Вчера побывал на могиле петербургского философа Евгения Семёновича Линькова, на 40-й день, в компании его учеников и последователей.

Знаменит он тем, что своей философской деятельностью показал непреходящее значение классической философии, продолжив её развитие уже на русской земле. Вдохновлённые его мышлением, ученики Евгения Семёновича продолжают его дело, так что в Петербурге уже около 50 лет существует школа научной истории философии.

Основные черты школы идут в разрез с современными представлениями:

• История философии – это не набор бессвязных учений, но история единой философии. Нет многих философий, она одна.

• Философия имеет свой собственный предмет и метод. Именно этот единый философский метод и есть подлинно научный метод.

• Абсолютная истина есть.

• Абсолютная истина познаваема.

Я имею счастье уже несколько лет общаться в этом кругу. И могу заверить, что более глубокого и вдумчивого отношения к философии не видел нигде.

Иначе ведь и быть не может: научиться мыслить можно только тогда, когда есть ради чего мыслить. А если, как в нынешней век, утверждается, что истины нет или знать её нельзя, то и мышление теряет свой смысл. Философия, не познающая истину, превращается в фарс.

Таково ведь и завещание Евгения Семёновича нам, как сказал вчера его ученик, доктор философских наук, Муравьёв А.Н.:

Учитесь мыслить сами.

Два понимания греха

1. Грех есть нарушение договора (Завета) с Богом.

Такой грех есть результат нарушения внешних отношений между установителем Завета (Богом) и его исполнителем (человеком).

Потому при такой логике исполнение заповедей поддерживается памятью о санкциях, которые в виде божественных наказаний с неизбежностью следуют при отступлении от закона.

Схема:

Внешний закон (Завет) -> память о санкциях -> божественные наказания (внешние последствия).

Именно в такой парадигме жили друзья Иова, считая, что все страдания их друга есть месть Бога за его грех.

2. Грех есть нарушение логики самой человеческой природы, созданной Богом.

Здесь речь идёт о внутреннем отношении между законом (логосом) и его исполнителем. Поскольку само устройство человека есть воплощение определённой программы, то она для него и делается законом.

Если человек, будучи сотворённым определённым образом и для определённой цели, не познал этого, то своей деятельностью противной своему внутреннему устроению навлёк на себя последствия нарушения логики своей природы. Если же познал свой внутренний логос (закон), то смог не только избежать губительных последствий греха, но и реализовать свою природу.

Схема:

Внутренний закон (Логос) -> знание внутреннего закона -> человеческие последствия.

Что интересно: первая концепция акцентирует различие Бога и человека и характерна для иудаизма и ислама, вторая концепция отражает единство Бога и человека (поскольку закон Бога может быть внутренним законом и для человека только в том случае, если благо для Бога есть благо и для человека) и характерна именно для христианства.

«Мне могут возразить, что преступники заслуживают наказания. Кто станет спорить, исключая разве самих злодеев? Я согласен, но согласитесь и вы, что доброму человеку нельзя любоваться казнью злого: он должен скорбеть о том, что подобный ему человек имел несчастье впасть в преступление, заслуживающее строгого наказания».

Тертуллиан. О зрелищах.

Пока я нахожусь в отпуске, будет небольшая пауза в публикациях.

Но чтобы вы не скучали, вот замечательная статья о том, каким образом обожение человека (достижение совершенства) отображается на политике и экономике.

https://blog.predanie.ru/article/rynok-i-monastyr-10-politekonomicheskoe-izmerenie-obozheniya/

Революция Иисуса: Царствие Божие не надо ждать, ему нужно соработать.

Предыдущая ветхозаветная пророческая традиция (к которой стоит отнести и Иоанна Крестителя) ждала так называемый День Господень. Тот день, в который Бог вмешается в историю человечества и установит долгожданное благоденствие. День Господень воспринимался как день суда для грешников и день ликования для праведников.

Уже Иоанн Креститель вносит коррективы, отмечая, что День Господень будет судом для всех без исключения, ибо нет праведника в абсолютном значении. Но всё же, для Иоанна, этот День есть нечто внешнее для человека: он наступает помимо его участия. Единственное, что человек может и должен сделать – это вступить в него (в этот день) с покаянием (то есть в подготовке к решающему дню мировой истории, стоит и должно переосмыслить свою жизнь).

Иисус же показывает совершенно удивительную вещь. Царствие Бога не есть лишь нечто, что устанавливается внешним образом. Так как в таком случае, справедливо было бы спросить: почему оно не пришло раньше, или что изменилось в Боге, что Он соблаговолил устроить Его сегодня, а не вчера?!

Таким образом, Иисус меняет образ Бога.

Бог всегда определёнен по отношению к человеку и его истории, то есть Он всегда содействует человеку, мало того, Бог Сам есть субъект истории.

А значит, человек может уже сейчас вступить в Царствие Бога, то есть быть с Ним заодно. Иными словами, оно уже сейчас может реализоваться в отдельном человеке («Царствие Божие внутри вас есть») и в отдельной общине («Царствие Божие среди вас есть»). В полноте же своей (во всечеловеческом масштабе) оно реализуется во второе Пришествие.

Поэтому, как первое пришествие есть результат богочеловеческих отношений: ему соработали люди, подготавливали его; так и второе Пришествие будет результатом синергии (совместного действия) Бога и человека, а значит, оно не может осуществиться помимо нас и нашего участия.

Кроме того, это значит, что зло, которое наличествует в нашей жизни, должно быть упразднено именно в соработничестве.

А так как Бог есть чистая актуальность, то есть в Нём нет ничего потенциального и значит, Он действует всегда; то задача для человека: дать Богу действовать в своей жизни.

Другой вопрос: что и как следует сделать?

Почему меня вдохновляет блэк?

О блэк-метале уже писал здесь: https://t.me/dnevy/10
Хочу кое-что добавить.

Прежде всего, блэк вдохновляет своим звучанием.

1. Звук его, как можно заметить, довольно необычен. Для меня эта необычность есть то же, что неотмирность. Неотмирность состоит в том, что блэк музыкально и, вообще, эстетически противопоставляет себя повседневности. То есть блэк зовёт к отрицанию, пытаясь нащупать то, что будет основой нового мира, новой реальности. Нащупать идею. Каждая команда искала её по-своему.

2. Его звучание воинственно. Блэк не только направлен на отрицание и поиск нового пути, но он своим напором активно жаждет осуществления той идеи, которую пытается схватить.

Таким образом, в блэке отображены тоска по идее и энергичное желание её осуществить.

Для наглядности одна из моих любимых композиций прилагается. Обратите внимание на название: «Unearthly», то есть неземное (та самая отрицательность). А обратиться от "земли" Immortal предлагают к красоте северной природы.

Если верно, что религия не сводится к обрядовости, а призвана регламентировать всю человеческую жизнь; и если верно, что существуют (не только по имени, но и по сути: то есть не тождественны друг другу) две общественные группы (государство и церковь), то это значит, что нельзя быть до конца верным одному, не отрекаясь от другого в том, в чём оно противоречит первому.

Увидел в Севастополе, в самом центре города, доску почёта. А на ней были изображены современники, потрудившиеся для блага родного города.

И меня проняло. До мурашек...

Проняло от мысли о том, что ведь могут быть люди заодно. Возможно ведь! Совершенно разные люди служат единому делу.

Некто из-за угла вопиет: «да какое там у них в реальности единое дело?! Всё слова, слова...»

Скажу иначе: люди желают заниматься единым делом.

Но не умолкает мещанское сознание: «какое там у них желание?!».

Отвечу проще: люди желают верить, что есть единое благое дело для всех нас.

Так случилось, что я особо остро переживаю народную разобщённость. И, наоборот, особо остро меня вдохновляет и, лучше сказать, потрясает осознание единства людей, [людей и мира], [людей, мира и Бога]. Возможно, это некая внезапно возникающая индивидуальная проницательность, а возможно, (поиграем в психолога), дело в моей сложности к установлению с людьми отношений предельной близости.

Но как бы то ни было, порой меня посещает это печальное переживание разобщённости, расколотости: нет ни общего языка у индивидов, ни близости у социальных групп.

Возникает ощущение того, что мы чужие друг другу. И веришь ему, но не хочется верить.

И думаешь, а ведь есть такие многие интересные, разные и, по-своему, прекрасные субкультуры, команды, мнения, точки зрения... но они либо враждебны друг к другу, либо безразличны и холодны.

Натыкаются на свою границу и боготворят её, но не видят, что граница-то ведь одна на двоих.

И живёт-поживает такая вот непримирившаяся множественность. Множественность, которая, увы, пока не нашла путь к единству. Множественность, которая не сумела понять саму себя. Одинокая множественность.

Но представим хоть на миг, что все сообщества, начиная от церквей и политических партий и заканчивая эко-активистами и трактористами, все такие разные, но служат единому делу, сознавая каждый в себе животворное дыхание захватывающего и объединяющего всех процесса.

Из подвала кто-то простонет: «романтизм, идеализм, утопизм...»

А мне думается и не передумать эту мысль назад, что только этот процесс и сможет дать нам одно на всех имя. Имя – Человек.

Но пока такого дела нет. И самое страшное, что порой даже нет веры в возможность существования такого всеобщего, единого дела. А значит, нет и диалога. Царит замкнутость и раздробленность.

И сосед соседу не сосед.

А вы чувствуете это?

Может быть, кто-нибудь спросит, что мы имеем в виду, утверждая, будто правосудными нужно делаться, поступая правосудно, а благоразумными — поступая благоразумно, ведь если поступают правосудно и благоразумно, то уже и правосудны, и благоразумны, так же как те, кто занимается грамматикой и музыкой, суть грамматики и музыканты.

А может быть, и в искусствах всё обстоит не так? В самом деле, можно сделать что-то грамотно и случайно и по чужой подсказке, но [истинным] грамматиком будет тот, кто, делая что-то грамотно, делает это как грамматик, то есть согласно грамматическому искусству, заключённому в нём самом.

Более того, случай с искусствами не похож на случай с добродетелями. Совершенство искусства — в самих его творениях, ибо довольно того, чтобы они обладали известными качествами, но поступки, совершаемые сообразно добродетели, не тогда правосудны или благоразумны, когда они обладают этими качествами, но когда [само] совершение этих поступков имеет известное качество; во-первых, оно сознательно (ειδος), во-вторых, избрано преднамеренно (προαιρουµενος) и ради самого [поступка] и, в-третьих, оно уверенно и устойчиво.

Эти условия, за исключением самого знания, не идут в счёт при овладении другими искусствами. А для обладания добродетелями знание значит мало или вовсе ничего, в то время как остальные условия — много, даже всё, коль скоро [обладание правосудностью и благоразумием] рождается при частом повторении правосудных и благоразумных поступков.

Итак, поступки называются правосудными и благоразумными, когда они таковы, что их мог бы совершить благоразумный человек, а правосуден и благоразумен не тот, кто [просто] совершает такие [поступки], но кто совершает их так, как делают это люди правосудные и благоразумные. Так что правильно сказано, что благодаря правосудным поступкам человек становится правосудным и благодаря благоразумным —
благоразумным: без таких поступков нечего и надеяться стать добродетельным.

Аристотель. Никомахова этика.

Всё совершённое по неведению является не произвольным (ουκη ηεκουσιον), но непроизвольно (ακουσιον) оно, только если заставило страдать и раскаиваться. Ведь совершивший по неведению какой бы то ни было поступок и нисколько этим поступком не раздосадованный, хотя и не совершал его по своей воле (ηεκον), потому что всё-таки не знал, поступал в то же время и не невольно (ουδ ακον), во всяком случае не страдая. Из тех, кто совершает поступок по неведению, раскаивающийся считается действовавшим невольно (ακον), а нераскаивающийся —поскольку это уже другой [случай] — пусть будет «не поступающий по своей воле» (ουκη ηεκον), потому что, раз тут есть различие, лучше, чтобы было и особое название.

Аристотель. Никомахова этика.

Бунтарь Иисус

Есть книги, которые что-то да расскажут каждому читателю. Вечные книги. Думаю, что смело можно сказать, что такова «Никомахова этика» Аристотеля.

А есть книги, которые могут быть очень умелым собеседником и взбудоражат душу, но душу только того, кто переживает сейчас то же, что и автор. Такой для меня стала книга Маркуса Борга «Бунтарь Иисус».

Одна из главных мыслей Борга состоит в том, что современное христианство после так называемой эпохи Просвещения живёт практическим атеизмом. Оно представляет себе мир, как совершенно отточенный механизм, существующий и действующий независимо от Бога. Оно не верит, что мир есть место присутствия Бога, мир предстаёт исключительно как чувственно-воспринимаемая реальность. И единственное, что в таком случае остаётся за Богом – это сверхъестественные события, чудеса и жизнь после смерти. Таким образом, вера человека становится лишь верой в жизнь после смерти. Такое мировоззрение Борг именует сверхъестественным теизмом.

Он утверждает, что в своей основе христианство вовсе не теизм, а скорее панентеизм (не путать с пантеизмом). Это представление, согласно которому мир существует в Боге и представляет то место, в котором отражается Его жизнь. Поэтому Иисус, согласно Боргу, проповедуя о Царствии Божьем, вовсе не говорил про загробную жизнь, но провоглашал новое качество жизни здесь на земле, жизнь в согласии с волей Бога.

Борг отмечает, что христиане, для которых мир лишён Божества, не могут расстаться с мыслью, что отрицание чудес в Библии или сведение их к метафорам приводит к неверию и атеизму. Тогда как для Борга метафора это не ущербный смысл, а избыток смысла. Он утверждает, и, по-моему, справедливо, что сведение историй о чудесах к буквальному восприятию не даёт нам возможность увидеть всю глубину образа и мысли, заключённую в метафоре.

Так, например, если мы не идём дальше того, что Иисус претворил воду в вино, то это не только не даёт нам понять весь смысл образа, но и оставляет нас у "разбитого корыта": поскольку мы не можем повторить чудо, тогда возникает вопрос, а что эта история говорит нам? Получается, что она просто оставляет нас безучастными. Поэтому, например, Толстой вовсе исключил её из своего Евангелия, будучи человеком не особо разбиравшемся в библейской образности.

По Боргу же, брак в Кане – это образ наступившего Царства Божья. Ведь в Библии брак – это образ союза Бога и человека (Бога и Израиля). Таким образом, евангелист свидетельствует о том, что в Иисусе Бог присутствует с нами. Причём речь идёт о совершенно особенном присутствии: это свадьба, на которой не кончается вино и к тому же лучшее подают в конце. Вот это и пережили апостолы в общении с Иисусом и после Воскресения уже между собой. И это же и хотят передать апостолы другим христианам через евангелия.

При этом, дабы не вносить смуту, Борг говорит: можете верить чудесам, а можете не верить, но не забывайте про этот более-чем-буквальный смысл.

Также показалась интересной классификация христиан: современные христиане отличаются скорее не конфессионально, а именно как приверженцы теизма и панентеизма.

В общем, если вы верите Иисусу, но не можете примирить евангельское повествование с рациональностью, тогда книга будет вам близким и дорогим собеседником.

В ближайшие дни я размещу здесь несколько наиболее близких мне фрагментов.

Как мы говорим о Боге (1)

«Многие люди в современном мире плохо понимают, как можно познать Бога на опыте. Разумеется, атеисты отрицают такую возможность и агностики относятся к ней скептически. Однако даже многие христиане нашего времени могут счесть разговоры об «опыте познания Бога» странными. В большой степени это объясняется распространённой современной западной концепцией Бога, которую христиане разделяют со многими атеистами и агностиками: слово «Бог» описывает некое существо со свойствами личности, полностью отделённое от вселенной. Поскольку это «сверхсущество» обитает не здесь, а где-то «вовне» за пределами вселенной, Бог не относится к категории типов реальности, постигаемой опытом.

Такие представления о Боге, отделенном от вселенной, обычно называют сверхъестественным теизмом. Эта форма теизма кажется многим христианам вполне ортодоксальной, потому что она для всех привычна. Библия обычно говорит о Боге как о личности. Например, все мы прекрасно знаем первые строчки Молитвы Господней: «Отче наш, Который на небесах». Но когда мы делаем из этого концепцию Бога, когда думаем, что именно таково значение слова «Бог», мы получаем неверные и неадекватные представления. В молитве отражена лишь половина библейских представлений о Боге. В ней говорится лишь о трансцендентности Бога, о том, что он вне мира.

Библия также говорит, что Бог присутствует во всякое время и на всяком месте. Яснее всего это выражают слова, приписываемые апостолу Павлу: Бог есть тот, в ком «мы живём и движемся и существуем» (Деян 17:2s). Обратите внимание на то, о чём говорят эти выражения: мы живём в Боге, мы движемся в Нём, в Нём наше бытие. Бог находится не где-то там, но прямо здесь, вокруг нас, Его Дух, через которого всё получает бытие, наполняет всё. Некоторым христианам эти слова nокажутся странными, но они справедливы. Многие из нас в детстве слышали, что Бог везде, что Он вездесущ. Если пользоваться специальными терминами, можно говорить об имманентности Бога, то есть о Его пребывании здесь. Бог пребывает во всём, всё пребывает в Боге. Для Библии и ортодоксального богословия на протяжении веков Бог одновременно и трансцендентен, и имманентен, Он больше вселенной и в то же время присутствует во вселенной.

Сегодня всё чаще такие представления о Боге называют панентеизмом. Это слово составлено из греческих корней, которые отражают его смысл: pan — значит «всё»; theism происходит от греческого theos — Бог; частица en в середине слова значит «в». Панентеизм утверждает, что всё пребывает в Боге, а одновременно — что Бог больше всего мира. Хотя этот термин появился всего лишь около двух столетий назад, его смысл столь же древний, как и смысл сверхъестественного теизма.

Но в последние века многие христиане стали думать исключительно о трансцендентности Бога. Это объясняется влиянием идей эпохи Просвещения. До этого большинство христиан имело представление о присутствии Бога в мире, одновременно понимая, что Бог больше мира. Мир был пронизан присутствием Бога. Но Просвещение изменило представления о вселенной — теперь мир закрытая система из материи и энергии, где действуют естественные законы. В результате Просвещение изгнало Бога из вселенной, природа была лишена присутствия Бога, из мира было устранено измерение священного. И потому представления об имманентности Бога, о том, что он «везде», ушли из сознания людей. На смену панентеизму пришёл сверхъестественный теизм.

Неважно, пользуемся ли мы термином «панентеизм» или нет. Но главное, как мы думаем о Боге: исключительно как о трансцендентном существе (сверхъестественный теизм) или же как о трансцендентном и имманентном одновременно (панентеизм). Многие люди сегодня знают одну лишь первую концепцию сверхъестественного теизма, и это часто порождает скептическое отношение к Богу. Когда кто-нибудь говорит мне: «Я не верю в Бога», — я обычно отвечаю: «Расскажи, в какого именно Бога ты не веришь». И затем почти всегда я слышу описание Бога в рамках сверхъестественного теизма.

Как мы говорим о Боге (2)

Представление о том, что под «Богом» подразумевается существо, отделённое от вселенной, «вне» её и «не здесь», — это важнейший корень атеизма, агностицизма и скептицизма нашего времени.

Кроме того, у этих форм теизма есть ещё одно важное отличие. С точки зрения сторонников сверхъестественного теизма, Бога невозможно познать на опыте, за исключением моментов сверхъестественного вмешательства. Поэтому в Бога можно только верить, но его нельзя познать. Мы познаём Бога лишь после смерти, а в этой жизни нам остаётся только вера. Однако согласно панентеизму Бог пребывает здесь, окружает нас, несмотря на то, что Бог всё превосходит. И в рамках этой концепции можно говорить об опыте познания Бога.

Когда мне было почти двадцать пять лет и я преподавал в колледже, мой старший коллега описывал это плоское богословие, порождённое Просвещением, такими словами: «Оттуда ушла вся pneuma». Такая характеристика была основана на множественном значении греческого слова pneuma: это и «воздух», и «ветер», и «дыхание», и «Дух». Оттуда ушёл весь воздух, ушёл Дух. Я мог его понять, хотя мне казалось, что его отзыв просто убийствен. Для меня современное богословие было источником радости и подлинной свободы, оно давало мне понимание и бросало вызов.

Тем не менее в этой характеристике много истины. Современное богословие, в том числе современное изучение Библии и жизни Иисуса, чаще всего закрыто для мысли, что Бога можно познать на опыте и что именно такой опыт в целом составляет основу Библии».

Маркус Борг. Бунтарь Иисус.

Опыт познания Бога: формы и разнообразие (1)

«Религиозные учения всего мира богаты разнообразными повествованиями, описывающими опыт присутствия Бога или опыт священного (я буду пользоваться обоими этими терминами как равноценными синонимами). Историки религии, антропологи, социологи, психологи и исследователи мистицизма занимаются изучением этих повествований. Сто лет тому назад вышла классическая книга «Многообразие религиозного опыта», автор которой, американский психолог и философ Уильям Джемс, говорит об этом опыте как о самом удивительном и необычном явлении среди всех известных нам психологических феноменов.

Джемс называет это опытом «невидимого» и «большего». Абрахам Хешель, один из двух самых известных иудейских богословов XX века, писал о состоянии «радикального изумления», в котором мы воспринимаем священное, превосходящее все известные нам категории реальности. Мартин Бубер, второй крупнейший иудейский богослов, писал о встрече с «Ты», превосходящей разделение на субъект и объект, которое свойственно обычным переживаниям. Психолог Абрахам Маслоу называл такие моменты «пиковым переживанием», а немецкий специалист по истории религии Рудольф Отто писал о стоящих за этим опытом переживаниях «нуминозного», о mysterium tremendum et fascinans — об ужасающей тайне, которая наполняет нас трепетом, но одновременно привлекает и притягивает к себе. Хьюстон Смит, один из самых известных живущих ныне исследователей религии, писал, что опыт священного в мировых религиях приводит человечество «практически к единодушному убеждению» в том, что реальность — «то, что существует» — содержит в себе не одно-единственное измерение. Кроме видимого мира, знакомого нам по обычному опыту, есть нечто неизмеримо «большее» — то, что мы называем «священным».

Если воспользоваться более широким термином Уильяма Джемса, опыт священного можно назвать опытом «большего». Существуют два главных типа таких переживаний: при первом священное воспринимается как личность или существо, обитающее на другом уровне реальности; при втором — как присутствие, наполняющее всю реальность, включая, разумеется, наш мир.

У христиан переживания первого типа — это опыт соприкосновения с Богом, Иисусом, ангелами, Марией или святыми. Сюда же относятся видения и слуховые ощущения. В состоянии видения человек как бы проникает взглядом в иную реальность; если это слуховые феномены, он слышит голос из иной реальности. Самый известный библейский пример такого переживания сочетает в себе зрительные и слуховые ощущения: Павел по дороге в Дамаск увидел свет и услышал обращённые к нему слова Иисуса (Деян 9:3–6; см. также Деян 22; 26).

При втором типе переживаний человек ощущает, что священное наполняет этот мир. Мы видим то же, что и обычно: пейзаж, комнату, человека, всё, что находится перед нами. В отличие от видений, здесь нет явлений существ из иной реальности, хотя мы часто видим обычные вещи иным взглядом: всё становится удивительным, всё сияет славой. Если воспользоваться библейским выражением, можно сказать, что в такие моменты мы видим «наполненный славой Божьей» и преображённый мир, видим свет Бога, сияние присутствия священного, которое наполняет собой всё. То, что перед нами, сияет, как будто всё излучает свет. В такие моменты речь и обыденное восприятие знакомой реальности исчезают и широко раскрытыми глазами мы смотрим на «существующее» во всей его «таковости». Иногда зрительный аспект не задействован. В этом случае мы просто ощущаем, что священное присутствие наполняет собой всё.

Опыт первого типа порождает язык сверхъестественного теизма, описывающий священное как личность. Опыт второго типа (будь то зрительные переживания или ощущение присутствия) порождает язык панентеизма, это «большее», которое имманентно миру. Одни люди воспринимают священное как личность (или как несколько личностей), другие же — как более чем личностную, трансперсональную реальность.