирует слишком рано, пока мы говорим “стандарт первой линии”
Flatiron / ML model in HR+/HER2- metastatic breast cancer
Prediction of progression within 12 months on first-line CDK4/6 inhibitors using real-world EHR data.
Более 10 800 пациентов. Рутинные клинические, лабораторные и молекулярные данные.
LBA101 / FLAME
Osimertinib ± carboplatin/pemetrexed in EGFR-mutated advanced NSCLC with persistent ctDNA after 3 weeks of osimertinib.
PFS 23.1 мес против 12.7 мес. HR 0.53. ORR 50% против 35%. Grade ≥3 TRAE: 65% против 10%.
Вот это мне гораздо интереснее, чем очередной сюжет “давайте всем добавим химию к таргету”.
Идея нормальная: не усиливать всех подряд, а поймать тех, у кого болезнь молекулярно не выключилась после первых недель лечения.
В FLAME брали пациентов с распространенным EGFR-mutated НМРЛ, начинали осимертиниб, через 3 недели смотрели ctDNA. Если EGFR-мутация в плазме сохранялась, пациента рандомизировали на продолжение осимертиниба или осимертиниб плюс carboplatin/pemetrexed.
И вот у этой группы высокого риска комбинация дала PFS 23.1 месяца против 12.7 месяца.
Сама мысль сильная.
Не клиника догоняет молекулярную неудачу через полгода, когда выросли очаги. А молекулярный сигнал через 3 недели говорит: пациент, похоже, не так хорошо отвечает, как нам хочется. Может быть, его надо усиливать сейчас.
Но есть большое но.
Это фаза II. Всего 80 пациентов. Investigator-assessed PFS. И токсичность совсем не декоративная: grade ≥3 нежелательные явления 65% против 10%. Цена за выигрыш высокая.
Поэтому я бы не делал вывод, что всем ctDNA-positive пациентам через 3 недели надо срочно добавлять химию.
Но как концепция это важный поворот.
Будущая онкология, видимо, будет меньше лечить по принципу “первый контроль через 2-3 месяца, там посмотрим”. Она будет пытаться понять раньше, у кого терапия реально подавила болезнь, а у кого просто создала видимость спокойствия.
Для России пока это не завтра. Нужны доступные, быстрые и воспроизводимые ctDNA-тесты, понятные пороги, маршрутизация и готовность объяснять пациенту, почему по анализу крови мы меняем интенсивность лечения.
Но направление очень правильное.
🍽 4. ACT-GI: тромбоцитопения как причина, почему хорошая схема разваливается на практике
Abstract 3580 / ACT-GI
Avatrombopag for chemotherapy-induced thrombocytopenia in gastrointestinal cancers.
65% против 17% достигли восстановления тромбоцитов за 2 недели и удержали их через следующий цикл.
Это не sexy oncology. Зато очень реальная ситуация.
В клинических исследованиях схемы выглядят аккуратно: цикл, доза, интервал, контроль. В жизни все часто ломается об обычные вещи: тромбоциты упали, цикл перенесли, дозу снизили, пациент вылетел из темпа, дальше уже лечим не так, как планировали.
ACT-GI смотрел аватромбопаг у пациентов с опухолями ЖКТ и химиоиндуцированной тромбоцитопенией. Препарат пероральный, уже знакомый по другим показаниям, здесь его проверяли как способ быстрее восстановить тромбоциты и удержать пациента на химиотерапии.
На промежуточном анализе результат выглядел прилично: 65% против 17% достигли обеих целей - восстановление тромбоцитов в течение 2 недель и сохранение через следующий цикл.
Почему это стоит внимания?
Потому что в России мы часто обсуждаем новые молекулы, но гораздо реже обсуждаем банальное сохранение дозоинтенсивности. Особенно в ЖКТ, где FOLFOX, FOLFIRINOX, гемцитабиновые режимы, платина и вся эта красота быстро становится не такой красивой, если пациент начинает сыпаться по крови.
Но здесь тоже без фанфар.
Исследование маленькое. Планировали 40 пациентов, остановились на промежуточном анализе после 23. Это не survival endpoint. Это supportive care endpoint. Нужны более крупные данные, безопасность, понимание тромботических рисков, нормальный отбор пациентов.
И еще важно: нельзя превращать поддержку тромбоцитов в религию дозоинтенсивности любой ценой.
Иногда надо спасать схему. Иногда надо признать, что пациенту схема не подходит.
🎀 5. HR+/HER2- РМЖ и CDK4/6: кто прогрессирует слишком рано, пока мы говорим “стандарт первой линии”
Flatiron / ML model in HR+/HER2- metastatic breast cancer
Prediction of progression within 12 months on first-line CDK4/6 inhibitors using real-world EHR data.
Более 10 800 пациентов. Рутинные клинические, лабораторные и молекулярные данные.
Модель выделяла группы с разным риском раннего прогрессирования.
Вот это не новость для вечернего хайпа. Но для врача и человека, который работает с медицинским AI, очень любопытно.
CDK4/6 ингибиторы в HR+/HER2- метастатическом РМЖ стали настолько нормой, что иногда мозг сам ленится: первая линия понятна, эндокринотерапия плюс CDK4/6, дальше посмотрим.
Но в реальной практике есть пациенты, которые прогрессируют в первый год. И вот они клинически самые неприятные. Ты вроде дал стандарт. Все сделал правильно. А болезнь повела себя агрессивнее, чем ожидалось.
Flatiron показал ML-модель на большой real-world базе: более 10 800 пациентов с HR+/HER2- мРМЖ, получавших CDK4/6 inhibitors в первой линии. Модель пыталась предсказать прогрессирование в первые 12 месяцев, используя обычные данные из электронной истории болезни: возраст, клинику, лабораторные показатели, мутации, распространенность болезни.
Среди факторов риска всплывали вещи, которые клинически звучат правдоподобно: de novo stage IV, высокая опухолевая нагрузка, нарушения печеночных тестов, BRCA/ESR1/AKT, короткий интервал от диагноза метастатической болезни.
Мне здесь нравится не то, что “ИИ предсказал”. Мне нравится, что вопрос поставлен правильно.
Нам не хватает инструментов, которые заранее говорят: вот этот пациент формально подходит под стандарт, но биологически может оказаться ранним прогрессором. Может быть, именно его надо плотнее мониторировать, раньше делать ctDNA, думать о клиническом исследовании, не расслабляться после назначения красивой первой линии.
Но пока это не инструмент для выбора терапии.
Это ретроспективная real-world модель. Американские электронные данные. Риск мусора в данных, смещения, неполных полей, странной кодировки прогрессирования и всех радостей реальной онкологической информатики.
Для России вывод даже шире.
Хотите медицинский AI в онкологии? Сначала сделайте данные, на которых не стыдно учить модель.
Структурированные стадии. Линии терапии. Даты прогрессирования. Молекулярные результаты. Причины смены лечения. Лабы. Ответы. Токсичность.
Без этого любой “предиктивный AI” превращается в красивую презентацию с грязной табличкой внутри.
🧬 6. GLP-1 и риск метастатического прогрессирования: очень опасный абстракт для людей
Abstract 3143
GLP-1 receptor agonists and metastatic progression in obesity-related cancers.
12 112 propensity-matched пациентов с ранними стадиями obesity-related cancers.
NSCLC: 10% против 22%. РМЖ: 10% против 20%. КРР: 13% против 22%. ГЦК: 19% против 28%.
Этот абстракт надо держать за воротник. Потому что интернет очень быстро превратит его в фразу уровня: Оземпик снижает метастазы.
А это пока не так.
Что сделали?
Взяли real-world данные пациентов с ранними стадиями опухолей, ассоциированных с ожирением: рак молочной железы, НМРЛ, колоректальный рак, ГЦК и другие. Сравнили пациентов, которым после диагноза назначали GLP-1 receptor agonists, с пациентами на DPP-4 inhibitors.
После мэтчинга увидели меньше переходов в IV стадию в нескольких опухолях. Цифры выглядят вкусно: при НМРЛ 10% против 22%, при РМЖ 10% против 20%, при КРР 13% против 22%, при ГЦК 19% против 28%.
И вот тут очень хочется сделать красивый пост про онкометаболизм, ожирение, инсулинорезистентность и новую эру профилактики прогрессирования.
Сделать можно. Но осторожно.
Потому что это observational data. Даже с propensity matching. А значит, рядом ходят конфаундинги, indication bias, различия в доступе к медицине, массе тела, диабете, наблюдении, образе жизни, частоте обследований, качестве стадирования и еще куча факторов, которые могут делать вид, что это эффект препарата.
Поэтому вывод не такой: назначаем GLP-1 пациентам с раком, чтобы не было метастазов.
Нормальный вывод другой: онкометаболизм становится слишком интересным, чтобы оставлять его на уровне разговоров про “пациенту надо похудеть”.
Если у пациента есть ожирение, диабет, метаболический синдром и онкологический диагноз, это уже не фон. Это часть биологического и клинического контекста.
Вот это не новость для вечернего хайпа. Но для врача и человека, который работает с медицинским AI, очень любопытно.
CDK4/6 ингибиторы в HR+/HER2- метастатическом РМЖ стали настолько нормой, что иногда мозг сам ленится: первая линия понятна, эндокринотерапия плюс CDK4/6, дальше посмотрим.
Но в реальной практике есть пациенты, которые прогрессируют в первый год. И вот они клинически самые неприятные. Ты вроде дал стандарт. Все сделал правильно. А болезнь повела себя агрессивнее, чем ожидалось.
Flatiron показал ML-модель на большой real-world базе: более 10 800 пациентов с HR+/HER2- мРМЖ, получавших CDK4/6 inhibitors в первой линии. Модель пыталась предсказать прогрессирование в первые 12 месяцев, используя обычные данные из электронной истории болезни: возраст, клинику, лабораторные показатели, мутации, распространенность болезни.
Среди факторов риска всплывали вещи, которые клинически звучат правдоподобно: de novo stage IV, высокая опухолевая нагрузка, нарушения печеночных тестов, BRCA/ESR1/AKT, короткий интервал от диагноза метастатической болезни.
Мне здесь нравится не то, что “ИИ предсказал”. Мне нравится, что вопрос поставлен правильно.
Нам не хватает инструментов, которые заранее говорят: вот этот пациент формально подходит под стандарт, но биологически может оказаться ранним прогрессором. Может быть, именно его надо плотнее мониторировать, раньше делать ctDNA, думать о клиническом исследовании, не расслабляться после назначения красивой первой линии.
Но пока это не инструмент для выбора терапии.
Это ретроспективная real-world модель. Американские электронные данные. Риск мусора в данных, смещения, неполных полей, странной кодировки прогрессирования и всех радостей реальной онкологической информатики.
Для России вывод даже шире.
Хотите медицинский AI в онкологии? Сначала сделайте данные, на которых не стыдно учить модель.
Структурированные стадии. Линии терапии. Даты прогрессирования. Молекулярные результаты. Причины смены лечения. Лабы. Ответы. Токсичность.
Без этого любой “предиктивный AI” превращается в красивую презентацию с грязной табличкой внутри.
🧬 6. GLP-1 и риск метастатического прогрессирования: очень опасный абстракт для людей
Abstract 3143
GLP-1 receptor agonists and metastatic progression in obesity-related cancers.
12 112 propensity-matched пациентов с ранними стадиями obesity-related cancers.
NSCLC: 10% против 22%. РМЖ: 10% против 20%. КРР: 13% против 22%. ГЦК: 19% против 28%.
Этот абстракт надо держать за воротник. Потому что интернет очень быстро превратит его в фразу уровня: Оземпик снижает метастазы.
А это пока не так.
Что сделали?
Взяли real-world данные пациентов с ранними стадиями опухолей, ассоциированных с ожирением: рак молочной железы, НМРЛ, колоректальный рак, ГЦК и другие. Сравнили пациентов, которым после диагноза назначали GLP-1 receptor agonists, с пациентами на DPP-4 inhibitors.
После мэтчинга увидели меньше переходов в IV стадию в нескольких опухолях. Цифры выглядят вкусно: при НМРЛ 10% против 22%, при РМЖ 10% против 20%, при КРР 13% против 22%, при ГЦК 19% против 28%.
И вот тут очень хочется сделать красивый пост про онкометаболизм, ожирение, инсулинорезистентность и новую эру профилактики прогрессирования.
Сделать можно. Но осторожно.
Потому что это observational data. Даже с propensity matching. А значит, рядом ходят конфаундинги, indication bias, различия в доступе к медицине, массе тела, диабете, наблюдении, образе жизни, частоте обследований, качестве стадирования и еще куча факторов, которые могут делать вид, что это эффект препарата.
Поэтому вывод не такой: назначаем GLP-1 пациентам с раком, чтобы не было метастазов.
Нормальный вывод другой: онкометаболизм становится слишком интересным, чтобы оставлять его на уровне разговоров про “пациенту надо похудеть”.
Если у пациента есть ожирение, диабет, метаболический синдром и онкологический диагноз, это уже не фон. Это часть биологического и клинического контекста.
❤🔥3❤1👏1
Для России это может быть очень применимо, но не как онкологическое назначение GLP-1. Пока нет.
Применимость другая: перестать воспринимать вес, диабет и метаболическое здоровье как второстепенные вещи в онкологии. Особенно в РМЖ, КРР, ГЦК и раке легкого, где коморбидность часто напрямую влияет на лечение, токсичность, операции, реабилитацию и прогноз.
Применимость другая: перестать воспринимать вес, диабет и метаболическое здоровье как второстепенные вещи в онкологии. Особенно в РМЖ, КРР, ГЦК и раке легкого, где коморбидность часто напрямую влияет на лечение, токсичность, операции, реабилитацию и прогноз.
❤🔥2❤1
Инсайт между строк по ASCO 2026: мы начинаем лечить вероятность
После первых дней ASCO у меня сложилось ощущение, что главный сюжет конгресса не в очередном новом препарате.
Хотя препараты были. И некоторые очень серьезные.
Но если смотреть не на заголовки, а на общий вид, ASCO 2026 показывает другое: онкология все больше уходит из мира видимой опухоли в мир сигналов.
Молекулярный сигнал.
Геномный риск.
ctDNA.
Ранний радиомный паттерн.
Кровяной тест до симптомов.
Биомаркер после операции.
Real-world ассоциация.
Модель, которая пытается предсказать плохой сценарий заранее.
Мы все чаще пытаемся поймать не болезнь как факт, а вероятность будущей болезни.
И это одновременно очень круто и очень опасно.
Раньше логика была грубее, но понятнее: есть опухоль, есть стадия, есть лечение, есть ответ. Сейчас мы все чаще стоим перед пациентом и говорим не “мы видим опухоль”, а:
Это новая медицина. Но это и новая зона тревоги.
Потому что сигнал еще не всегда равен болезни.
Риск еще не всегда равен необходимости лечения.
Более раннее обнаружение еще не всегда равно спасенной жизни.
А красивая биология еще не всегда равна клинической пользе.
NHS-Galleri здесь очень символичная история.
Огромное исследование, больше 142 тысяч бессимптомных людей, идея почти сказочная: один анализ крови, десятки опухолей, ловим рак до того, как он стал клинической катастрофой.
И что получили?
Первичная конечная точка по снижению III/IV стадий не достигнута. При этом есть интересные вторичные сигналы, особенно по снижению IV стадии. То есть тест не провалился как идея, но и не получил право завтра стать массовым скринингом.
Здесь легко ошибиться в обе стороны. Циник скажет: жидкостные биопсии для скрининга не работают. Фанат скажет: какая разница на primary endpoint, смотрите, IV стадий меньше.
Оба торопятся.
Нормальный вывод скучнее: раннее выявление должно доказывать не только то, что оно находит рак раньше. Оно должно доказывать, что это реально улучшает исходы, не перегружает систему ложными тревогами и не превращает здоровых людей в пациентов с бесконечной диагностикой.
Похожая история, но с другой стороны, в OPTIMA.
Там геномный тест помогает части пациенток с ER+/HER2- ранним РМЖ избежать химиотерапии без ухудшения 5-летней cancer-free survival. Здесь биология используется не для того, чтобы добавить лечение, а чтобы его убрать.
И это мне нравится особенно.
Современная онкология психологически тянет врача в сторону эскалации: добавить препарат, продлить терапию, подстраховаться. А OPTIMA напоминает: персонализированная медицина не обязана быть медициной “еще плюс одна молекула”. Иногда это медицина “не трогай пациента лишний раз”.
Но и здесь геномный тест не магический амулет. Это конкретная популяция, конкретный тест, конкретный горизонт наблюдения. Для люминального РМЖ 5 лет - важная, но не последняя глава книги.
LIBRETTO-432 в раннем RET-положительном НМРЛ добавляет еще один слой.
Таргетная терапия все глубже заходит в curative-intent пространство. Уже не только метастатическая болезнь. Теперь вопрос такой: если мы нашли RET фузию после операции или радикального лечения, можем ли мы заранее снизить риск рецидива адъювантным селперкатинибом?
Биологически красиво. Системно сложно.
Это требует другого отношения к раннему раку легкого: не “прооперировали, гистология, адъювант по стадии”, а полноценное молекулярное профилирование уже в ранних стадиях.
И снова мы лечим не видимую болезнь, а риск, который предсказывает молекулярная архитектура опухоли.
Но надо честно спросить: мы предотвращаем смерть или откладываем событие? EFS уже достаточно, чтобы менять подход, или нужна OS? Как долго лечить? Что будет с резистентностью, ценой и доступом к тесту?
После первых дней ASCO у меня сложилось ощущение, что главный сюжет конгресса не в очередном новом препарате.
Хотя препараты были. И некоторые очень серьезные.
Но если смотреть не на заголовки, а на общий вид, ASCO 2026 показывает другое: онкология все больше уходит из мира видимой опухоли в мир сигналов.
Молекулярный сигнал.
Геномный риск.
ctDNA.
Ранний радиомный паттерн.
Кровяной тест до симптомов.
Биомаркер после операции.
Real-world ассоциация.
Модель, которая пытается предсказать плохой сценарий заранее.
Мы все чаще пытаемся поймать не болезнь как факт, а вероятность будущей болезни.
И это одновременно очень круто и очень опасно.
Раньше логика была грубее, но понятнее: есть опухоль, есть стадия, есть лечение, есть ответ. Сейчас мы все чаще стоим перед пациентом и говорим не “мы видим опухоль”, а:
у вас есть молекулярный признак, который повышает риск;
геномный профиль, который говорит, что химиотерапия, возможно, не нужна;
жидкостный сигнал, который может означать ранний рецидив;
тест, который, возможно, поймал рак раньше симптомов;
биология опухоли, из-за которой стандарт может сработать хуже.
Это новая медицина. Но это и новая зона тревоги.
Потому что сигнал еще не всегда равен болезни.
Риск еще не всегда равен необходимости лечения.
Более раннее обнаружение еще не всегда равно спасенной жизни.
А красивая биология еще не всегда равна клинической пользе.
NHS-Galleri здесь очень символичная история.
Огромное исследование, больше 142 тысяч бессимптомных людей, идея почти сказочная: один анализ крови, десятки опухолей, ловим рак до того, как он стал клинической катастрофой.
И что получили?
Первичная конечная точка по снижению III/IV стадий не достигнута. При этом есть интересные вторичные сигналы, особенно по снижению IV стадии. То есть тест не провалился как идея, но и не получил право завтра стать массовым скринингом.
Здесь легко ошибиться в обе стороны. Циник скажет: жидкостные биопсии для скрининга не работают. Фанат скажет: какая разница на primary endpoint, смотрите, IV стадий меньше.
Оба торопятся.
Нормальный вывод скучнее: раннее выявление должно доказывать не только то, что оно находит рак раньше. Оно должно доказывать, что это реально улучшает исходы, не перегружает систему ложными тревогами и не превращает здоровых людей в пациентов с бесконечной диагностикой.
Похожая история, но с другой стороны, в OPTIMA.
Там геномный тест помогает части пациенток с ER+/HER2- ранним РМЖ избежать химиотерапии без ухудшения 5-летней cancer-free survival. Здесь биология используется не для того, чтобы добавить лечение, а чтобы его убрать.
И это мне нравится особенно.
Современная онкология психологически тянет врача в сторону эскалации: добавить препарат, продлить терапию, подстраховаться. А OPTIMA напоминает: персонализированная медицина не обязана быть медициной “еще плюс одна молекула”. Иногда это медицина “не трогай пациента лишний раз”.
Но и здесь геномный тест не магический амулет. Это конкретная популяция, конкретный тест, конкретный горизонт наблюдения. Для люминального РМЖ 5 лет - важная, но не последняя глава книги.
LIBRETTO-432 в раннем RET-положительном НМРЛ добавляет еще один слой.
Таргетная терапия все глубже заходит в curative-intent пространство. Уже не только метастатическая болезнь. Теперь вопрос такой: если мы нашли RET фузию после операции или радикального лечения, можем ли мы заранее снизить риск рецидива адъювантным селперкатинибом?
Биологически красиво. Системно сложно.
Это требует другого отношения к раннему раку легкого: не “прооперировали, гистология, адъювант по стадии”, а полноценное молекулярное профилирование уже в ранних стадиях.
И снова мы лечим не видимую болезнь, а риск, который предсказывает молекулярная архитектура опухоли.
Но надо честно спросить: мы предотвращаем смерть или откладываем событие? EFS уже достаточно, чтобы менять подход, или нужна OS? Как долго лечить? Что будет с резистентностью, ценой и доступом к тесту?
❤4
На этом фоне интересно смотрится дараксонрасиб при метастатическом раке поджелудочной.
Там как раз классическая онкологическая радость: видимая тяжелая болезнь, плохой прогноз, RAS как давняя мечта, и сильный OS-сигнал. Медиана общей выживаемости 13.2 месяца против 6.7 месяца на химиотерапии в ранее леченном метастатическом PDAC - это можно назвать началом прорыва.
Но даже это не просто “ура, новая таблетка”. Это вопрос RAS-биологии, мутационного ландшафта, последовательности лечения, токсичности, регистрации, цены и того, как быстро такая опция доедет до пациента, у которого рак поджелудочной часто не дает времени на бюрократию.
С real-world и обсервационными данными тоже сложно.
Большие базы, красивые ассоциации, быстрые выводы. Это нужно, потому что РКИ не ответят на все вопросы. Но большие данные не делают исследование автоматически большим по смыслу. Иногда они просто очень уверенно находят слабую причинно-следственную иллюзию.
История с GLP-1 и онкологическими исходами как раз из этой зоны. Интересно, биологически правдоподобно, надо изучать дальше. Но нельзя превращать propensity-matched real-world сигнал в терапевтическую рекомендацию. Иначе мы начнем лечить не пациента, а статистическую тень в базе данных.
Вот тут, кажется, и сидит главный вывод.
ASCO 2026 показывает, что новая онкология будет жить не только в вопросе “какой препарат эффективнее”.
Она будет жить в вопросе:
какой сигнал уже достаточно надежен, чтобы по нему действовать?
Мы будем жить в мире, где сигналов станет намного больше, чем готовых ответов.
И врач, который просто радуется каждому новому сигналу, будет опасен.
Можно начать лечить слишком рано. Лечить слишком долго. Лечить не того. Отменить нужное лечение из-за неверно понятого низкого риска. Нагрузить систему диагностикой, которая не снижает смертность. Принять surrogate endpoint за спасенную жизнь. Перепутать биологическую элегантность с клинической пользой.
Для России это особенно важно.
У нас часто нет роскоши ошибаться красиво. Если мы вводим дорогую технологию, тест или препарат, они должны попадать не просто в рекомендацию, а в реальную маршрутизацию: кто тестирует, за чей счет, за сколько дней, кто интерпретирует, что делать с положительным результатом, куда отправить пациента, чем лечить, как контролировать токсичность, как не утопить систему в тревожных находках.
Иначе новая онкология превращается в красивый импортированный шум.
Мой главный вывод по ASCO 2026 такой:
Там как раз классическая онкологическая радость: видимая тяжелая болезнь, плохой прогноз, RAS как давняя мечта, и сильный OS-сигнал. Медиана общей выживаемости 13.2 месяца против 6.7 месяца на химиотерапии в ранее леченном метастатическом PDAC - это можно назвать началом прорыва.
Но даже это не просто “ура, новая таблетка”. Это вопрос RAS-биологии, мутационного ландшафта, последовательности лечения, токсичности, регистрации, цены и того, как быстро такая опция доедет до пациента, у которого рак поджелудочной часто не дает времени на бюрократию.
С real-world и обсервационными данными тоже сложно.
Большие базы, красивые ассоциации, быстрые выводы. Это нужно, потому что РКИ не ответят на все вопросы. Но большие данные не делают исследование автоматически большим по смыслу. Иногда они просто очень уверенно находят слабую причинно-следственную иллюзию.
История с GLP-1 и онкологическими исходами как раз из этой зоны. Интересно, биологически правдоподобно, надо изучать дальше. Но нельзя превращать propensity-matched real-world сигнал в терапевтическую рекомендацию. Иначе мы начнем лечить не пациента, а статистическую тень в базе данных.
Вот тут, кажется, и сидит главный вывод.
ASCO 2026 показывает, что новая онкология будет жить не только в вопросе “какой препарат эффективнее”.
Она будет жить в вопросе:
какой сигнал уже достаточно надежен, чтобы по нему действовать?
Когда ctDNA достаточно, чтобы усилить лечение?
Когда геномный тест достаточно надежен, чтобы убрать химиотерапию?
Когда жидкостная биопсия достаточно доказана, чтобы стать скринингом?
Когда EFS в адъюванте достаточно зрелый, чтобы менять стандарт?
Когда real-world ассоциация достаточна для запуска нового трайла, но еще недостаточна для практики?
Мы будем жить в мире, где сигналов станет намного больше, чем готовых ответов.
И врач, который просто радуется каждому новому сигналу, будет опасен.
Можно начать лечить слишком рано. Лечить слишком долго. Лечить не того. Отменить нужное лечение из-за неверно понятого низкого риска. Нагрузить систему диагностикой, которая не снижает смертность. Принять surrogate endpoint за спасенную жизнь. Перепутать биологическую элегантность с клинической пользой.
Для России это особенно важно.
У нас часто нет роскоши ошибаться красиво. Если мы вводим дорогую технологию, тест или препарат, они должны попадать не просто в рекомендацию, а в реальную маршрутизацию: кто тестирует, за чей счет, за сколько дней, кто интерпретирует, что делать с положительным результатом, куда отправить пациента, чем лечить, как контролировать токсичность, как не утопить систему в тревожных находках.
Иначе новая онкология превращается в красивый импортированный шум.
Мой главный вывод по ASCO 2026 такой:
будущая онкология будет не про то, кто знает больше новых препаратов.
Она будет про то, кто умеет отличать действие от преждевременной реакции на сигнал.
Потому что сигналов будет очень много.
А хорошая медицина начнется там, где врач сможет выдержать паузу и спросить:
«это уже причина лечить
или пока только причина думать?»
❤8
Дараксонрасиб у предлеченных пациентов с РПЖ - 1-летняя OS 53.3% vs 18.7% среди RAS-мутантов и фактически СТОЛЬКО ЖЕ в ОБЩЕЙ ПОПУЛЯЦИИ!!! Овации стоя на сессии
❤🔥12🔥5👏3❤2