Церковь и государство
Сейчас много недовольства от того, что РПЦ и государство довольно тесно сплетены между собой. Такое переплетение не может не быть губительным для Церкви. Можно вспомнить исторический пример синодального периода, когда РПЦ буквально стала одним из органов государственного управления, и, потому, конечно, неслучайно, что с упразднением прежней государственной власти в 1917 г. было воздвигнуто гонение на Церковь.
Но если откинуть этот исторический пример и всмотреться в суть вещей, станет понятно, что государство служит особенной формации, т.е. преследует интересы ограниченного круга лиц (определённой нации), а идеи и деятельность Церкви по своей сути направлены на каждого человека, без различия наций («во Христе нет ни Еллина, ни иудея»). Поэтому сплетение между собой государства и Церкви порождают зависимость второй от национальных интересов первой.
Самое главное, что не нужно забывать. Для Церкви не было бы злом соединение с государством, если бы Церковь не имела свой собственный взгляд на политическое устройство человеческого общества. Если религия не сводится к обрядовой стороне жизни, но проявляется в повседневной жизни человека, то она не может не предлагать человеку и определённость его бытия, определённость как его личной, так и общественной жизни.
Пример тому отдельный монастырь или церковный приход: эта общность старается жить не столько по государственным нормам, сколько в соответствии с духом исповедуемого ей учения.
Поэтому, в конечном итоге, взаимодействие Церкви и государства видится таким образом, что Церковь должна способствовать выходу государства на всеобщий уровень (что, конечно, подразумевает уничтожение его современной формы), но делать она это может только бучучи полностью самостоятельной.
Сейчас много недовольства от того, что РПЦ и государство довольно тесно сплетены между собой. Такое переплетение не может не быть губительным для Церкви. Можно вспомнить исторический пример синодального периода, когда РПЦ буквально стала одним из органов государственного управления, и, потому, конечно, неслучайно, что с упразднением прежней государственной власти в 1917 г. было воздвигнуто гонение на Церковь.
Но если откинуть этот исторический пример и всмотреться в суть вещей, станет понятно, что государство служит особенной формации, т.е. преследует интересы ограниченного круга лиц (определённой нации), а идеи и деятельность Церкви по своей сути направлены на каждого человека, без различия наций («во Христе нет ни Еллина, ни иудея»). Поэтому сплетение между собой государства и Церкви порождают зависимость второй от национальных интересов первой.
Самое главное, что не нужно забывать. Для Церкви не было бы злом соединение с государством, если бы Церковь не имела свой собственный взгляд на политическое устройство человеческого общества. Если религия не сводится к обрядовой стороне жизни, но проявляется в повседневной жизни человека, то она не может не предлагать человеку и определённость его бытия, определённость как его личной, так и общественной жизни.
Пример тому отдельный монастырь или церковный приход: эта общность старается жить не столько по государственным нормам, сколько в соответствии с духом исповедуемого ей учения.
Поэтому, в конечном итоге, взаимодействие Церкви и государства видится таким образом, что Церковь должна способствовать выходу государства на всеобщий уровень (что, конечно, подразумевает уничтожение его современной формы), но делать она это может только бучучи полностью самостоятельной.
О противоречивости Бога:
«Я признаю, что один план осуществлялся в ветхом установлении у Творца, другой – в новом у Христа. Я не отрицаю, что различаются образцы речи, заповеди добродетели, наставления в законе, пока, однако, все различия соответствуют одному Богу, Которым, как известно, они установлены и предсказаны...
Итак, если Он сказал, что иные законы, иные слова и новые установления заветов грядут от Творца с той целью, чтобы утвердить иные, лучшие, обряды также и самих жертвоприношений, то оказывается неизбежным, что любое возникающее при обновлении изменение начинает отличаться от того, <изменением> чего является, и вступать с ним в противоречие в силу отличия. Ибо, как нет ничего измененного, что не являлось бы отличным <от первоисточника>, так нет ничего отличного, что не являлось бы противоречащим <первоисточнику>. Следовательно, противоречие из-за отличия будет приписано Тому же, Кому будет принадлежать изменение из-за обновления. Тот, Кто установил изменение, Тот утвердил и отличие; Кто предсказал изменение, Тот предвозвестил и противоречие.
Почему ты объясняешь разницу в делах различием сил (т.е. вводя второго бога – моё примечание)? Почему ты, выворачивая наизнанку, обращаешь против Творца антитезы примеров, которые (антитезы) ты можешь распознать также в самих Его чувствах и волнениях? Я, – говорит, – поражу и исцелю; Я, – говорит, – убью и оживлю, производя, – конечно, – бедствия и творя мир. Итак, почему и антитезы ты не причислил к природным <свойствам> всегда противоречащего Себе Творца и не смог вспомнить хотя бы о том, что мир составлен, если не ошибаюсь, даже у понтийцев из различий соперничающих друг с другом элементов?
Поэтому на основании очевидного предрешено, что <у Того,> Чьи свойства и дела проявляются посредством антитез, и таинства проявляются таким же образом».
Тертуллиан. Против Маркиона. Книга IV.
«Я признаю, что один план осуществлялся в ветхом установлении у Творца, другой – в новом у Христа. Я не отрицаю, что различаются образцы речи, заповеди добродетели, наставления в законе, пока, однако, все различия соответствуют одному Богу, Которым, как известно, они установлены и предсказаны...
Итак, если Он сказал, что иные законы, иные слова и новые установления заветов грядут от Творца с той целью, чтобы утвердить иные, лучшие, обряды также и самих жертвоприношений, то оказывается неизбежным, что любое возникающее при обновлении изменение начинает отличаться от того, <изменением> чего является, и вступать с ним в противоречие в силу отличия. Ибо, как нет ничего измененного, что не являлось бы отличным <от первоисточника>, так нет ничего отличного, что не являлось бы противоречащим <первоисточнику>. Следовательно, противоречие из-за отличия будет приписано Тому же, Кому будет принадлежать изменение из-за обновления. Тот, Кто установил изменение, Тот утвердил и отличие; Кто предсказал изменение, Тот предвозвестил и противоречие.
Почему ты объясняешь разницу в делах различием сил (т.е. вводя второго бога – моё примечание)? Почему ты, выворачивая наизнанку, обращаешь против Творца антитезы примеров, которые (антитезы) ты можешь распознать также в самих Его чувствах и волнениях? Я, – говорит, – поражу и исцелю; Я, – говорит, – убью и оживлю, производя, – конечно, – бедствия и творя мир. Итак, почему и антитезы ты не причислил к природным <свойствам> всегда противоречащего Себе Творца и не смог вспомнить хотя бы о том, что мир составлен, если не ошибаюсь, даже у понтийцев из различий соперничающих друг с другом элементов?
Поэтому на основании очевидного предрешено, что <у Того,> Чьи свойства и дела проявляются посредством антитез, и таинства проявляются таким же образом».
Тертуллиан. Против Маркиона. Книга IV.
Я завёл этот дневник не только для того, чтобы выразить то важное, что волнует мою собственную душу и что помогает духовно расти, но и как место смыслов, которые бы взбудораживали к духовной ясности и ваши души.
Меня очень радует, что публикуемые здесь тексты оказались близкими для вас.
Сейчас я нахожусь в процессе глобального переосмысления своей деятельности. Этот телеграм-канал никуда не денется, но мне важно понимать, что было бы наиболее ценно делать здесь и вообще в дальнейшем.
Поэтому обращаюсь ко всем, кто читает мои заметки и посты, всем, кто принимает или принимал когда-то участие в моих курсах или проектах, всем, кому просто ценно и близко то, что я делаю.
Напишите мне, пожалуйста, в личные сообщения (@alexy_koval), либо здесь в комментариях, о том, что именно для вас ценно и интересно в моей деятельности.
Мне очень нужен ваш отклик.
Ведь что-то я сам могу не учесть, не заметить, не понять. Нужен мозговой штурм.
Это очень поможет мне понять, что уже получалось, вдохновляло и куда идти дальше.
Спасибо!
Очень жду весточки от каждого из вас.
Меня очень радует, что публикуемые здесь тексты оказались близкими для вас.
Сейчас я нахожусь в процессе глобального переосмысления своей деятельности. Этот телеграм-канал никуда не денется, но мне важно понимать, что было бы наиболее ценно делать здесь и вообще в дальнейшем.
Поэтому обращаюсь ко всем, кто читает мои заметки и посты, всем, кто принимает или принимал когда-то участие в моих курсах или проектах, всем, кому просто ценно и близко то, что я делаю.
Напишите мне, пожалуйста, в личные сообщения (@alexy_koval), либо здесь в комментариях, о том, что именно для вас ценно и интересно в моей деятельности.
Мне очень нужен ваш отклик.
Ведь что-то я сам могу не учесть, не заметить, не понять. Нужен мозговой штурм.
Это очень поможет мне понять, что уже получалось, вдохновляло и куда идти дальше.
Спасибо!
Очень жду весточки от каждого из вас.
В истории христианских споров о происхождении человеческой души наиболее известны три теории.
1. Предсуществование душ: души существуют вечно до рождения.
2. Традуционизм: все души наследуются от единой созданной души Адама через его потомков. То есть, ближайшим образом душа наследуется от родителей.
3. Креационизм: каждая душа непосредственно творится из ничего Богом.
Конечно, у каждой из концепций есть свои слабые стороны. Однако само существование разных концептов показывает, что понятие души не является простым. А это значит, что каждая теория вскрывает определённые стороны души.
Так креационизм акцентирует внимание на том, что каждая душа есть нечто уникальное и неповторимое. Традуционизм показывает, что, будучи уникальной, каждая душа так или иначе, но связана с жизнью определённой семьи, рода, народа. А теория предсуществования подчёркивает всеобщность души: то есть, что душа имеет не только индивидуальные и особенные моменты, но в ней есть и то, что едино для абсолютно всех людей.
1. Предсуществование душ: души существуют вечно до рождения.
2. Традуционизм: все души наследуются от единой созданной души Адама через его потомков. То есть, ближайшим образом душа наследуется от родителей.
3. Креационизм: каждая душа непосредственно творится из ничего Богом.
Конечно, у каждой из концепций есть свои слабые стороны. Однако само существование разных концептов показывает, что понятие души не является простым. А это значит, что каждая теория вскрывает определённые стороны души.
Так креационизм акцентирует внимание на том, что каждая душа есть нечто уникальное и неповторимое. Традуционизм показывает, что, будучи уникальной, каждая душа так или иначе, но связана с жизнью определённой семьи, рода, народа. А теория предсуществования подчёркивает всеобщность души: то есть, что душа имеет не только индивидуальные и особенные моменты, но в ней есть и то, что едино для абсолютно всех людей.
Тертуллиан о молитве «Отче наш» (1)
«Господня молитва ("Отче наш") начинается тем, что свидетельствует о присутствии Бога и о силе веры нашей в Него, когда мы говорим: "Отче наш, сущий на небесах!" Сими словами мы вместе и молимся Богу и изъявляем веру нашу в Него, именуя Его Отцом, как-то в Священном Писании сказано: "...верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими"... Это наименование ("Отец") выражает и наше почтение, и Его власть...
А что касается нашего прошения, то говоря: "да святится имя Твоё", мы молим, чтобы оно святилось в нас, которые Ему принадлежим, а вместе с тем святилось и в других, которых ещё ожидает благодать Божия, – так что мы в тоже время повинуемся и заповеди: нужно молиться за всех, даже за врагов наших (Мф 5.44). Поэтому мы не пользуемся выражением "да святится в нас", и говорим: "да святится во всех"...
Прибавляя "да будет воля Твоя", мы просим, чтобы во всём осуществлялась воля Его. Но чего желает Бог, как не того, чтобы мы поступали сообразно Его учению? Мы просим, следовательно, чтобы Он приблизил к нам и сущность, и силу Своей воли, да будем мы живы и на небе, и на земле, ибо завершением Его воли является спасение тех, кого Он усыновил...
Да придёт также царствие Твоё, – относится к тому же, что и "да будет воля Твоя", т.е. (да придёт) в нас. Ибо когда же Бог не был Царём, "в руке Коего сердце всех царей" (Притч 21.1)? И если осуществление царствия Господня согласно с Его волею и требует конца мира сего, то как же иные желают продления века сего, когда царствие Божие, о пришествии коего мы молимся, направляется именно к исполнению века?.. И если бы даже в молитве не было заповедано просить о пришествии царствия, мы сами собою издали бы этот глас, поспешая к совершению нашего упования (Евр 4.10–11)...
Скорее да придёт, Господи, царствие Твоё! Оно – вожделенное желание христиан, оно – посрамление язычников, радость ангелов. Для Твоего царствия мы страдаем, о Твоём царствии мы молимся».
«Господня молитва ("Отче наш") начинается тем, что свидетельствует о присутствии Бога и о силе веры нашей в Него, когда мы говорим: "Отче наш, сущий на небесах!" Сими словами мы вместе и молимся Богу и изъявляем веру нашу в Него, именуя Его Отцом, как-то в Священном Писании сказано: "...верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими"... Это наименование ("Отец") выражает и наше почтение, и Его власть...
А что касается нашего прошения, то говоря: "да святится имя Твоё", мы молим, чтобы оно святилось в нас, которые Ему принадлежим, а вместе с тем святилось и в других, которых ещё ожидает благодать Божия, – так что мы в тоже время повинуемся и заповеди: нужно молиться за всех, даже за врагов наших (Мф 5.44). Поэтому мы не пользуемся выражением "да святится в нас", и говорим: "да святится во всех"...
Прибавляя "да будет воля Твоя", мы просим, чтобы во всём осуществлялась воля Его. Но чего желает Бог, как не того, чтобы мы поступали сообразно Его учению? Мы просим, следовательно, чтобы Он приблизил к нам и сущность, и силу Своей воли, да будем мы живы и на небе, и на земле, ибо завершением Его воли является спасение тех, кого Он усыновил...
Да придёт также царствие Твоё, – относится к тому же, что и "да будет воля Твоя", т.е. (да придёт) в нас. Ибо когда же Бог не был Царём, "в руке Коего сердце всех царей" (Притч 21.1)? И если осуществление царствия Господня согласно с Его волею и требует конца мира сего, то как же иные желают продления века сего, когда царствие Божие, о пришествии коего мы молимся, направляется именно к исполнению века?.. И если бы даже в молитве не было заповедано просить о пришествии царствия, мы сами собою издали бы этот глас, поспешая к совершению нашего упования (Евр 4.10–11)...
Скорее да придёт, Господи, царствие Твоё! Оно – вожделенное желание христиан, оно – посрамление язычников, радость ангелов. Для Твоего царствия мы страдаем, о Твоём царствии мы молимся».
👍1
Тертуллиан о молитве «Отче наш» (2)
«Слова: "хлеб наш насущный (quotidianum) даждь нам днесь" мы должны понимать скорее духовно. Ибо Христос есть наш хлеб, так как Христос – жизнь и хлеб жизни. "Я, – говорит, – хлеб жизни" (Ин 6.35). И несколько выше: "хлеб есть Слово Бога живого, Которое сходит с небес". И Тело Его подаётся (censetur) в хлебе." Сие есть Тело Моё" (Лк 22.19). Итак, молясь о хлебе насущном, просим постоянной пребываемости во Христе и неотделимости от Его Тела.
Но поскольку рассматриваемое выражение допускает и чувственное толкование, последнее не может быть (принимаемо) без сохранения уважения и к духовному учению. Ибо заповедует просить о хлебе, который именно необходим верующим, "прочего же язычники... ищут" (Мф 6.32). Это же внушает примерами и разъясняет притчами, когда говорит: "неужели отец возьмет хлеб у детей и даёт псам" (Мф 15.26)? Также: "неужели сыну, просящему хлеба, даст камень" (Мф 7.9)? Показывает, следовательно, чего от отца ожидают чада. Да и этот в полночь толкущий в двери просит хлеба (Лк 11.5)! Справедливо присоединяет: "даждь нам днесь", так как предпослал: "не заботьтесь о завтрашнем, что вы будете есть" (Мф 6.34). Об этом и притчу предложил о человеке, который, при обилии собранных плодов земли, помышлял о расширении житниц и о долгом благополучии, но в туже ночь он умирает...
Он также научает нас просить: "прости нам долги наши". Прошение о милости есть полное признание вины, ибо кто просит о милосердии, тот сознаёт грех. Так показывается, что покаяние угодно Богу, ибо Он более желает его, нежели смерти грешника (Иез 23.11). В Священном Писании "долг" есть образное выражение для обозначения греха...
Для полноты столь простой молитвы Он присоединил, чтобы мы молились не о прощении только грехов, но и о совершенном их отвращении: "не введи нас во искушение", то есть, не допусти, чтобы мы страдали, – от того, кто искушает. Да будет далека мысль, что Господь, по-видимому, искушает, – как будто Он не знает веры каждого или радуется падению; и неверность, и злоба принадлежат диаволу... "Не введи нас во искушение" означает: "но избави нас от лукавого (от всякого зла)"...
А чтобы мы не оказались далеко и от заповедей, и от Божьего слуха, память о заповедях прокладывает молитвам путь к небу; из них главнейшая та, чтобы мы не прежде приступали к алтарю Божьему, чем разрешили разделяющий нас с братьями какой-нибудь раздор или обиду. И как можно приступать к миру Божьему— без мира? К прощению долгов — с их сохранением? Каким образом умилостивит Отца гневающийся на брата, когда всякий гнев нам изначально воспрещён? Ведь и Иосиф, отпуская братьев с тем, чтобы они привели отца, говорит: И не гневайтесь в пути (Быт. 45,24). Он, надо думать, наставлял нас, ибо и в других местах наше учение называется "путём". Поэтому, стоя на пути молитвы, да не приступим к Отцу с гневом. И Господь, возвышая Закон, ясно приравнивает гнев на брата к убийству. Он воспрещает отплачивать даже дурным словом; если же необходимо иногда гневаться, то не далее захождения солнца, как наставляет апостол (ср. Эфес. 4,26). В самом деле, разве не безрассудно или день проводить без молитвы, медля идти навстречу брату, или разрушить молитву, упорствуя во гневе?
Не от гнева только, но от всякого вообще смятения душевного должно быть свободно молитвенное настроение, проникнутое тем же духом, каков Тот Дух, к Которому она устремляется. Ибо не может быть познан дух осквернённый — Святым Духом, как не познаётся печальный — радостным, стеснённый — свободным. Никто не воспринимает противоположного себе, а всякий допускает только родственное себе».
«Слова: "хлеб наш насущный (quotidianum) даждь нам днесь" мы должны понимать скорее духовно. Ибо Христос есть наш хлеб, так как Христос – жизнь и хлеб жизни. "Я, – говорит, – хлеб жизни" (Ин 6.35). И несколько выше: "хлеб есть Слово Бога живого, Которое сходит с небес". И Тело Его подаётся (censetur) в хлебе." Сие есть Тело Моё" (Лк 22.19). Итак, молясь о хлебе насущном, просим постоянной пребываемости во Христе и неотделимости от Его Тела.
Но поскольку рассматриваемое выражение допускает и чувственное толкование, последнее не может быть (принимаемо) без сохранения уважения и к духовному учению. Ибо заповедует просить о хлебе, который именно необходим верующим, "прочего же язычники... ищут" (Мф 6.32). Это же внушает примерами и разъясняет притчами, когда говорит: "неужели отец возьмет хлеб у детей и даёт псам" (Мф 15.26)? Также: "неужели сыну, просящему хлеба, даст камень" (Мф 7.9)? Показывает, следовательно, чего от отца ожидают чада. Да и этот в полночь толкущий в двери просит хлеба (Лк 11.5)! Справедливо присоединяет: "даждь нам днесь", так как предпослал: "не заботьтесь о завтрашнем, что вы будете есть" (Мф 6.34). Об этом и притчу предложил о человеке, который, при обилии собранных плодов земли, помышлял о расширении житниц и о долгом благополучии, но в туже ночь он умирает...
Он также научает нас просить: "прости нам долги наши". Прошение о милости есть полное признание вины, ибо кто просит о милосердии, тот сознаёт грех. Так показывается, что покаяние угодно Богу, ибо Он более желает его, нежели смерти грешника (Иез 23.11). В Священном Писании "долг" есть образное выражение для обозначения греха...
Для полноты столь простой молитвы Он присоединил, чтобы мы молились не о прощении только грехов, но и о совершенном их отвращении: "не введи нас во искушение", то есть, не допусти, чтобы мы страдали, – от того, кто искушает. Да будет далека мысль, что Господь, по-видимому, искушает, – как будто Он не знает веры каждого или радуется падению; и неверность, и злоба принадлежат диаволу... "Не введи нас во искушение" означает: "но избави нас от лукавого (от всякого зла)"...
А чтобы мы не оказались далеко и от заповедей, и от Божьего слуха, память о заповедях прокладывает молитвам путь к небу; из них главнейшая та, чтобы мы не прежде приступали к алтарю Божьему, чем разрешили разделяющий нас с братьями какой-нибудь раздор или обиду. И как можно приступать к миру Божьему— без мира? К прощению долгов — с их сохранением? Каким образом умилостивит Отца гневающийся на брата, когда всякий гнев нам изначально воспрещён? Ведь и Иосиф, отпуская братьев с тем, чтобы они привели отца, говорит: И не гневайтесь в пути (Быт. 45,24). Он, надо думать, наставлял нас, ибо и в других местах наше учение называется "путём". Поэтому, стоя на пути молитвы, да не приступим к Отцу с гневом. И Господь, возвышая Закон, ясно приравнивает гнев на брата к убийству. Он воспрещает отплачивать даже дурным словом; если же необходимо иногда гневаться, то не далее захождения солнца, как наставляет апостол (ср. Эфес. 4,26). В самом деле, разве не безрассудно или день проводить без молитвы, медля идти навстречу брату, или разрушить молитву, упорствуя во гневе?
Не от гнева только, но от всякого вообще смятения душевного должно быть свободно молитвенное настроение, проникнутое тем же духом, каков Тот Дух, к Которому она устремляется. Ибо не может быть познан дух осквернённый — Святым Духом, как не познаётся печальный — радостным, стеснённый — свободным. Никто не воспринимает противоположного себе, а всякий допускает только родственное себе».
Тертуллиан о молитве (3)
«Верующим подобает и пищу принимать, и омовение совершать не прежде, как будет предпослана молитва. Ибо сначала освежение и питание духа, а не плоти, и прежде – небесное, а не земное...
Дух исполненный Бога, есть наилучшее жертвоприношение.
В сём-то и состоит духовная жертва, заменяющая все древние жертвоприношения. "К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и тупом откормленного скота; и крови тельцов, и агнцев, и козлов не хочу. Когда приходите являться пред лице Моё, — кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы Мои?" (Ис. 1.11-12). Евангелие научает нас тому, чего Господь требует: "...настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине... Бог есть дух..." (Ин.4.23-24). Вот почему Он требует духовного поклонения. Мы бываем истинные поклонники и истинные священники, когда представляем Богу духом нашим молитву, благоприятную Ему паче всего, потому что Он Сам установил её. В сём состоит жертва, освящаемая любовью нашею, питаемая верою, сохраняемая в своей целости невинностью, озаряемая истиною, очищаемая целомудрием, венчаемая превосходством любви; жертва, которую обязаны мы приносить на жертвеннике Божием среди песней и гимнов, со всем велелепием добрых наших дел. Сею жертвою мы получим всё от Бога.
Когда Бог в чём-либо отказывал молитве, возносимой к Нему духом и истиною, как Он того желает? Под древним законом молитва могла уже ограждать людей от голода, от пожаров и от диких зверей; но она не была ещё образована и освящена Иисусом Христом. Во сколько крат могущественнее молитва христиан? Она не низводит Ангела, яко дух росы шумящей, в огненную печь (Дан.3.28), она не сводит с неба грубого хлеба алчущим, не отвращает от вас никакого страдания; но она подаёт мужество страждущим и терпение воздыхающим: сила её умножает благодать, дабы вера ведала, что страдания происходят от Бога и должны быть переносимы из любви к Нему.
Древле молитва могла низводить казни на людей, обращала в бегство воинства, лишала землю благотворного дождя с небес. Ныне молитва умеет только устранять гнев Божий: христианин молится за врагов и за гонителей своих. Вы удивляетесь, когда приятная роса сходит с неба по гласу молитвы, которая может низвести с него и самый гром. Одна только молитва имеет силу преклонять и умилостивлять Бога. Но Иисус Христос не предоставил ей никакой власти над злом: всё её могущество состоит в том, чтобы доставлять счастье нам и другим людям. Тут она представляет изображение жизни Господа нашего, Который, во время пребывания Своего на земле, не знал ничего иного делать, как воскрешать мёртвых, укреплять слабых, исцелять больных, изгонять бесов, отверзать темницы и разрешать узы невинных.
Молитва изглаживает грехи, удаляет искушения, останавливает меч гонения. Молитва утешает немощных и увеселяет сильных. Молитва руководствует странствователей, усмиряет грозы и приводит в оцепенение разбойников. Молитва питает бедных и учит богатых воздерживаться. Молитва восстановляет падших, укрепляет колеблющихся и убеждает противящихся. Молитва есть ограждение веры и щит наш против взоров злочестивцев, подстерегающих падение наше, чтоб тому порадоваться.
Итак, не станем ходить иначе, как под покровом сего оружия. Не будем забывать во время дня стояний, а ночью бдений наших. Со всеоружием молитвы должны мы защищать знамя нашего Владыки, и ожидать того знамения, которое некогда возвещено будет трубою Ангела.
Все Ангелы, все твари молятся. Стада скота и звери лесные преклоняют колена, исходя из своих убежищ: они подъемлют чело своё к небу и приветствуют его своим мычанием. Птицы с наступлением утра направляют полёт свой к небу: вместо рук простирают они свои крылья в виде креста, и щебечут нечто такое, что походит на молитву. Что мне остаётся ещё сказать на счёт сего необходимого долга? Сам Господь молился. Да будет же Ему честь и слава во веки веков!»
«Верующим подобает и пищу принимать, и омовение совершать не прежде, как будет предпослана молитва. Ибо сначала освежение и питание духа, а не плоти, и прежде – небесное, а не земное...
Дух исполненный Бога, есть наилучшее жертвоприношение.
В сём-то и состоит духовная жертва, заменяющая все древние жертвоприношения. "К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и тупом откормленного скота; и крови тельцов, и агнцев, и козлов не хочу. Когда приходите являться пред лице Моё, — кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы Мои?" (Ис. 1.11-12). Евангелие научает нас тому, чего Господь требует: "...настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине... Бог есть дух..." (Ин.4.23-24). Вот почему Он требует духовного поклонения. Мы бываем истинные поклонники и истинные священники, когда представляем Богу духом нашим молитву, благоприятную Ему паче всего, потому что Он Сам установил её. В сём состоит жертва, освящаемая любовью нашею, питаемая верою, сохраняемая в своей целости невинностью, озаряемая истиною, очищаемая целомудрием, венчаемая превосходством любви; жертва, которую обязаны мы приносить на жертвеннике Божием среди песней и гимнов, со всем велелепием добрых наших дел. Сею жертвою мы получим всё от Бога.
Когда Бог в чём-либо отказывал молитве, возносимой к Нему духом и истиною, как Он того желает? Под древним законом молитва могла уже ограждать людей от голода, от пожаров и от диких зверей; но она не была ещё образована и освящена Иисусом Христом. Во сколько крат могущественнее молитва христиан? Она не низводит Ангела, яко дух росы шумящей, в огненную печь (Дан.3.28), она не сводит с неба грубого хлеба алчущим, не отвращает от вас никакого страдания; но она подаёт мужество страждущим и терпение воздыхающим: сила её умножает благодать, дабы вера ведала, что страдания происходят от Бога и должны быть переносимы из любви к Нему.
Древле молитва могла низводить казни на людей, обращала в бегство воинства, лишала землю благотворного дождя с небес. Ныне молитва умеет только устранять гнев Божий: христианин молится за врагов и за гонителей своих. Вы удивляетесь, когда приятная роса сходит с неба по гласу молитвы, которая может низвести с него и самый гром. Одна только молитва имеет силу преклонять и умилостивлять Бога. Но Иисус Христос не предоставил ей никакой власти над злом: всё её могущество состоит в том, чтобы доставлять счастье нам и другим людям. Тут она представляет изображение жизни Господа нашего, Который, во время пребывания Своего на земле, не знал ничего иного делать, как воскрешать мёртвых, укреплять слабых, исцелять больных, изгонять бесов, отверзать темницы и разрешать узы невинных.
Молитва изглаживает грехи, удаляет искушения, останавливает меч гонения. Молитва утешает немощных и увеселяет сильных. Молитва руководствует странствователей, усмиряет грозы и приводит в оцепенение разбойников. Молитва питает бедных и учит богатых воздерживаться. Молитва восстановляет падших, укрепляет колеблющихся и убеждает противящихся. Молитва есть ограждение веры и щит наш против взоров злочестивцев, подстерегающих падение наше, чтоб тому порадоваться.
Итак, не станем ходить иначе, как под покровом сего оружия. Не будем забывать во время дня стояний, а ночью бдений наших. Со всеоружием молитвы должны мы защищать знамя нашего Владыки, и ожидать того знамения, которое некогда возвещено будет трубою Ангела.
Все Ангелы, все твари молятся. Стада скота и звери лесные преклоняют колена, исходя из своих убежищ: они подъемлют чело своё к небу и приветствуют его своим мычанием. Птицы с наступлением утра направляют полёт свой к небу: вместо рук простирают они свои крылья в виде креста, и щебечут нечто такое, что походит на молитву. Что мне остаётся ещё сказать на счёт сего необходимого долга? Сам Господь молился. Да будет же Ему честь и слава во веки веков!»
Вчера побывал на могиле петербургского философа Евгения Семёновича Линькова, на 40-й день, в компании его учеников и последователей.
Знаменит он тем, что своей философской деятельностью показал непреходящее значение классической философии, продолжив её развитие уже на русской земле. Вдохновлённые его мышлением, ученики Евгения Семёновича продолжают его дело, так что в Петербурге уже около 50 лет существует школа научной истории философии.
Основные черты школы идут в разрез с современными представлениями:
• История философии – это не набор бессвязных учений, но история единой философии. Нет многих философий, она одна.
• Философия имеет свой собственный предмет и метод. Именно этот единый философский метод и есть подлинно научный метод.
• Абсолютная истина есть.
• Абсолютная истина познаваема.
Я имею счастье уже несколько лет общаться в этом кругу. И могу заверить, что более глубокого и вдумчивого отношения к философии не видел нигде.
Иначе ведь и быть не может: научиться мыслить можно только тогда, когда есть ради чего мыслить. А если, как в нынешней век, утверждается, что истины нет или знать её нельзя, то и мышление теряет свой смысл. Философия, не познающая истину, превращается в фарс.
Таково ведь и завещание Евгения Семёновича нам, как сказал вчера его ученик, доктор философских наук, Муравьёв А.Н.:
Учитесь мыслить сами.
Знаменит он тем, что своей философской деятельностью показал непреходящее значение классической философии, продолжив её развитие уже на русской земле. Вдохновлённые его мышлением, ученики Евгения Семёновича продолжают его дело, так что в Петербурге уже около 50 лет существует школа научной истории философии.
Основные черты школы идут в разрез с современными представлениями:
• История философии – это не набор бессвязных учений, но история единой философии. Нет многих философий, она одна.
• Философия имеет свой собственный предмет и метод. Именно этот единый философский метод и есть подлинно научный метод.
• Абсолютная истина есть.
• Абсолютная истина познаваема.
Я имею счастье уже несколько лет общаться в этом кругу. И могу заверить, что более глубокого и вдумчивого отношения к философии не видел нигде.
Иначе ведь и быть не может: научиться мыслить можно только тогда, когда есть ради чего мыслить. А если, как в нынешней век, утверждается, что истины нет или знать её нельзя, то и мышление теряет свой смысл. Философия, не познающая истину, превращается в фарс.
Таково ведь и завещание Евгения Семёновича нам, как сказал вчера его ученик, доктор философских наук, Муравьёв А.Н.:
Учитесь мыслить сами.
❤1
Два понимания греха
1. Грех есть нарушение договора (Завета) с Богом.
Такой грех есть результат нарушения внешних отношений между установителем Завета (Богом) и его исполнителем (человеком).
Потому при такой логике исполнение заповедей поддерживается памятью о санкциях, которые в виде божественных наказаний с неизбежностью следуют при отступлении от закона.
Схема:
Внешний закон (Завет) -> память о санкциях -> божественные наказания (внешние последствия).
Именно в такой парадигме жили друзья Иова, считая, что все страдания их друга есть месть Бога за его грех.
2. Грех есть нарушение логики самой человеческой природы, созданной Богом.
Здесь речь идёт о внутреннем отношении между законом (логосом) и его исполнителем. Поскольку само устройство человека есть воплощение определённой программы, то она для него и делается законом.
Если человек, будучи сотворённым определённым образом и для определённой цели, не познал этого, то своей деятельностью противной своему внутреннему устроению навлёк на себя последствия нарушения логики своей природы. Если же познал свой внутренний логос (закон), то смог не только избежать губительных последствий греха, но и реализовать свою природу.
Схема:
Внутренний закон (Логос) -> знание внутреннего закона -> человеческие последствия.
Что интересно: первая концепция акцентирует различие Бога и человека и характерна для иудаизма и ислама, вторая концепция отражает единство Бога и человека (поскольку закон Бога может быть внутренним законом и для человека только в том случае, если благо для Бога есть благо и для человека) и характерна именно для христианства.
1. Грех есть нарушение договора (Завета) с Богом.
Такой грех есть результат нарушения внешних отношений между установителем Завета (Богом) и его исполнителем (человеком).
Потому при такой логике исполнение заповедей поддерживается памятью о санкциях, которые в виде божественных наказаний с неизбежностью следуют при отступлении от закона.
Схема:
Внешний закон (Завет) -> память о санкциях -> божественные наказания (внешние последствия).
Именно в такой парадигме жили друзья Иова, считая, что все страдания их друга есть месть Бога за его грех.
2. Грех есть нарушение логики самой человеческой природы, созданной Богом.
Здесь речь идёт о внутреннем отношении между законом (логосом) и его исполнителем. Поскольку само устройство человека есть воплощение определённой программы, то она для него и делается законом.
Если человек, будучи сотворённым определённым образом и для определённой цели, не познал этого, то своей деятельностью противной своему внутреннему устроению навлёк на себя последствия нарушения логики своей природы. Если же познал свой внутренний логос (закон), то смог не только избежать губительных последствий греха, но и реализовать свою природу.
Схема:
Внутренний закон (Логос) -> знание внутреннего закона -> человеческие последствия.
Что интересно: первая концепция акцентирует различие Бога и человека и характерна для иудаизма и ислама, вторая концепция отражает единство Бога и человека (поскольку закон Бога может быть внутренним законом и для человека только в том случае, если благо для Бога есть благо и для человека) и характерна именно для христианства.
«Мне могут возразить, что преступники заслуживают наказания. Кто станет спорить, исключая разве самих злодеев? Я согласен, но согласитесь и вы, что доброму человеку нельзя любоваться казнью злого: он должен скорбеть о том, что подобный ему человек имел несчастье впасть в преступление, заслуживающее строгого наказания».
Тертуллиан. О зрелищах.
Тертуллиан. О зрелищах.
Пока я нахожусь в отпуске, будет небольшая пауза в публикациях.
Но чтобы вы не скучали, вот замечательная статья о том, каким образом обожение человека (достижение совершенства) отображается на политике и экономике.
https://blog.predanie.ru/article/rynok-i-monastyr-10-politekonomicheskoe-izmerenie-obozheniya/
Но чтобы вы не скучали, вот замечательная статья о том, каким образом обожение человека (достижение совершенства) отображается на политике и экономике.
https://blog.predanie.ru/article/rynok-i-monastyr-10-politekonomicheskoe-izmerenie-obozheniya/
Блог Предание.ру
Рынок и монастырь, 10. Политэкономическое измерение обожения
Ничего более радикального в политико-социально-экономическом смысле, чем монашество, вообще никогда не было.
Революция Иисуса: Царствие Божие не надо ждать, ему нужно соработать.
Предыдущая ветхозаветная пророческая традиция (к которой стоит отнести и Иоанна Крестителя) ждала так называемый День Господень. Тот день, в который Бог вмешается в историю человечества и установит долгожданное благоденствие. День Господень воспринимался как день суда для грешников и день ликования для праведников.
Уже Иоанн Креститель вносит коррективы, отмечая, что День Господень будет судом для всех без исключения, ибо нет праведника в абсолютном значении. Но всё же, для Иоанна, этот День есть нечто внешнее для человека: он наступает помимо его участия. Единственное, что человек может и должен сделать – это вступить в него (в этот день) с покаянием (то есть в подготовке к решающему дню мировой истории, стоит и должно переосмыслить свою жизнь).
Иисус же показывает совершенно удивительную вещь. Царствие Бога не есть лишь нечто, что устанавливается внешним образом. Так как в таком случае, справедливо было бы спросить: почему оно не пришло раньше, или что изменилось в Боге, что Он соблаговолил устроить Его сегодня, а не вчера?!
Таким образом, Иисус меняет образ Бога.
Бог всегда определёнен по отношению к человеку и его истории, то есть Он всегда содействует человеку, мало того, Бог Сам есть субъект истории.
А значит, человек может уже сейчас вступить в Царствие Бога, то есть быть с Ним заодно. Иными словами, оно уже сейчас может реализоваться в отдельном человеке («Царствие Божие внутри вас есть») и в отдельной общине («Царствие Божие среди вас есть»). В полноте же своей (во всечеловеческом масштабе) оно реализуется во второе Пришествие.
Поэтому, как первое пришествие есть результат богочеловеческих отношений: ему соработали люди, подготавливали его; так и второе Пришествие будет результатом синергии (совместного действия) Бога и человека, а значит, оно не может осуществиться помимо нас и нашего участия.
Кроме того, это значит, что зло, которое наличествует в нашей жизни, должно быть упразднено именно в соработничестве.
А так как Бог есть чистая актуальность, то есть в Нём нет ничего потенциального и значит, Он действует всегда; то задача для человека: дать Богу действовать в своей жизни.
Другой вопрос: что и как следует сделать?
Предыдущая ветхозаветная пророческая традиция (к которой стоит отнести и Иоанна Крестителя) ждала так называемый День Господень. Тот день, в который Бог вмешается в историю человечества и установит долгожданное благоденствие. День Господень воспринимался как день суда для грешников и день ликования для праведников.
Уже Иоанн Креститель вносит коррективы, отмечая, что День Господень будет судом для всех без исключения, ибо нет праведника в абсолютном значении. Но всё же, для Иоанна, этот День есть нечто внешнее для человека: он наступает помимо его участия. Единственное, что человек может и должен сделать – это вступить в него (в этот день) с покаянием (то есть в подготовке к решающему дню мировой истории, стоит и должно переосмыслить свою жизнь).
Иисус же показывает совершенно удивительную вещь. Царствие Бога не есть лишь нечто, что устанавливается внешним образом. Так как в таком случае, справедливо было бы спросить: почему оно не пришло раньше, или что изменилось в Боге, что Он соблаговолил устроить Его сегодня, а не вчера?!
Таким образом, Иисус меняет образ Бога.
Бог всегда определёнен по отношению к человеку и его истории, то есть Он всегда содействует человеку, мало того, Бог Сам есть субъект истории.
А значит, человек может уже сейчас вступить в Царствие Бога, то есть быть с Ним заодно. Иными словами, оно уже сейчас может реализоваться в отдельном человеке («Царствие Божие внутри вас есть») и в отдельной общине («Царствие Божие среди вас есть»). В полноте же своей (во всечеловеческом масштабе) оно реализуется во второе Пришествие.
Поэтому, как первое пришествие есть результат богочеловеческих отношений: ему соработали люди, подготавливали его; так и второе Пришествие будет результатом синергии (совместного действия) Бога и человека, а значит, оно не может осуществиться помимо нас и нашего участия.
Кроме того, это значит, что зло, которое наличествует в нашей жизни, должно быть упразднено именно в соработничестве.
А так как Бог есть чистая актуальность, то есть в Нём нет ничего потенциального и значит, Он действует всегда; то задача для человека: дать Богу действовать в своей жизни.
Другой вопрос: что и как следует сделать?
Unearthly Kingdom
Immortal
Почему меня вдохновляет блэк?
О блэк-метале уже писал здесь: https://t.me/dnevy/10
Хочу кое-что добавить.
Прежде всего, блэк вдохновляет своим звучанием.
1. Звук его, как можно заметить, довольно необычен. Для меня эта необычность есть то же, что неотмирность. Неотмирность состоит в том, что блэк музыкально и, вообще, эстетически противопоставляет себя повседневности. То есть блэк зовёт к отрицанию, пытаясь нащупать то, что будет основой нового мира, новой реальности. Нащупать идею. Каждая команда искала её по-своему.
2. Его звучание воинственно. Блэк не только направлен на отрицание и поиск нового пути, но он своим напором активно жаждет осуществления той идеи, которую пытается схватить.
Таким образом, в блэке отображены тоска по идее и энергичное желание её осуществить.
Для наглядности одна из моих любимых композиций прилагается. Обратите внимание на название: «Unearthly», то есть неземное (та самая отрицательность). А обратиться от "земли" Immortal предлагают к красоте северной природы.
О блэк-метале уже писал здесь: https://t.me/dnevy/10
Хочу кое-что добавить.
Прежде всего, блэк вдохновляет своим звучанием.
1. Звук его, как можно заметить, довольно необычен. Для меня эта необычность есть то же, что неотмирность. Неотмирность состоит в том, что блэк музыкально и, вообще, эстетически противопоставляет себя повседневности. То есть блэк зовёт к отрицанию, пытаясь нащупать то, что будет основой нового мира, новой реальности. Нащупать идею. Каждая команда искала её по-своему.
2. Его звучание воинственно. Блэк не только направлен на отрицание и поиск нового пути, но он своим напором активно жаждет осуществления той идеи, которую пытается схватить.
Таким образом, в блэке отображены тоска по идее и энергичное желание её осуществить.
Для наглядности одна из моих любимых композиций прилагается. Обратите внимание на название: «Unearthly», то есть неземное (та самая отрицательность). А обратиться от "земли" Immortal предлагают к красоте северной природы.
Если верно, что религия не сводится к обрядовости, а призвана регламентировать всю человеческую жизнь; и если верно, что существуют (не только по имени, но и по сути: то есть не тождественны друг другу) две общественные группы (государство и церковь), то это значит, что нельзя быть до конца верным одному, не отрекаясь от другого в том, в чём оно противоречит первому.
Увидел в Севастополе, в самом центре города, доску почёта. А на ней были изображены современники, потрудившиеся для блага родного города.
И меня проняло. До мурашек...
Проняло от мысли о том, что ведь могут быть люди заодно. Возможно ведь! Совершенно разные люди служат единому делу.
Некто из-за угла вопиет: «да какое там у них в реальности единое дело?! Всё слова, слова...»
Скажу иначе: люди желают заниматься единым делом.
Но не умолкает мещанское сознание: «какое там у них желание?!».
Отвечу проще: люди желают верить, что есть единое благое дело для всех нас.
Так случилось, что я особо остро переживаю народную разобщённость. И, наоборот, особо остро меня вдохновляет и, лучше сказать, потрясает осознание единства людей, [людей и мира], [людей, мира и Бога]. Возможно, это некая внезапно возникающая индивидуальная проницательность, а возможно, (поиграем в психолога), дело в моей сложности к установлению с людьми отношений предельной близости.
Но как бы то ни было, порой меня посещает это печальное переживание разобщённости, расколотости: нет ни общего языка у индивидов, ни близости у социальных групп.
Возникает ощущение того, что мы чужие друг другу. И веришь ему, но не хочется верить.
И думаешь, а ведь есть такие многие интересные, разные и, по-своему, прекрасные субкультуры, команды, мнения, точки зрения... но они либо враждебны друг к другу, либо безразличны и холодны.
Натыкаются на свою границу и боготворят её, но не видят, что граница-то ведь одна на двоих.
И живёт-поживает такая вот непримирившаяся множественность. Множественность, которая, увы, пока не нашла путь к единству. Множественность, которая не сумела понять саму себя. Одинокая множественность.
Но представим хоть на миг, что все сообщества, начиная от церквей и политических партий и заканчивая эко-активистами и трактористами, все такие разные, но служат единому делу, сознавая каждый в себе животворное дыхание захватывающего и объединяющего всех процесса.
Из подвала кто-то простонет: «романтизм, идеализм, утопизм...»
А мне думается и не передумать эту мысль назад, что только этот процесс и сможет дать нам одно на всех имя. Имя – Человек.
Но пока такого дела нет. И самое страшное, что порой даже нет веры в возможность существования такого всеобщего, единого дела. А значит, нет и диалога. Царит замкнутость и раздробленность.
И сосед соседу не сосед.
А вы чувствуете это?
И меня проняло. До мурашек...
Проняло от мысли о том, что ведь могут быть люди заодно. Возможно ведь! Совершенно разные люди служат единому делу.
Некто из-за угла вопиет: «да какое там у них в реальности единое дело?! Всё слова, слова...»
Скажу иначе: люди желают заниматься единым делом.
Но не умолкает мещанское сознание: «какое там у них желание?!».
Отвечу проще: люди желают верить, что есть единое благое дело для всех нас.
Так случилось, что я особо остро переживаю народную разобщённость. И, наоборот, особо остро меня вдохновляет и, лучше сказать, потрясает осознание единства людей, [людей и мира], [людей, мира и Бога]. Возможно, это некая внезапно возникающая индивидуальная проницательность, а возможно, (поиграем в психолога), дело в моей сложности к установлению с людьми отношений предельной близости.
Но как бы то ни было, порой меня посещает это печальное переживание разобщённости, расколотости: нет ни общего языка у индивидов, ни близости у социальных групп.
Возникает ощущение того, что мы чужие друг другу. И веришь ему, но не хочется верить.
И думаешь, а ведь есть такие многие интересные, разные и, по-своему, прекрасные субкультуры, команды, мнения, точки зрения... но они либо враждебны друг к другу, либо безразличны и холодны.
Натыкаются на свою границу и боготворят её, но не видят, что граница-то ведь одна на двоих.
И живёт-поживает такая вот непримирившаяся множественность. Множественность, которая, увы, пока не нашла путь к единству. Множественность, которая не сумела понять саму себя. Одинокая множественность.
Но представим хоть на миг, что все сообщества, начиная от церквей и политических партий и заканчивая эко-активистами и трактористами, все такие разные, но служат единому делу, сознавая каждый в себе животворное дыхание захватывающего и объединяющего всех процесса.
Из подвала кто-то простонет: «романтизм, идеализм, утопизм...»
А мне думается и не передумать эту мысль назад, что только этот процесс и сможет дать нам одно на всех имя. Имя – Человек.
Но пока такого дела нет. И самое страшное, что порой даже нет веры в возможность существования такого всеобщего, единого дела. А значит, нет и диалога. Царит замкнутость и раздробленность.
И сосед соседу не сосед.
А вы чувствуете это?
Может быть, кто-нибудь спросит, что мы имеем в виду, утверждая, будто правосудными нужно делаться, поступая правосудно, а благоразумными — поступая благоразумно, ведь если поступают правосудно и благоразумно, то уже и правосудны, и благоразумны, так же как те, кто занимается грамматикой и музыкой, суть грамматики и музыканты.
А может быть, и в искусствах всё обстоит не так? В самом деле, можно сделать что-то грамотно и случайно и по чужой подсказке, но [истинным] грамматиком будет тот, кто, делая что-то грамотно, делает это как грамматик, то есть согласно грамматическому искусству, заключённому в нём самом.
Более того, случай с искусствами не похож на случай с добродетелями. Совершенство искусства — в самих его творениях, ибо довольно того, чтобы они обладали известными качествами, но поступки, совершаемые сообразно добродетели, не тогда правосудны или благоразумны, когда они обладают этими качествами, но когда [само] совершение этих поступков имеет известное качество; во-первых, оно сознательно (ειδος), во-вторых, избрано преднамеренно (προαιρουµενος) и ради самого [поступка] и, в-третьих, оно уверенно и устойчиво.
Эти условия, за исключением самого знания, не идут в счёт при овладении другими искусствами. А для обладания добродетелями знание значит мало или вовсе ничего, в то время как остальные условия — много, даже всё, коль скоро [обладание правосудностью и благоразумием] рождается при частом повторении правосудных и благоразумных поступков.
Итак, поступки называются правосудными и благоразумными, когда они таковы, что их мог бы совершить благоразумный человек, а правосуден и благоразумен не тот, кто [просто] совершает такие [поступки], но кто совершает их так, как делают это люди правосудные и благоразумные. Так что правильно сказано, что благодаря правосудным поступкам человек становится правосудным и благодаря благоразумным —
благоразумным: без таких поступков нечего и надеяться стать добродетельным.
Аристотель. Никомахова этика.
А может быть, и в искусствах всё обстоит не так? В самом деле, можно сделать что-то грамотно и случайно и по чужой подсказке, но [истинным] грамматиком будет тот, кто, делая что-то грамотно, делает это как грамматик, то есть согласно грамматическому искусству, заключённому в нём самом.
Более того, случай с искусствами не похож на случай с добродетелями. Совершенство искусства — в самих его творениях, ибо довольно того, чтобы они обладали известными качествами, но поступки, совершаемые сообразно добродетели, не тогда правосудны или благоразумны, когда они обладают этими качествами, но когда [само] совершение этих поступков имеет известное качество; во-первых, оно сознательно (ειδος), во-вторых, избрано преднамеренно (προαιρουµενος) и ради самого [поступка] и, в-третьих, оно уверенно и устойчиво.
Эти условия, за исключением самого знания, не идут в счёт при овладении другими искусствами. А для обладания добродетелями знание значит мало или вовсе ничего, в то время как остальные условия — много, даже всё, коль скоро [обладание правосудностью и благоразумием] рождается при частом повторении правосудных и благоразумных поступков.
Итак, поступки называются правосудными и благоразумными, когда они таковы, что их мог бы совершить благоразумный человек, а правосуден и благоразумен не тот, кто [просто] совершает такие [поступки], но кто совершает их так, как делают это люди правосудные и благоразумные. Так что правильно сказано, что благодаря правосудным поступкам человек становится правосудным и благодаря благоразумным —
благоразумным: без таких поступков нечего и надеяться стать добродетельным.
Аристотель. Никомахова этика.
Всё совершённое по неведению является не произвольным (ουκη ηεκουσιον), но непроизвольно (ακουσιον) оно, только если заставило страдать и раскаиваться. Ведь совершивший по неведению какой бы то ни было поступок и нисколько этим поступком не раздосадованный, хотя и не совершал его по своей воле (ηεκον), потому что всё-таки не знал, поступал в то же время и не невольно (ουδ ακον), во всяком случае не страдая. Из тех, кто совершает поступок по неведению, раскаивающийся считается действовавшим невольно (ακον), а нераскаивающийся —поскольку это уже другой [случай] — пусть будет «не поступающий по своей воле» (ουκη ηεκον), потому что, раз тут есть различие, лучше, чтобы было и особое название.
Аристотель. Никомахова этика.
Аристотель. Никомахова этика.