Дневник ясности
Если нет ясности в мысли, то нет ясности и в действии.
Аристотель, различая низших животных от высших (речь не о людях), сказал, что у первых воображение неопределённо, а потому они имеют и неопределённые движения: то есть не могут сконцентрироваться на каком-то одном предмете, к которому бы они двигались, но каждое новое ощущение отвлекает их от предыдущей цели. Также и у людей при отсутствии определённости мысли, нет определённости движений, а, соответственно, и определённости жизни. Жизнь становится случайной, спонтанной, а потому не имеющей цельности.
Дневник ясности – это размышления о человеке и Боге и о том, что их связывает: религии и философии. Ведь истинная цель человека – Бог.
Помимо собственных размышлений здесь будут публиковаться фрагменты сочинений христианских богословов и философов, вносящие ясность в нашу жизнь.
Добро пожаловать!
Если нет ясности в мысли, то нет ясности и в действии.
Аристотель, различая низших животных от высших (речь не о людях), сказал, что у первых воображение неопределённо, а потому они имеют и неопределённые движения: то есть не могут сконцентрироваться на каком-то одном предмете, к которому бы они двигались, но каждое новое ощущение отвлекает их от предыдущей цели. Также и у людей при отсутствии определённости мысли, нет определённости движений, а, соответственно, и определённости жизни. Жизнь становится случайной, спонтанной, а потому не имеющей цельности.
Дневник ясности – это размышления о человеке и Боге и о том, что их связывает: религии и философии. Ведь истинная цель человека – Бог.
Помимо собственных размышлений здесь будут публиковаться фрагменты сочинений христианских богословов и философов, вносящие ясность в нашу жизнь.
Добро пожаловать!
❤9
Платон о справедливости
Диалоги Платона тем хороши, что они отрывают нас от явленной нам данности, возвышая к тому, как должно быть, к идее. Или вернее сказать отрывают нас от явления к сущности этого явления, к тому, что есть поистине.
В первой книге диалога «Государство» описаны различные мнения о справедливости.
1. Полемарх, собеседник Сократа, утверждает, что справедливость – это воздаяние должного каждому человеку, а именно сотворение добра в адрес хорошего человека, и сотворение зла в адрес злого.
Откуда такое представление? Наверное, оно сформировано в результате некоторого жизненного опыта.
Однако если попытаемся мыслить справедливость в таком ключе, тогда, во-первых, ещё до опыта взаимодействия с человеком нам нужно знать, хороший это человек или плохой (и это уже представляет некоторую трудность), а кроме этого нам необходимо знать вообще, что такое добро и зло, дабы дать истинную характеристику каждому человеку.
А во-вторых, даже при выполнение всех условий из первого пункта, сотворение зла не может быть никак увязано с идеей справедливости, т.к. справедливость призвана делать людей лучше, а творение зла предполагает нанесение человеку вреда, то есть намерено сделать его хуже. Иными словами, справедливый человек, делая другого менее справедливым, сам перестаёт быть справедливым.
Вот таким образом мысль разрушает представление о справедливости, сформированное в опыте.
2. Тогда Фрасимах, другой участник диалога, говорит, что вообще-то справедливость – это ни что иное как выдумка сильнейших для того, чтобы поработить слабейших. То есть справедливости не существует, ибо то, что справедливо для одного, вовсе несправедливо для другого.
Однако если мы строго помыслим, что такое по своей сути дело управления (будь то это управление кораблём или государством), то увидим, что оно, как и всякое дело, всегда направлено на развитие определённого предмета. То есть, если нет того, что необходимо развивать, нет и соответственного ему дела, ремесла (если представить на миг, что не существует болеющих тел, то не станет и врачебного искусства).
Политика же есть такое дело, которое призвано развивать общественную жизнь и существует именно потому, что есть предмет, который оно развивает – общество. Иначе говоря, есть управляемые, которым знание управляющих помогает развиваться. То есть политическая деятельность поистине направлена на благо управляемых.
А если кто-то совершает определённую деятельность ради ожидаемой им наживы, то это ведь не значит, что само ремесло существует для этого. Необходимо различить ремесло, дело само по себе от его оплаты. Ведь оплачивается или не оплачивается деятельность, если она осуществляется согласно своей идее, то она приносит благо предмету своей деятельности.
При этом Платон замечает, что лучшие люди становятся правителями лишь из необходимости (не из желания наживы или почёта), дабы не быть управляемыми худшими. Потому «если бы государство состояло из одних только хороших людей, все бы, пожалуй, оспаривали друг у друга возможность устраниться от правления, как теперь оспаривают власть».
Откуда возникают мнения, оправдывающие существующий порядок как должный, истинный?
Однажды христианские апологеты, критикуя язычество, сказали, что люди выдумали развращённых богов по образу своему для того, чтобы оправдать свою собственную порочность.
А потому можно с тем же успехом создавать по своему образу справедливость, либо вовсе разочароваться в её реальности и счесть её выдумкой.
Но Платон не дремлет: справедливость есть и её определённость выше того, что мы о ней возомнили.
Нужно лишь только научиться познавать идеи в их чистоте.
Дабы претворять эту чистоту в свою жизнь, развивая себя соответственно идее, а не создавая "идеи" по своему образу.
Диалоги Платона тем хороши, что они отрывают нас от явленной нам данности, возвышая к тому, как должно быть, к идее. Или вернее сказать отрывают нас от явления к сущности этого явления, к тому, что есть поистине.
В первой книге диалога «Государство» описаны различные мнения о справедливости.
1. Полемарх, собеседник Сократа, утверждает, что справедливость – это воздаяние должного каждому человеку, а именно сотворение добра в адрес хорошего человека, и сотворение зла в адрес злого.
Откуда такое представление? Наверное, оно сформировано в результате некоторого жизненного опыта.
Однако если попытаемся мыслить справедливость в таком ключе, тогда, во-первых, ещё до опыта взаимодействия с человеком нам нужно знать, хороший это человек или плохой (и это уже представляет некоторую трудность), а кроме этого нам необходимо знать вообще, что такое добро и зло, дабы дать истинную характеристику каждому человеку.
А во-вторых, даже при выполнение всех условий из первого пункта, сотворение зла не может быть никак увязано с идеей справедливости, т.к. справедливость призвана делать людей лучше, а творение зла предполагает нанесение человеку вреда, то есть намерено сделать его хуже. Иными словами, справедливый человек, делая другого менее справедливым, сам перестаёт быть справедливым.
Вот таким образом мысль разрушает представление о справедливости, сформированное в опыте.
2. Тогда Фрасимах, другой участник диалога, говорит, что вообще-то справедливость – это ни что иное как выдумка сильнейших для того, чтобы поработить слабейших. То есть справедливости не существует, ибо то, что справедливо для одного, вовсе несправедливо для другого.
Однако если мы строго помыслим, что такое по своей сути дело управления (будь то это управление кораблём или государством), то увидим, что оно, как и всякое дело, всегда направлено на развитие определённого предмета. То есть, если нет того, что необходимо развивать, нет и соответственного ему дела, ремесла (если представить на миг, что не существует болеющих тел, то не станет и врачебного искусства).
Политика же есть такое дело, которое призвано развивать общественную жизнь и существует именно потому, что есть предмет, который оно развивает – общество. Иначе говоря, есть управляемые, которым знание управляющих помогает развиваться. То есть политическая деятельность поистине направлена на благо управляемых.
А если кто-то совершает определённую деятельность ради ожидаемой им наживы, то это ведь не значит, что само ремесло существует для этого. Необходимо различить ремесло, дело само по себе от его оплаты. Ведь оплачивается или не оплачивается деятельность, если она осуществляется согласно своей идее, то она приносит благо предмету своей деятельности.
При этом Платон замечает, что лучшие люди становятся правителями лишь из необходимости (не из желания наживы или почёта), дабы не быть управляемыми худшими. Потому «если бы государство состояло из одних только хороших людей, все бы, пожалуй, оспаривали друг у друга возможность устраниться от правления, как теперь оспаривают власть».
Откуда возникают мнения, оправдывающие существующий порядок как должный, истинный?
Однажды христианские апологеты, критикуя язычество, сказали, что люди выдумали развращённых богов по образу своему для того, чтобы оправдать свою собственную порочность.
А потому можно с тем же успехом создавать по своему образу справедливость, либо вовсе разочароваться в её реальности и счесть её выдумкой.
Но Платон не дремлет: справедливость есть и её определённость выше того, что мы о ней возомнили.
Нужно лишь только научиться познавать идеи в их чистоте.
Дабы претворять эту чистоту в свою жизнь, развивая себя соответственно идее, а не создавая "идеи" по своему образу.
👍1
Дневник ясности pinned «Дневник ясности Если нет ясности в мысли, то нет ясности и в действии. Аристотель, различая низших животных от высших (речь не о людях), сказал, что у первых воображение неопределённо, а потому они имеют и неопределённые движения: то есть не могут сконцентрироваться…»
Прикосновение
Мне интересно понять историю, понять её смысл. Потому мне интересно понять и мою историю, мой смысл.
У каждого человека есть то, что восторгает, возвышает его душу. То, что не даёт ему существовать спокойно и одновременно успокаивает его.
У каждого – своё. Для несчастного мальчика Саши из рассказа Л. Андреева лучом света стала обычная ёлочная игрушка, ангелок.
Проводник множественен, но ведёт он в единый подлинный мир.
Когда человек встречается с тем, что его восторгает, то эта встреча становится для него одновременно самопознанием и самотворением. В этом божественном явлении ты узнаёшь себя. И через это узнавание ты становишься другим. Ты становишься собой.
Когда я был подростком, то моим первым прикосновением к божественному стало прикосновение к Красоте. Именно музыка принесла в мой мир вечную гармонию сфер, порождая переживание таиственности мироздания.
Она рисовала иной мир. Не фантазию, не иллюзию. Но нечто ещё более реальное, чем чувственно воспринимаемая «реальность». И этот таинственный мир питал меня и давал сил, оставаясь прекрасной, но загадкой.
Совершенно новое прикосновение к Красоте возникло при первом путешествии в страну озёр и лесов – Карелию.
Суровая, непреклонимая и беспримесная природа захватила мой дух своей независимостью. «Она столь прекрасна и совершенно независима от человека» – подумал я.
Моё очарование усиливалось и особой родственностью северных ландшафтов той близкой мне музыкальной стихии, которая удивительно точно воплощала в звуках природную величавость.
С тех пор поездки в Карелию стали регулярными.
Однако следующее прикосновение изменило всё.
Я прочитал книги Н.С. Лескова.
Что произошло?
Он изобразил столь прекрасных людей, что нельзя было не осознать, что Красота, которую я уже так долго созерцал, зовёт и приглашает меня к нечто большему. Она зовёт человека не просто созерцать её, но воплотить её, и воплотить не только в художественной деятельности, а и в обыденной, повседневной жизни.
Так родилась для меня религия.
До этого дня моя религиозность была скорее созерцанием. Теперь же я сознавал в себе нравственное требование. Не фантазию, не иллюзию. Но требование Бога.
Красота стала явлена для меня в образе человека.
Но скоро совершилось и ещё одно прозрение.
Родилась мысль: если то, к чему призывает меня Бог, есть благо не только для меня, но и для самого Бога, если оно есть абсолютное благо, то значит между нами есть близость или даже единство. И тогда, только познав Бога, я познаю себя. Познаю свой путь. Свой смысл.
Так родилась для меня философия.
И вот рефлексируя о своей истории прикосновений к божественному, я понял, что все образовательные курсы, которые я организовывал, и, конечно, этот дневник ясности, сделаны были лишь для того, чтобы поделиться своим прикосновением и помочь прикоснуться другим.
Потому, может, я и стал священником.
Мне интересно понять историю, понять её смысл. Потому мне интересно понять и мою историю, мой смысл.
У каждого человека есть то, что восторгает, возвышает его душу. То, что не даёт ему существовать спокойно и одновременно успокаивает его.
У каждого – своё. Для несчастного мальчика Саши из рассказа Л. Андреева лучом света стала обычная ёлочная игрушка, ангелок.
Проводник множественен, но ведёт он в единый подлинный мир.
Когда человек встречается с тем, что его восторгает, то эта встреча становится для него одновременно самопознанием и самотворением. В этом божественном явлении ты узнаёшь себя. И через это узнавание ты становишься другим. Ты становишься собой.
Когда я был подростком, то моим первым прикосновением к божественному стало прикосновение к Красоте. Именно музыка принесла в мой мир вечную гармонию сфер, порождая переживание таиственности мироздания.
Она рисовала иной мир. Не фантазию, не иллюзию. Но нечто ещё более реальное, чем чувственно воспринимаемая «реальность». И этот таинственный мир питал меня и давал сил, оставаясь прекрасной, но загадкой.
Совершенно новое прикосновение к Красоте возникло при первом путешествии в страну озёр и лесов – Карелию.
Суровая, непреклонимая и беспримесная природа захватила мой дух своей независимостью. «Она столь прекрасна и совершенно независима от человека» – подумал я.
Моё очарование усиливалось и особой родственностью северных ландшафтов той близкой мне музыкальной стихии, которая удивительно точно воплощала в звуках природную величавость.
С тех пор поездки в Карелию стали регулярными.
Однако следующее прикосновение изменило всё.
Я прочитал книги Н.С. Лескова.
Что произошло?
Он изобразил столь прекрасных людей, что нельзя было не осознать, что Красота, которую я уже так долго созерцал, зовёт и приглашает меня к нечто большему. Она зовёт человека не просто созерцать её, но воплотить её, и воплотить не только в художественной деятельности, а и в обыденной, повседневной жизни.
Так родилась для меня религия.
До этого дня моя религиозность была скорее созерцанием. Теперь же я сознавал в себе нравственное требование. Не фантазию, не иллюзию. Но требование Бога.
Красота стала явлена для меня в образе человека.
Но скоро совершилось и ещё одно прозрение.
Родилась мысль: если то, к чему призывает меня Бог, есть благо не только для меня, но и для самого Бога, если оно есть абсолютное благо, то значит между нами есть близость или даже единство. И тогда, только познав Бога, я познаю себя. Познаю свой путь. Свой смысл.
Так родилась для меня философия.
И вот рефлексируя о своей истории прикосновений к божественному, я понял, что все образовательные курсы, которые я организовывал, и, конечно, этот дневник ясности, сделаны были лишь для того, чтобы поделиться своим прикосновением и помочь прикоснуться другим.
Потому, может, я и стал священником.
👍4❤1
Блэк-метал как радикальный религиозный протест (1)
Есть одно направление в музыке, которое ни с чем не спутаешь.
Блэк-метал. Или просто: блэк.
Долгое время я не понимал, почему мне как христианину близок блэк-метал, ведь это музыкальное направление позиционирует себя как антихристианское. Этот пост есть результат моего размышления о том, что ценного я открыл для себя в этом жанре и почему блэк-метал – религиозное явление.
Блэк это:
• монотонное сырое звучание гитар,
• резкий хрипящий вокал,
• барабанные партии в технике бласт-бит,
• отвержение коммерции и пренебрежение популярностью,
• принципиальная запись альбомов на дешёвых носителях и в плохом качестве,
• корпспейнт (трупный грим),
• полежавшая в сырой земле концертная одежда,
• некоторые группы, принципиально не дающие концертов.
Для 90-х годов XX века сложно придумать более андеграудное музыкальное движение.
В чём же дух блэк-метала?
В протесте.
Главная волна блэка возникла в Скандинавии, в наиболее благополучном регионе западной Европы, прежде всего, в Норвегии. Возникнув, она ознаменовала собой радикальный протест против духа современной западной культуры, ставя под сомнение его мнимое мещанское благополучие.
И поскольку западная культура зиждется на христианстве (в его протестантском изводе) и капиталистической системе, то этот протест проявил себя в противоположных им идеях – в идеях антихристианства, язычества, оккультизма, сатанизма, где-то национализма, а где-то коммунизма и анархизма. Мало того, накалившись, протестное движение вырвалось за рамки чистого искусства, реализовавшись у отдельных представителей течения в скандально известных поджогах церквей.
Конечно, можно объявить данное явление некоторым сумасшествием, а можно задуматься о причине и попытаться нащупать поступь объективного духа в истории.
На мой взгляд, блэком движет стремление к очищению. А, значит, блэк по своей сути религиозен.
Но как может быть религиозным то явление, которое в явную противопоставляет себя религии?
Протест против существующей формы бытия общества возникает при обнаружении её несовершенства. А обнаружение несовершенства, в свою очередь, возможно лишь при личной встрече человека (отсюда в блэке и проповедь индивидуализма) с Иным Бытием, с Богом, с той Парадигмой (Образцом), в свете которой только и распознаётся реальное положение вещей. И если эта Идея не только созерцается (как в акте искусства), но и прокладывает путь к преодолению существующей неполноты, то и возникает религиозное движение, даже если при этом оно именуется сатанинским.
Ибо если существующая реальность обозначается обществом как христианская, то протест против неё не может получить другого наименования как антихристианский.
Важно отметить, что при всём антихристианском пафосе блэк-метала, отождествление современной реальности с христианством верно лишь отчасти. Поскольку Царствие Божие как реальное бытие христианской идеи в обществе «ещё не» наступило, то отрицание блэк-металом христианства есть не отрицание христианской идеи как таковой, а отрицание её современной и довольно далёкой от идеальности формы. Кроме того, нельзя забывать, что и сам блэк есть порождение того же западного духа.
Здесь тонкость.
Нельзя оправдать то, что порой совершается во имя подобного религиозного очищения/бунта, но нельзя и игнорировать этот процесс, называя мнимым тот бунт, который возникает в результате сознания противоречия между должным и сущим.
Так чем же мне близок таков радикальный религиозный протест?
А именно тем, что это один из моментов христианского мировосприятия, где Бог как абсолютный идеал отрицает всякую существующую форму как неполноценную.
Однако это отрицание не есть отрицание нигилизма. Оно отрицает не для того, чтобы уничтожить, а для того, чтобы развить, или, говоря религиозным языком, преобразить.
Потому неслучайно внутри блэк-метала возник парадоксальный, на первый взгляд, подвид – христианский блэк-метал как сознание того, что для христианства неотъемлем бунт против "мира сего". Бунт очищающего преображения.
Есть одно направление в музыке, которое ни с чем не спутаешь.
Блэк-метал. Или просто: блэк.
Долгое время я не понимал, почему мне как христианину близок блэк-метал, ведь это музыкальное направление позиционирует себя как антихристианское. Этот пост есть результат моего размышления о том, что ценного я открыл для себя в этом жанре и почему блэк-метал – религиозное явление.
Блэк это:
• монотонное сырое звучание гитар,
• резкий хрипящий вокал,
• барабанные партии в технике бласт-бит,
• отвержение коммерции и пренебрежение популярностью,
• принципиальная запись альбомов на дешёвых носителях и в плохом качестве,
• корпспейнт (трупный грим),
• полежавшая в сырой земле концертная одежда,
• некоторые группы, принципиально не дающие концертов.
Для 90-х годов XX века сложно придумать более андеграудное музыкальное движение.
В чём же дух блэк-метала?
В протесте.
Главная волна блэка возникла в Скандинавии, в наиболее благополучном регионе западной Европы, прежде всего, в Норвегии. Возникнув, она ознаменовала собой радикальный протест против духа современной западной культуры, ставя под сомнение его мнимое мещанское благополучие.
И поскольку западная культура зиждется на христианстве (в его протестантском изводе) и капиталистической системе, то этот протест проявил себя в противоположных им идеях – в идеях антихристианства, язычества, оккультизма, сатанизма, где-то национализма, а где-то коммунизма и анархизма. Мало того, накалившись, протестное движение вырвалось за рамки чистого искусства, реализовавшись у отдельных представителей течения в скандально известных поджогах церквей.
Конечно, можно объявить данное явление некоторым сумасшествием, а можно задуматься о причине и попытаться нащупать поступь объективного духа в истории.
На мой взгляд, блэком движет стремление к очищению. А, значит, блэк по своей сути религиозен.
Но как может быть религиозным то явление, которое в явную противопоставляет себя религии?
Протест против существующей формы бытия общества возникает при обнаружении её несовершенства. А обнаружение несовершенства, в свою очередь, возможно лишь при личной встрече человека (отсюда в блэке и проповедь индивидуализма) с Иным Бытием, с Богом, с той Парадигмой (Образцом), в свете которой только и распознаётся реальное положение вещей. И если эта Идея не только созерцается (как в акте искусства), но и прокладывает путь к преодолению существующей неполноты, то и возникает религиозное движение, даже если при этом оно именуется сатанинским.
Ибо если существующая реальность обозначается обществом как христианская, то протест против неё не может получить другого наименования как антихристианский.
Важно отметить, что при всём антихристианском пафосе блэк-метала, отождествление современной реальности с христианством верно лишь отчасти. Поскольку Царствие Божие как реальное бытие христианской идеи в обществе «ещё не» наступило, то отрицание блэк-металом христианства есть не отрицание христианской идеи как таковой, а отрицание её современной и довольно далёкой от идеальности формы. Кроме того, нельзя забывать, что и сам блэк есть порождение того же западного духа.
Здесь тонкость.
Нельзя оправдать то, что порой совершается во имя подобного религиозного очищения/бунта, но нельзя и игнорировать этот процесс, называя мнимым тот бунт, который возникает в результате сознания противоречия между должным и сущим.
Так чем же мне близок таков радикальный религиозный протест?
А именно тем, что это один из моментов христианского мировосприятия, где Бог как абсолютный идеал отрицает всякую существующую форму как неполноценную.
Однако это отрицание не есть отрицание нигилизма. Оно отрицает не для того, чтобы уничтожить, а для того, чтобы развить, или, говоря религиозным языком, преобразить.
Потому неслучайно внутри блэк-метала возник парадоксальный, на первый взгляд, подвид – христианский блэк-метал как сознание того, что для христианства неотъемлем бунт против "мира сего". Бунт очищающего преображения.
🔥2👍1
Блэк-метал как радикальный религиозный протест (2)
Потому блэк-метал для меня – это переживание того, что никакое развитие невозможно без отрицания. Переживание освобождения субъекта из под гнёта существующих обстоятельств ради грядущего преображения.
Потому блэк-метал для меня – это переживание того, что никакое развитие невозможно без отрицания. Переживание освобождения субъекта из под гнёта существующих обстоятельств ради грядущего преображения.
🔥1
Демократия как свобода в форме произвола (1)
По Платону зло демократии в том, что человек демократического толка понимает свободу как произвол. Возводя на пьедестал в качестве высшего блага произвол, он не замечает как его свобода неизбежно оборачивается рабством.
Сначала человек начинает бороться с навязываемыми ему убеждениями, полагая, что высвобождает себя из рабских оков. Однако постоянно пребывая в борьбе за свободу и понимая её как отсутствие всякого принуждения, человек лишается какой-либо внутренней определённости. Определённость становится чужда ему оттого, что она есть граница, которой необходимо следовать, то есть она создаёт принуждение.
Поэтому желая сохранить свою вольность и теряя собственную определённость, человек постепенно становится никем. Он всегда иной самому себе, ибо нет того, что его определяет не только извне, но и изнутри.
Он становится рабом своего желания никогда не иметь никакого последовательного принципа в жизни, сохраняя в качестве закона лишь одно: желание жить вне всякого принуждения. Это первая ступень рабства.
Что дальше?
Если неверно то, что принуждает, то верно всё остальное. А поскольку принуждение может иметь любое содержание, то его противоположность также может быть представлена чем угодно. А значит, в таком калейдоскопе вариантов конечный выбор за случайностью (ибо нельзя назвать необходимым тот выбор, который не имеет внутренней необходимости). Следовательно, все желания становятся равнозначными. Истины нет.
Когда же потеряно всякое различие между истиной и ложью, то даже самое безумное желание обретает обоснование для своего существования. И с каждым его воплощением в реальности оно всё более отнимает у её носителя свободу. Это окончательное рабство.
По Платону зло демократии в том, что человек демократического толка понимает свободу как произвол. Возводя на пьедестал в качестве высшего блага произвол, он не замечает как его свобода неизбежно оборачивается рабством.
Сначала человек начинает бороться с навязываемыми ему убеждениями, полагая, что высвобождает себя из рабских оков. Однако постоянно пребывая в борьбе за свободу и понимая её как отсутствие всякого принуждения, человек лишается какой-либо внутренней определённости. Определённость становится чужда ему оттого, что она есть граница, которой необходимо следовать, то есть она создаёт принуждение.
Поэтому желая сохранить свою вольность и теряя собственную определённость, человек постепенно становится никем. Он всегда иной самому себе, ибо нет того, что его определяет не только извне, но и изнутри.
Он становится рабом своего желания никогда не иметь никакого последовательного принципа в жизни, сохраняя в качестве закона лишь одно: желание жить вне всякого принуждения. Это первая ступень рабства.
Что дальше?
Если неверно то, что принуждает, то верно всё остальное. А поскольку принуждение может иметь любое содержание, то его противоположность также может быть представлена чем угодно. А значит, в таком калейдоскопе вариантов конечный выбор за случайностью (ибо нельзя назвать необходимым тот выбор, который не имеет внутренней необходимости). Следовательно, все желания становятся равнозначными. Истины нет.
Когда же потеряно всякое различие между истиной и ложью, то даже самое безумное желание обретает обоснование для своего существования. И с каждым его воплощением в реальности оно всё более отнимает у её носителя свободу. Это окончательное рабство.
Демократия как свобода в форме произвола (2)
Яркий фрагмент из восьмой книги «Государства»:
«То, что определяет как благо демократия и к чему она ненасытно стремится, именно это её и разрушает.
– Что же она, по-твоему, определяет как благо?
– Свободу. В демократическом государстве только и слышишь, как свобода прекрасна и что лишь в таком государстве стоит жить тому, кто свободен по своей природе.
– Да, подобное изречение часто повторяется.
– Так вот, как я только что и начал говорить, такое ненасытное стремление к одному и пренебрежение к остальному искажает этот строй и подготовляет нужду в тирании.
– Как это?
– Когда во главе государства, где демократический строй и жажда свободы, доведётся встать дурным виночерпиям, государство это сверх должного опьяняется победой в неразбавленном виде, а своих должностных лиц карает, если те недостаточно снисходительны и не предоставляют всем полной свободы, и обвиняет их в мерзком олигархическом уклоне.
– Да, так оно и бывает.
– Граждан, послушных властям, там смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов, зато правители, похожие на подвластных, и подвластные, похожие на правителей, там восхваляются и уважаются как в частном, так и в общественном обиходе. Разве в таком государстве не распространится неизбежно на все свобода?
– Как же иначе?
– Она проникнет, мой друг, и в частные дома, а в конце концов неповиновение привьётся даже животным.
– Как это понимать?
– Да, например, отец привыкает уподобляться ребенку и страшиться своих сыновей, а сын – значить больше отца; там не станут почитать и бояться родителей (всё под предлогом свободы!), переселенец уравняется с коренным гражданином, а гражданин – с переселенцем; то же самое будет происходить и с чужеземцами.
– Да, бывает и так.
– А кроме того, разные другие мелочи: при таком порядке вещей учитель боится школьников и заискивает перед ними, а школьники ни во что не ставят своих учителей и наставников. Вообще молодые начинают подражать взрослым и состязаться с ними в рассуждениях и в делах, а старшие, приспособляясь к молодым и подражая им, то и дело острят и балагурят, чтобы не казаться неприятными и властными.
– Очень верно подмечено.
– Но крайняя свобода для народа такого государства состоит в том, что купленные рабы и рабыни ничуть не менее свободны, чем их покупатели. Да, мы едва не забыли сказать, какое равноправие и свобода существуют там у женщин по отношению к мужчинам и у мужчин по отношению к женщинам.
– По выражению Эсхила, "мы скажем то, что на устах теперь".
– Вот именно, я тоже так говорю. А насколько здесь свободнее, чем в других местах, участь животных, подвластных человеку, – этому никто не поверил бы, пока бы сам не увидел. Прямо-таки по пословице: "Собаки – это хозяйки", лошади и ослы привыкли здесь выступать важно и с полной свободой, напирая на встречных, если те не уступают им дороги! Так-то вот и всё остальное преисполняется свободой.
– Ты мне словно пересказываешь мой же собственный сон: я ведь и сам часто терплю от них, когда езжу в деревню.
– Если собрать всё это вместе, самым главным будет, как ты понимаешь, то, что душа граждан делается крайне чувствительной, даже по мелочам: всё принудительное вызывает у них возмущение как нечто недопустимое. А кончат они, как ты знаешь, тем, что перестанут считаться даже с законами – писаными или неписаными, – чтобы уже вообще ни у кого и ни в чём нe было над ними власти.
Однако всё чрезмерное обычно вызывает резкое изменение в противоположную сторону, будь то состояние погоды, растений или тела. Не меньше наблюдается это и в государственных устройствах.
– Естественно.
– Ведь чрезмерная свобода, по-видимому, и для отдельного человека, и для государства обращается не во что иное, как в чрезмерное рабство.
– Оно и естественно.
– Так вот, тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство.
– Это не лишено основания».
Яркий фрагмент из восьмой книги «Государства»:
«То, что определяет как благо демократия и к чему она ненасытно стремится, именно это её и разрушает.
– Что же она, по-твоему, определяет как благо?
– Свободу. В демократическом государстве только и слышишь, как свобода прекрасна и что лишь в таком государстве стоит жить тому, кто свободен по своей природе.
– Да, подобное изречение часто повторяется.
– Так вот, как я только что и начал говорить, такое ненасытное стремление к одному и пренебрежение к остальному искажает этот строй и подготовляет нужду в тирании.
– Как это?
– Когда во главе государства, где демократический строй и жажда свободы, доведётся встать дурным виночерпиям, государство это сверх должного опьяняется победой в неразбавленном виде, а своих должностных лиц карает, если те недостаточно снисходительны и не предоставляют всем полной свободы, и обвиняет их в мерзком олигархическом уклоне.
– Да, так оно и бывает.
– Граждан, послушных властям, там смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов, зато правители, похожие на подвластных, и подвластные, похожие на правителей, там восхваляются и уважаются как в частном, так и в общественном обиходе. Разве в таком государстве не распространится неизбежно на все свобода?
– Как же иначе?
– Она проникнет, мой друг, и в частные дома, а в конце концов неповиновение привьётся даже животным.
– Как это понимать?
– Да, например, отец привыкает уподобляться ребенку и страшиться своих сыновей, а сын – значить больше отца; там не станут почитать и бояться родителей (всё под предлогом свободы!), переселенец уравняется с коренным гражданином, а гражданин – с переселенцем; то же самое будет происходить и с чужеземцами.
– Да, бывает и так.
– А кроме того, разные другие мелочи: при таком порядке вещей учитель боится школьников и заискивает перед ними, а школьники ни во что не ставят своих учителей и наставников. Вообще молодые начинают подражать взрослым и состязаться с ними в рассуждениях и в делах, а старшие, приспособляясь к молодым и подражая им, то и дело острят и балагурят, чтобы не казаться неприятными и властными.
– Очень верно подмечено.
– Но крайняя свобода для народа такого государства состоит в том, что купленные рабы и рабыни ничуть не менее свободны, чем их покупатели. Да, мы едва не забыли сказать, какое равноправие и свобода существуют там у женщин по отношению к мужчинам и у мужчин по отношению к женщинам.
– По выражению Эсхила, "мы скажем то, что на устах теперь".
– Вот именно, я тоже так говорю. А насколько здесь свободнее, чем в других местах, участь животных, подвластных человеку, – этому никто не поверил бы, пока бы сам не увидел. Прямо-таки по пословице: "Собаки – это хозяйки", лошади и ослы привыкли здесь выступать важно и с полной свободой, напирая на встречных, если те не уступают им дороги! Так-то вот и всё остальное преисполняется свободой.
– Ты мне словно пересказываешь мой же собственный сон: я ведь и сам часто терплю от них, когда езжу в деревню.
– Если собрать всё это вместе, самым главным будет, как ты понимаешь, то, что душа граждан делается крайне чувствительной, даже по мелочам: всё принудительное вызывает у них возмущение как нечто недопустимое. А кончат они, как ты знаешь, тем, что перестанут считаться даже с законами – писаными или неписаными, – чтобы уже вообще ни у кого и ни в чём нe было над ними власти.
Однако всё чрезмерное обычно вызывает резкое изменение в противоположную сторону, будь то состояние погоды, растений или тела. Не меньше наблюдается это и в государственных устройствах.
– Естественно.
– Ведь чрезмерная свобода, по-видимому, и для отдельного человека, и для государства обращается не во что иное, как в чрезмерное рабство.
– Оно и естественно.
– Так вот, тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство.
– Это не лишено основания».
👍1
Дидахе и Толстой
В одном из самых ранних христианских текстов, в «Учении 12-ти апостолов» («Дидахе»), есть заповедь: «имей нравы Господни».
В чём же они – «нравы Господни»?
Текст Дидахе говорит об этом вполне синонимично с Нагорной проповедью: все предписания («подставь вторую щёку», «отдай взявшему у тебя одежду также и вторую», «не будь гневлив», «не лги») обретают своё истинное значение, когда они совершаются с соответствующим им внутренним содержанием: то есть когда действие совершается не случайно, но происходит из самого нрава человека, и притом из определённого нрава, того нрава, который есть любовь. И это такая любовь, для которой нет врага, то есть нет человека, которого бы стоило ненавидеть, которому бы стоило причинить зло.
«Любите врагов ваших, и не будет у вас врага» – говорит автор Дидахе.
Эта цитата ёмко концентрирует в себе всю суть христианства.
Мысль заключается в том, что существует любовь, притом она есть нечто, происходящее от Бога, она божественна (или даже вспомним, ап. Иоанна: «Бог есть любовь»), однако несмотря на свою божественность, она может быть обретена и человеком (в противном случае, заповедь о любви, как относящаяся к человеку, не имела бы смысла). И это божественное, доступное человеку, при условии его обретения, уничтожает вражду.
Уничтожает всякую вражду. Так как если любовь есть нечто абсолютное (то есть она охватывает всю человеческую жизнь без остатка), то она абсолютно уничтожает вражду, ведь её абсолютность отбирает у вражды всё поле её деятельности, вытесняя её, а лучше сказать, превозмогая. И если эта заповедь безусловна, то она реализуется даже в том случае, если она действует в жизни одного единственного человека. Иными словами, чтобы любовь была, чтобы Бог был здесь, нужно только любить.
Это всегда понимали истинно верующие люди.
Сейчас немодно и даже опасно говорить, что любовь абсолютна: откуда-то да надо её исключить. Где-то да надо оставить вражду.
Однако продолжая читать «Дидахе», встречаем следующее: «не отвращайся нуждающего, но делай всё своё общим с братом твоим и не говори, что это твоя собственность. Ибо если вы общники в нетленном, то тем более общники в вещах тленных!».
Поразительно, любовь не исключена и из экономической сферы. Вот что значит абсолютность: если Бог есть нечто всеобъемлющее, то жизнь верующего в Него должна в каждой сфере раскрыть божественное.
И для ранних христиан это было особенно важно, ибо они мыслили о себе как о Новом Израиле, то есть о новом народе. Это значит, что они социально, экономически, политически противопоставляли себя языческому и иудейскому обществу. Всё было у них иное, ибо сам дух их жизни был иной. Инаковость эта состояла в том, что они хотели построить жизнь, основанием которой явилась бы божественная любовь, которую они встретили во Христе и с которой уже никогда не хотели расставаться.
В одном из самых ранних христианских текстов, в «Учении 12-ти апостолов» («Дидахе»), есть заповедь: «имей нравы Господни».
В чём же они – «нравы Господни»?
Текст Дидахе говорит об этом вполне синонимично с Нагорной проповедью: все предписания («подставь вторую щёку», «отдай взявшему у тебя одежду также и вторую», «не будь гневлив», «не лги») обретают своё истинное значение, когда они совершаются с соответствующим им внутренним содержанием: то есть когда действие совершается не случайно, но происходит из самого нрава человека, и притом из определённого нрава, того нрава, который есть любовь. И это такая любовь, для которой нет врага, то есть нет человека, которого бы стоило ненавидеть, которому бы стоило причинить зло.
«Любите врагов ваших, и не будет у вас врага» – говорит автор Дидахе.
Эта цитата ёмко концентрирует в себе всю суть христианства.
Мысль заключается в том, что существует любовь, притом она есть нечто, происходящее от Бога, она божественна (или даже вспомним, ап. Иоанна: «Бог есть любовь»), однако несмотря на свою божественность, она может быть обретена и человеком (в противном случае, заповедь о любви, как относящаяся к человеку, не имела бы смысла). И это божественное, доступное человеку, при условии его обретения, уничтожает вражду.
Уничтожает всякую вражду. Так как если любовь есть нечто абсолютное (то есть она охватывает всю человеческую жизнь без остатка), то она абсолютно уничтожает вражду, ведь её абсолютность отбирает у вражды всё поле её деятельности, вытесняя её, а лучше сказать, превозмогая. И если эта заповедь безусловна, то она реализуется даже в том случае, если она действует в жизни одного единственного человека. Иными словами, чтобы любовь была, чтобы Бог был здесь, нужно только любить.
Это всегда понимали истинно верующие люди.
Сейчас немодно и даже опасно говорить, что любовь абсолютна: откуда-то да надо её исключить. Где-то да надо оставить вражду.
Однако продолжая читать «Дидахе», встречаем следующее: «не отвращайся нуждающего, но делай всё своё общим с братом твоим и не говори, что это твоя собственность. Ибо если вы общники в нетленном, то тем более общники в вещах тленных!».
Поразительно, любовь не исключена и из экономической сферы. Вот что значит абсолютность: если Бог есть нечто всеобъемлющее, то жизнь верующего в Него должна в каждой сфере раскрыть божественное.
И для ранних христиан это было особенно важно, ибо они мыслили о себе как о Новом Израиле, то есть о новом народе. Это значит, что они социально, экономически, политически противопоставляли себя языческому и иудейскому обществу. Всё было у них иное, ибо сам дух их жизни был иной. Инаковость эта состояла в том, что они хотели построить жизнь, основанием которой явилась бы божественная любовь, которую они встретили во Христе и с которой уже никогда не хотели расставаться.
Дидахе и Толстой (2)
Причём же здесь Л. Н. Толстой?
В его религиозном трактате «В чём моя вера» утверждается, что заповедь Христа «не судить» (равно как и прочие заповеди) не может иметь только частный характер (как заповедь о личном неосуждении). Ведь поскольку христиане, с одной стороны, не исключены из общественной жизни (то есть не живут в одиночестве), а с другой стороны, в то же время признают себя христианами, то их общественная жизнь не может не быть отражением их веры.
Это значит, что и судебная деятельность (которая зачастую не представляет из себя ничего иного как осуждение от лица общества) должна быть осуществлением христианского нрава, нрава любви, для которого родственно неосуждение. В сущности, какая разница: желать зла лично или от лица общности. В любом случае, нарушается абсолютность божественной любви. Ведь, таким образом, появляется сфера, где можно не любить, а значит, где можно быть без Бога. И вообще, нарушить любовь от лица общества ещё проще, так как всегда можно мысленно освободить себя от ответственности: наносит приговор один человек, казнит уже другой.
Думаю, что в этом правота Толстого, которая очень близка взгляду раннего христианства. И, как пишет Лев Николаевич, не разделяется она современниками именно из-за привычки жить по-старому, ибо «возлюбили более тьму, чем свет». Видимо, поэтому Толстой и включил эту цитату из Дидахе в свой «Круг чтения».
«Любите врагов ваших, и не будет у вас врага».
Причём же здесь Л. Н. Толстой?
В его религиозном трактате «В чём моя вера» утверждается, что заповедь Христа «не судить» (равно как и прочие заповеди) не может иметь только частный характер (как заповедь о личном неосуждении). Ведь поскольку христиане, с одной стороны, не исключены из общественной жизни (то есть не живут в одиночестве), а с другой стороны, в то же время признают себя христианами, то их общественная жизнь не может не быть отражением их веры.
Это значит, что и судебная деятельность (которая зачастую не представляет из себя ничего иного как осуждение от лица общества) должна быть осуществлением христианского нрава, нрава любви, для которого родственно неосуждение. В сущности, какая разница: желать зла лично или от лица общности. В любом случае, нарушается абсолютность божественной любви. Ведь, таким образом, появляется сфера, где можно не любить, а значит, где можно быть без Бога. И вообще, нарушить любовь от лица общества ещё проще, так как всегда можно мысленно освободить себя от ответственности: наносит приговор один человек, казнит уже другой.
Думаю, что в этом правота Толстого, которая очень близка взгляду раннего христианства. И, как пишет Лев Николаевич, не разделяется она современниками именно из-за привычки жить по-старому, ибо «возлюбили более тьму, чем свет». Видимо, поэтому Толстой и включил эту цитату из Дидахе в свой «Круг чтения».
«Любите врагов ваших, и не будет у вас врага».
О Царстве Божьем
«Понимаю: ты говоришь о государстве, устройство которого мы только что разобрали, то есть о том, которое находится лишь в области рассуждений, потому что на земле, я думаю, его нигде нет.
– Но быть может, есть на небе его образец, доступный каждому желающему: глядя на него, человек задумается над тем, как бы это устроить самого себя. А есть ли такое государство на земле и будет ли оно – это совсем неважно. Человек этот занялся бы делами такого – и только такого – государства.
– Да, так и следует».
Мысль из 9 книги «Государства» Платона.
Даже если истина не реализована в общественном бытии, разумно одно – следовать ей, ибо в ней обретается благо. Иными словами, истина безусловна.
На ум мгновенно приходят первохристианские мученики, для которых Царствие Божие уже пришло, несмотря на то, что общественно оно «ещё не реализовалось».
Царствие Божие, будучи возможностью (и одновременно целью) всей истории, стало в духе мученика самой действительностью. Для него история завершилась, обрела свой положительный результат. Потому он и мученик, ведь мученичество есть разрешение того противоречия, которое возникает между обществом (от которого до времени сокрыто грядущее Царство) и человеком, в котором Царство уже реализовалось. Оттого общество и видит в этом человеке преступника или даже богохульника, попирающего Святая Святых определённой исторической эпохи.
Таким образом, мученик, находясь в определённом историческом контексте, становится гражданином вечного государства или Царства Божия. Иными словами, Царствие Божие рождается на земле через его жизнь.
Как неслучайно общественное неприятие мученика, так неслучайно и со стороны мученика пренебрежение нынешними благами. Прикоснувшись к вечности, он приобрёл то, что невозможно уничтожить, тем самым всему временному дав истинное определение. Отсюда его бесстрашие и особенная дерзость. Так, однажды мученик Лаврентий во время казни ответил своим мучителям: «Вот, вы испекли одну сторону, поверните на другую и ешьте моё тело!». То есть, даже смерть, по слову апостола, становится для мученика приобретением, ибо в ней выкристаллизовывается его прикосновение к вечному и верность этому прикосновению.
Когда читаешь и думаешь об этом, то желаешь и собственную кривую мысль срезонировать с первообразом. Желаешь всё больше замечать, куда направляется твоя индивидуальная история и насколько она разошлась с тем, что есть истинная цель. Цель всей истории.
Иными словами, желаешь бодрствовать. А бодрствовать – значит видеть Цель.
«Понимаю: ты говоришь о государстве, устройство которого мы только что разобрали, то есть о том, которое находится лишь в области рассуждений, потому что на земле, я думаю, его нигде нет.
– Но быть может, есть на небе его образец, доступный каждому желающему: глядя на него, человек задумается над тем, как бы это устроить самого себя. А есть ли такое государство на земле и будет ли оно – это совсем неважно. Человек этот занялся бы делами такого – и только такого – государства.
– Да, так и следует».
Мысль из 9 книги «Государства» Платона.
Даже если истина не реализована в общественном бытии, разумно одно – следовать ей, ибо в ней обретается благо. Иными словами, истина безусловна.
На ум мгновенно приходят первохристианские мученики, для которых Царствие Божие уже пришло, несмотря на то, что общественно оно «ещё не реализовалось».
Царствие Божие, будучи возможностью (и одновременно целью) всей истории, стало в духе мученика самой действительностью. Для него история завершилась, обрела свой положительный результат. Потому он и мученик, ведь мученичество есть разрешение того противоречия, которое возникает между обществом (от которого до времени сокрыто грядущее Царство) и человеком, в котором Царство уже реализовалось. Оттого общество и видит в этом человеке преступника или даже богохульника, попирающего Святая Святых определённой исторической эпохи.
Таким образом, мученик, находясь в определённом историческом контексте, становится гражданином вечного государства или Царства Божия. Иными словами, Царствие Божие рождается на земле через его жизнь.
Как неслучайно общественное неприятие мученика, так неслучайно и со стороны мученика пренебрежение нынешними благами. Прикоснувшись к вечности, он приобрёл то, что невозможно уничтожить, тем самым всему временному дав истинное определение. Отсюда его бесстрашие и особенная дерзость. Так, однажды мученик Лаврентий во время казни ответил своим мучителям: «Вот, вы испекли одну сторону, поверните на другую и ешьте моё тело!». То есть, даже смерть, по слову апостола, становится для мученика приобретением, ибо в ней выкристаллизовывается его прикосновение к вечному и верность этому прикосновению.
Когда читаешь и думаешь об этом, то желаешь и собственную кривую мысль срезонировать с первообразом. Желаешь всё больше замечать, куда направляется твоя индивидуальная история и насколько она разошлась с тем, что есть истинная цель. Цель всей истории.
Иными словами, желаешь бодрствовать. А бодрствовать – значит видеть Цель.
❤1
Недостатки современного богословия (1)
На мой взгляд, в современном богословии (возможно, и не только в богословии) есть две проблемы.
1. Отсутствие понимания, что мысль не может быть статичной и развивается через противоположности.
Святые отцы вовсе не ошибаются, когда противоречат другу. Их разноречие есть необходимый момент жизни самой мысли, ибо её развитие происходит через противоположности, которые она включает в себя. Яркий тому пример – отношение к иконопочитанию.
Священномученик Ириней Лионский во II веке пишет о еретиках карпократианах следующее.
«Они называют себя гностиками, имеют частью нарисованные, частью из другого материала изготовленные изображения, говоря, что образ Христа сделан был Пилатом в то время, когда Он жил с людьми. И они украшают их венцами и выставляют вместе с изображениями светских философов, именно с изображением Пифагора, Платона, Аристотеля и прочих; и выказывают им другие знаки почтения, так же, как язычники».
То есть иконопочитание для одного из важнейших богословов II века предстаёт чисто языческим делом.
Другое отношение мы видим у прп. Иоанна Дамаскина в VIII веке.
«Вместе с Царём и Богом поклоняюсь и «багрянице» тела, не как одеянию и не как четвёртому Лицу, – нет! – но как ставшей причастного тому же Божеству и, не испытав изменения, сделавшейся тем, что есть и освятившее [её]. Ибо не природа плоти сделалась Божеством, но как Слово, оставшись тем, чем Оно было, не испытав изменения, сделалось плотью, так и плоть сделалась Словом, не потерявши того, что она есть, лучше же сказать: будучи единою со Словом по ипостаси. Поэтому смело изображаю Бога невидимого не как невидимого, но как сделавшегося ради нас видимым через участие и в плоти, и в крови. Не невидимое Божество изображаю, но посредством образа выражаю плоть Божию, которая была видима. Ибо если невозможно изобразить душу, то сколь больше – Бога, давшего невещественность и душе!»
Несомненно, что у Иоанна наличествует противоположная позиция. Именно он отстаивал иконопочитание в VIII веке перед иконоборцами.
Итак, на первый взгляд, две эти позиции кажутся взаимоисключающими. При внимательном же отношении обнаруживается, что оба тезиса верны.
Да, истинно то, что христиане не почитают материю, как ей поклонялись язычники, обожествляя её (позиция Иринея), но истинно и то, что христиане почитают материю, ибо она может быть преображена благодатью, и значит может почитаться как носительница духа (позиция Иоанна).
И почитают и не почитают.
Отсюда и необходимость новой для богословия формулировки: относительное (а не абсолютное) почитание. Таким образом, мысль Иринея Лионского, а вместе с ней и мысль иконоборцев, уже включена в мысль Иоанна Дамаскина.
Подобных примеров в богословии множество. Самый яркий из них: Иисус Христос – Бог или человек? Здесь тоже «или» становится «и». Бог и человек. Богочеловек.
Итак, нужно не избегать противоречия, ибо оно возникает с необходимостью. Нужно осмыслить его.
На мой взгляд, в современном богословии (возможно, и не только в богословии) есть две проблемы.
1. Отсутствие понимания, что мысль не может быть статичной и развивается через противоположности.
Святые отцы вовсе не ошибаются, когда противоречат другу. Их разноречие есть необходимый момент жизни самой мысли, ибо её развитие происходит через противоположности, которые она включает в себя. Яркий тому пример – отношение к иконопочитанию.
Священномученик Ириней Лионский во II веке пишет о еретиках карпократианах следующее.
«Они называют себя гностиками, имеют частью нарисованные, частью из другого материала изготовленные изображения, говоря, что образ Христа сделан был Пилатом в то время, когда Он жил с людьми. И они украшают их венцами и выставляют вместе с изображениями светских философов, именно с изображением Пифагора, Платона, Аристотеля и прочих; и выказывают им другие знаки почтения, так же, как язычники».
То есть иконопочитание для одного из важнейших богословов II века предстаёт чисто языческим делом.
Другое отношение мы видим у прп. Иоанна Дамаскина в VIII веке.
«Вместе с Царём и Богом поклоняюсь и «багрянице» тела, не как одеянию и не как четвёртому Лицу, – нет! – но как ставшей причастного тому же Божеству и, не испытав изменения, сделавшейся тем, что есть и освятившее [её]. Ибо не природа плоти сделалась Божеством, но как Слово, оставшись тем, чем Оно было, не испытав изменения, сделалось плотью, так и плоть сделалась Словом, не потерявши того, что она есть, лучше же сказать: будучи единою со Словом по ипостаси. Поэтому смело изображаю Бога невидимого не как невидимого, но как сделавшегося ради нас видимым через участие и в плоти, и в крови. Не невидимое Божество изображаю, но посредством образа выражаю плоть Божию, которая была видима. Ибо если невозможно изобразить душу, то сколь больше – Бога, давшего невещественность и душе!»
Несомненно, что у Иоанна наличествует противоположная позиция. Именно он отстаивал иконопочитание в VIII веке перед иконоборцами.
Итак, на первый взгляд, две эти позиции кажутся взаимоисключающими. При внимательном же отношении обнаруживается, что оба тезиса верны.
Да, истинно то, что христиане не почитают материю, как ей поклонялись язычники, обожествляя её (позиция Иринея), но истинно и то, что христиане почитают материю, ибо она может быть преображена благодатью, и значит может почитаться как носительница духа (позиция Иоанна).
И почитают и не почитают.
Отсюда и необходимость новой для богословия формулировки: относительное (а не абсолютное) почитание. Таким образом, мысль Иринея Лионского, а вместе с ней и мысль иконоборцев, уже включена в мысль Иоанна Дамаскина.
Подобных примеров в богословии множество. Самый яркий из них: Иисус Христос – Бог или человек? Здесь тоже «или» становится «и». Бог и человек. Богочеловек.
Итак, нужно не избегать противоречия, ибо оно возникает с необходимостью. Нужно осмыслить его.
Недостатки современного богословия (2)
2. Отсутствие строгости мышления.
Богословие как слово о Боге, как слово о самом высочайшем предмете, должно быть и наиболее точным.
Есть множество способов выражения реальности в слове, и поскольку их множество, то они имеют разную степень достоверности. То есть не всякое слово одинаково достоверно по отношению к выражаемому им предмету. Иными словами, метод должен соответствовать своему предмету.
Так, например, биолог не может познавать живой организм, выражая свою мысль в аллегориях и символах. В этот момент он перестаёт быть биологом. Ибо образно-символическая речь имеет особенностью то, что не даёт чёткой определённости своему содержанию, оставляя возможность множества интерпретаций, тогда как слово, выраженное в понятиях, претендует на чётко фиксированное содержание.
Поэтому для современного богословия есть потребность в том, чтобы, во-первых, обнаружить и сформулировать все виды речи, способные так или иначе выражать в слове реальность Бога, во-вторых, определить с точностью их возможность к адекватной передаче содержания о Боге, сопоставив их между собой по критерию истинности. А в-третьих, разработать строгую систему понятий для выражения реальности уже найденным наиболее адекватным методом.
Суммируя всё вышесказанное, современному богословию не хватает размышления не о том, ЧТО говорить о Боге, а о том, КАК говорить.
И если изменить КАК, то изменится и ЧТО.
2. Отсутствие строгости мышления.
Богословие как слово о Боге, как слово о самом высочайшем предмете, должно быть и наиболее точным.
Есть множество способов выражения реальности в слове, и поскольку их множество, то они имеют разную степень достоверности. То есть не всякое слово одинаково достоверно по отношению к выражаемому им предмету. Иными словами, метод должен соответствовать своему предмету.
Так, например, биолог не может познавать живой организм, выражая свою мысль в аллегориях и символах. В этот момент он перестаёт быть биологом. Ибо образно-символическая речь имеет особенностью то, что не даёт чёткой определённости своему содержанию, оставляя возможность множества интерпретаций, тогда как слово, выраженное в понятиях, претендует на чётко фиксированное содержание.
Поэтому для современного богословия есть потребность в том, чтобы, во-первых, обнаружить и сформулировать все виды речи, способные так или иначе выражать в слове реальность Бога, во-вторых, определить с точностью их возможность к адекватной передаче содержания о Боге, сопоставив их между собой по критерию истинности. А в-третьих, разработать строгую систему понятий для выражения реальности уже найденным наиболее адекватным методом.
Суммируя всё вышесказанное, современному богословию не хватает размышления не о том, ЧТО говорить о Боге, а о том, КАК говорить.
И если изменить КАК, то изменится и ЧТО.
Вера, дела и религиозный обряд (1)
1. Что определяет христианина как христианина? Иными словами, что первоначально: вера, дела или обряд?
Рассмотрим.
а) Обряд может существовать независимо от веры и дел. Яркий тому пример – магическое (скажем, формальное) отношение к религиозному обряду, где человек не имеет ни веры, ни добродетели.
б) Дела, в свою очередь, тоже возможны вне обряда и веры. Этому свидетель – добропорядочный атеист. Или же доброе дело может быть чистой случайностью. Об этом пишет Климент Александрийский: «даже если некоторые люди живут хорошо, не обладая при этом реальным пониманием смысла своих дел, все их добрые дела делаются впустую. Все эти люди поступают так случайно».
в) Что же касается веры, то вера не может существовать без дел. Сщмч. Ириней Лионский пишет «веровать же в Него (т.е. Бога) значит исполнять Его волю» (Против ересей IV книга 6.5). Обряд также является выражением веры, а не наоборот. При этом можно наблюдать, что вера некоторых христиан (например, жившей в пустыни прп. Марии Египетской) практически никак обрядово не выражалась. То есть, если добродетельная жизнь есть необходимое следствие веры, то касательно необходимости обряда возникает вопрос. Однако это уже отдельная тема.
Долгое время я не понимал, почему святые отцы так много внимания уделяли вероучительным вопросам (по поводу которых собирались известные многочисленные соборы), а к проблеме нравственности проявляли куда меньший интерес.
В итоге понял, что мысль отцов такова, что нет отдельно веры, а отдельно нравственных дел, ибо при настоящей вере добродетельность с необходимостью вытекает из неё, ибо нравственный поступок – это осуществлённая вера, а потому, следовательно, если человек не руководствуется нравственными соображениями, то он не верит, то есть его вера формальна, бессодержательна, то есть его вера только по имени "вера". Это значит, что чистота веры проявляется и как чистота жизни. Именно поэтому православная аскетическая традиция рассматривает все человеческие страсти как идолопоклонство, то есть неверие.
Таким образом, вера, проявляемая вовне, являет себя в виде дел и (возможно) обрядовой жизни. А значит, именно она и первична.
2. Стоит отметить и тот важный аспект, что вера имеет различную степень: кто-то верит более, кто-то менее. Можно сказать, что уровень веры – это степень того, насколько её содержание определяет жизнь человека. Например, вера в то, что есть Бог, что Он управляет миром, а потому история имеет не случайный характер, но носит в себе имплицитно определённую цель, может в разной степени определять жизнь двух разных верующих.
1. Что определяет христианина как христианина? Иными словами, что первоначально: вера, дела или обряд?
Рассмотрим.
а) Обряд может существовать независимо от веры и дел. Яркий тому пример – магическое (скажем, формальное) отношение к религиозному обряду, где человек не имеет ни веры, ни добродетели.
б) Дела, в свою очередь, тоже возможны вне обряда и веры. Этому свидетель – добропорядочный атеист. Или же доброе дело может быть чистой случайностью. Об этом пишет Климент Александрийский: «даже если некоторые люди живут хорошо, не обладая при этом реальным пониманием смысла своих дел, все их добрые дела делаются впустую. Все эти люди поступают так случайно».
в) Что же касается веры, то вера не может существовать без дел. Сщмч. Ириней Лионский пишет «веровать же в Него (т.е. Бога) значит исполнять Его волю» (Против ересей IV книга 6.5). Обряд также является выражением веры, а не наоборот. При этом можно наблюдать, что вера некоторых христиан (например, жившей в пустыни прп. Марии Египетской) практически никак обрядово не выражалась. То есть, если добродетельная жизнь есть необходимое следствие веры, то касательно необходимости обряда возникает вопрос. Однако это уже отдельная тема.
Долгое время я не понимал, почему святые отцы так много внимания уделяли вероучительным вопросам (по поводу которых собирались известные многочисленные соборы), а к проблеме нравственности проявляли куда меньший интерес.
В итоге понял, что мысль отцов такова, что нет отдельно веры, а отдельно нравственных дел, ибо при настоящей вере добродетельность с необходимостью вытекает из неё, ибо нравственный поступок – это осуществлённая вера, а потому, следовательно, если человек не руководствуется нравственными соображениями, то он не верит, то есть его вера формальна, бессодержательна, то есть его вера только по имени "вера". Это значит, что чистота веры проявляется и как чистота жизни. Именно поэтому православная аскетическая традиция рассматривает все человеческие страсти как идолопоклонство, то есть неверие.
Таким образом, вера, проявляемая вовне, являет себя в виде дел и (возможно) обрядовой жизни. А значит, именно она и первична.
2. Стоит отметить и тот важный аспект, что вера имеет различную степень: кто-то верит более, кто-то менее. Можно сказать, что уровень веры – это степень того, насколько её содержание определяет жизнь человека. Например, вера в то, что есть Бог, что Он управляет миром, а потому история имеет не случайный характер, но носит в себе имплицитно определённую цель, может в разной степени определять жизнь двух разных верующих.
Вера, дела и религиозный обряд (2)
3. Итак, если вера и есть то, что определяет христианина как христианина, то как она возникает, что порождает и усиливает веру?
Лютеранский подход состоит в том, что вера является исключительно даром Бога, то есть невозможно приложить усилия, чтобы её обрести. Однако здесь мы сталкиваемся с проблемой предопределения, а, следовательно, и с отрицанием свободы человека.
Напротив, Л.Н. Толстой писал, что есть деятельность, которая рождает веру. То есть веру можно взращивать вне её самой. Однако, безусловно, не всякая деятельность и не всякий раз приводит к вере, а значит, что сама по себе деятельность может способствовать этому процессу, а может и не способствовать, а значит не необходима.
Итак, что же такое зарождение веры? Это изменение мировосприятия. Что же сподвигает нас на его изменение? Определённо, некоторый кризис.
Либо это внутренний кризис, как результат внешних обстоятельств, либо внутренний кризис, как результат процесса размышления, когда предыдущая мировоззренческая позиция теряет основания. Важно, что первый имеет случайный характер, ибо зависит от внешних обстоятельств, а потому может и не случиться, второй же имеет некоторую необходимость.
Следовательно, истинный путь к вере пролегает не через внешнюю деятельность, которая может и не привести к ней, почему Лютер и говорил, что дела неверия никогда не приведут к вере. Путь к вере лежит через переосмысление своих убеждений, пересмотр своего мировосприятия. А поскольку, веру, по слову сщмч. Иринея Лионского, доставляет истина, то есть то, что истинно существует, то необходимо непрестанно упражняться в том, чтобы предметом веры было именно истинно существующее.
4. Помочь в понимании того, что такое вера, может история христианства, а именно переломный момент, когда в IV веке христианство стало государственной религией.
До IV века вера всецело определяла христианскую жизнь, потому что предмет веры был един – Бог; мир же отрицался, так как сами христиане были насильно лишены жизни в нём. Христианская же общность противопоставляла себя современной ей действительности, обозначая себя «целью мира», то есть истинным человечеством.
Однако когда христианство было признано и извне, и верующие сподобились возможности жить в мире, то оно, тем самым, незаметно для себя признало сей мир.
С этих пор предмет веры христиан приобретает двоякие черты: с одной стороны, за истину всё так же признаётся Бог, а с другой стороны – та реальность, с которой необходимо считаться, ибо попросту приходится в ней жить, а следовательно приходится и признать за ней некоторую истинность (так как само участие подразумевает признание).
Некоторые же, особо ревностные христиане, не приняли такое раздвоение предмета веры, и тем самым возникло монашество, явившееся продолжением раннехристианского мученичества. Те же, кто принял историческую реальность, столкнулись со следующей проблемой: предмет их веры обретёт единство только тогда, когда земля станет небом, то есть когда Бог восторжествует в истории. Иными словами, приняв мир, они столкнулись с необходимостью преобразования мира в Царствие Бога.
В такой ситуации христианство являло себя уже не как тотальное отрицание существующей реальности (вспомним, как первые христиане ждали скорого пришествия Христа, а значит, и конца истории). Здесь же христианство, не потеряв своего отрицания мира как пребывающего во грехе, включает в себя (и тем самым преобразовывает) историческую реальность. Веря в совершенного Бога, христиане согласились жить в несовершенном обществе (мире) для того, чтобы в результате истории мир стал совершенным.
Таким образом, ясно, что христианство уже боролось не только с язычеством (с отрицанием Бога во имя мира, то есть с принятием существующего несовершенства мира как совершенства). Но оно боролось и с совершенным отказом от мира в пользу Бога, с отрицанием человеческой истории. Христианство выбрало сложный и длинный, но единственно возможный путь – оправдать историю через её освящение.
3. Итак, если вера и есть то, что определяет христианина как христианина, то как она возникает, что порождает и усиливает веру?
Лютеранский подход состоит в том, что вера является исключительно даром Бога, то есть невозможно приложить усилия, чтобы её обрести. Однако здесь мы сталкиваемся с проблемой предопределения, а, следовательно, и с отрицанием свободы человека.
Напротив, Л.Н. Толстой писал, что есть деятельность, которая рождает веру. То есть веру можно взращивать вне её самой. Однако, безусловно, не всякая деятельность и не всякий раз приводит к вере, а значит, что сама по себе деятельность может способствовать этому процессу, а может и не способствовать, а значит не необходима.
Итак, что же такое зарождение веры? Это изменение мировосприятия. Что же сподвигает нас на его изменение? Определённо, некоторый кризис.
Либо это внутренний кризис, как результат внешних обстоятельств, либо внутренний кризис, как результат процесса размышления, когда предыдущая мировоззренческая позиция теряет основания. Важно, что первый имеет случайный характер, ибо зависит от внешних обстоятельств, а потому может и не случиться, второй же имеет некоторую необходимость.
Следовательно, истинный путь к вере пролегает не через внешнюю деятельность, которая может и не привести к ней, почему Лютер и говорил, что дела неверия никогда не приведут к вере. Путь к вере лежит через переосмысление своих убеждений, пересмотр своего мировосприятия. А поскольку, веру, по слову сщмч. Иринея Лионского, доставляет истина, то есть то, что истинно существует, то необходимо непрестанно упражняться в том, чтобы предметом веры было именно истинно существующее.
4. Помочь в понимании того, что такое вера, может история христианства, а именно переломный момент, когда в IV веке христианство стало государственной религией.
До IV века вера всецело определяла христианскую жизнь, потому что предмет веры был един – Бог; мир же отрицался, так как сами христиане были насильно лишены жизни в нём. Христианская же общность противопоставляла себя современной ей действительности, обозначая себя «целью мира», то есть истинным человечеством.
Однако когда христианство было признано и извне, и верующие сподобились возможности жить в мире, то оно, тем самым, незаметно для себя признало сей мир.
С этих пор предмет веры христиан приобретает двоякие черты: с одной стороны, за истину всё так же признаётся Бог, а с другой стороны – та реальность, с которой необходимо считаться, ибо попросту приходится в ней жить, а следовательно приходится и признать за ней некоторую истинность (так как само участие подразумевает признание).
Некоторые же, особо ревностные христиане, не приняли такое раздвоение предмета веры, и тем самым возникло монашество, явившееся продолжением раннехристианского мученичества. Те же, кто принял историческую реальность, столкнулись со следующей проблемой: предмет их веры обретёт единство только тогда, когда земля станет небом, то есть когда Бог восторжествует в истории. Иными словами, приняв мир, они столкнулись с необходимостью преобразования мира в Царствие Бога.
В такой ситуации христианство являло себя уже не как тотальное отрицание существующей реальности (вспомним, как первые христиане ждали скорого пришествия Христа, а значит, и конца истории). Здесь же христианство, не потеряв своего отрицания мира как пребывающего во грехе, включает в себя (и тем самым преобразовывает) историческую реальность. Веря в совершенного Бога, христиане согласились жить в несовершенном обществе (мире) для того, чтобы в результате истории мир стал совершенным.
Таким образом, ясно, что христианство уже боролось не только с язычеством (с отрицанием Бога во имя мира, то есть с принятием существующего несовершенства мира как совершенства). Но оно боролось и с совершенным отказом от мира в пользу Бога, с отрицанием человеческой истории. Христианство выбрало сложный и длинный, но единственно возможный путь – оправдать историю через её освящение.
Итак, будем ежечасно ожидать царства Божия в любви и праведности, потому что не знаем дня явления Божия.
Сам Господь на вопрос одного о том, когда придёт Его царство, отвечал: «когда двое будут одно, и внешнее – как внутреннее, мужеский пол вместе с женским будет ни мужеский, ни женский».
Но двое бывают одно, когда мы говорим друг другу истину, и когда в двух телах непритворно бывает единая душа.
«И внешнее как внутреннее», значит следующее: внутреннее означает душу, а внешнее означает тело. Поэтому как тело твоё видно, так и душа твоя будет явна в добрых делах.
И «мужеский пол с женским ни мужеский, ни женский» – это говорит, чтобы брат, увидев сестру, не подумал о ней ничего женского, и сестра, увидев брата, не подумала о нём чего-либо мужского.
«Если вы так поступаете, – говорит Он, – приидет Царствие Отца Моего».
Священномученик Климент Римский. Второе послание к Коринфянам. Глава 12.
Сам Господь на вопрос одного о том, когда придёт Его царство, отвечал: «когда двое будут одно, и внешнее – как внутреннее, мужеский пол вместе с женским будет ни мужеский, ни женский».
Но двое бывают одно, когда мы говорим друг другу истину, и когда в двух телах непритворно бывает единая душа.
«И внешнее как внутреннее», значит следующее: внутреннее означает душу, а внешнее означает тело. Поэтому как тело твоё видно, так и душа твоя будет явна в добрых делах.
И «мужеский пол с женским ни мужеский, ни женский» – это говорит, чтобы брат, увидев сестру, не подумал о ней ничего женского, и сестра, увидев брата, не подумала о нём чего-либо мужского.
«Если вы так поступаете, – говорит Он, – приидет Царствие Отца Моего».
Священномученик Климент Римский. Второе послание к Коринфянам. Глава 12.
Движение и недеяние
Аристотель раскрыл глаза человечества на то, что причиной движения является мысль. И не всякая мысль, а в пределе именно мысль о любимом. Причём, это мысль о единственно любимом, самом по себе любимом, прекрасном, о том, что не может быть не любимым и не прекрасным, о том, к чему всё стремится, и что является причиной и целью всего сущего, абсолютной целью.
Поскольку абсолютное любимое достижимо для каждого существа в своей определённой мере, то каждому существу определено и своё собственное, возможное для него, благостное состояние. Отсюда и различие в формах движения в мироздании.
Растения движутся внутри себя, животные – в том числе, и вне себя, но мысль обоих родов, движущая ими, не свободна, она существует в форме инстинкта, то есть она скрыта от них самих. Но именно в силу того, что их движение есть инстинктивное движение, оно всегда целесообразно, то есть не отклоняется от цели, ибо цель не определяется ими.
Человек же в отличие от иных существ имеет свободу в отношении определения того, что считать любимым и каким образом к нему двигаться, то есть его движение определяется им самим.
И здесь есть две тонкости.
Первая состоит в том, что человек может не сознавать, что им движет, т.е. не осознавать, что поистине (а не по видимости) является причиной определённого его движения, какой предмет.
Вторая же сложность в том, что человек, если и сознаёт предмет, цель своего движения, то он может не различать истинной цели от ложной, он может заблуждаться.
Эти две тонкости/сложности человеческого движения и являются основанием для появления практики, которая именуется недеяние или У-вэй.
Мысль такова: лучше отказаться от движения, ибо сложно понять, что на самом деле движет мной в конкретный момент, и лучше отказаться от определения цели движения, ибо неизвестно насколько возможно вообще для меня определить истинную цель. Таким образом, формируется критический подход к возможности знания себя и знания истины. То есть недеяние в своём пределе есть скептицизм.
Однако интересно, что если на Востоке недеяние преимущественно носит отрицательный характер: не следует нарушать естественный ход бытия, который не познаваем, а если и познаваем, то невыразим; то в нашем народе существует, пускай и негласно, иной принцип, сформулированный в лице Обломова (или ещё прежде в образе Емели): прежде чем двигаться (встать с кровати/печи), нужно понять, куда двигаться и зачем, нужно найти истинную цель.
Аристотель раскрыл глаза человечества на то, что причиной движения является мысль. И не всякая мысль, а в пределе именно мысль о любимом. Причём, это мысль о единственно любимом, самом по себе любимом, прекрасном, о том, что не может быть не любимым и не прекрасным, о том, к чему всё стремится, и что является причиной и целью всего сущего, абсолютной целью.
Поскольку абсолютное любимое достижимо для каждого существа в своей определённой мере, то каждому существу определено и своё собственное, возможное для него, благостное состояние. Отсюда и различие в формах движения в мироздании.
Растения движутся внутри себя, животные – в том числе, и вне себя, но мысль обоих родов, движущая ими, не свободна, она существует в форме инстинкта, то есть она скрыта от них самих. Но именно в силу того, что их движение есть инстинктивное движение, оно всегда целесообразно, то есть не отклоняется от цели, ибо цель не определяется ими.
Человек же в отличие от иных существ имеет свободу в отношении определения того, что считать любимым и каким образом к нему двигаться, то есть его движение определяется им самим.
И здесь есть две тонкости.
Первая состоит в том, что человек может не сознавать, что им движет, т.е. не осознавать, что поистине (а не по видимости) является причиной определённого его движения, какой предмет.
Вторая же сложность в том, что человек, если и сознаёт предмет, цель своего движения, то он может не различать истинной цели от ложной, он может заблуждаться.
Эти две тонкости/сложности человеческого движения и являются основанием для появления практики, которая именуется недеяние или У-вэй.
Мысль такова: лучше отказаться от движения, ибо сложно понять, что на самом деле движет мной в конкретный момент, и лучше отказаться от определения цели движения, ибо неизвестно насколько возможно вообще для меня определить истинную цель. Таким образом, формируется критический подход к возможности знания себя и знания истины. То есть недеяние в своём пределе есть скептицизм.
Однако интересно, что если на Востоке недеяние преимущественно носит отрицательный характер: не следует нарушать естественный ход бытия, который не познаваем, а если и познаваем, то невыразим; то в нашем народе существует, пускай и негласно, иной принцип, сформулированный в лице Обломова (или ещё прежде в образе Емели): прежде чем двигаться (встать с кровати/печи), нужно понять, куда двигаться и зачем, нужно найти истинную цель.
Становление человеком
Человеку нужна великая цель. То, ради чего стоит жить и трудиться. Иначе он чахнет. А если она есть, то он весел. Неслучайно о весёлости как наивысшем духовном состоянии говорили такие разные (разные ли?!) люди как Серафим Саровский и Герман Гессе.
Человек весел, если цель есть, если она достойна его и если он идёт к ней, даже если в полноте своей она для него не осуществима.
Если её нет, вся жизнь замыкается на мелочности, на пустом, мимолётном. Замыкается на смерти.
Чем это не доказательство причастности человека вечному?! Ведь без вечного он мёртв.
Вот и задача индивида найти себе то дело, которое рождает для него ясность великой цели. Дело, в котором и через которое человек прозревает/рождается, то есть для него становятся явными красота и величие жизни. И тогда, обретя истинный предмет, он начинает жить, то есть присутствовать в вечности. Касаться её. Участвовать в ней.
Только преследуя великое, можно сделаться настоящим.
А. Г. Ломоносов в своей недавнейшей лекции сказал, что и народ подобно отдельному человеку духовно умирает и сходит с исторической сцены, когда он не имеет для себя сверхнародной задачи, великой, общечеловеческой цели. Умирает, то есть замыкается на второстепенных вещах, поддержании своей особенной жизни, собственной уникальности, которая, имея целью саму себя, приводит к самовырождению.
Итак, если человек дышит Богом, то человек становится собой.
И здесь присутствует какая-то удивительная внутренняя необходимость: человек должен стать собой, иначе он как человек погибнет. То есть то, что человек носит в себе, способно как убить его, так и сделать его бессмертным.
А это значит только одно. Человеком становятся.
Человеку нужна великая цель. То, ради чего стоит жить и трудиться. Иначе он чахнет. А если она есть, то он весел. Неслучайно о весёлости как наивысшем духовном состоянии говорили такие разные (разные ли?!) люди как Серафим Саровский и Герман Гессе.
Человек весел, если цель есть, если она достойна его и если он идёт к ней, даже если в полноте своей она для него не осуществима.
Если её нет, вся жизнь замыкается на мелочности, на пустом, мимолётном. Замыкается на смерти.
Чем это не доказательство причастности человека вечному?! Ведь без вечного он мёртв.
Вот и задача индивида найти себе то дело, которое рождает для него ясность великой цели. Дело, в котором и через которое человек прозревает/рождается, то есть для него становятся явными красота и величие жизни. И тогда, обретя истинный предмет, он начинает жить, то есть присутствовать в вечности. Касаться её. Участвовать в ней.
Только преследуя великое, можно сделаться настоящим.
А. Г. Ломоносов в своей недавнейшей лекции сказал, что и народ подобно отдельному человеку духовно умирает и сходит с исторической сцены, когда он не имеет для себя сверхнародной задачи, великой, общечеловеческой цели. Умирает, то есть замыкается на второстепенных вещах, поддержании своей особенной жизни, собственной уникальности, которая, имея целью саму себя, приводит к самовырождению.
Итак, если человек дышит Богом, то человек становится собой.
И здесь присутствует какая-то удивительная внутренняя необходимость: человек должен стать собой, иначе он как человек погибнет. То есть то, что человек носит в себе, способно как убить его, так и сделать его бессмертным.
А это значит только одно. Человеком становятся.
Умозрение – Издательство. Магазин. Журнал.
Ломоносов Александр Геннадиевич | Умозрение
Список научных публикаций, краткая биография петербургского философа А.Г. Ломоносова
❤1
Христианское спасение (1)
Основа религии – это учение о спасении. А поскольку спасение – это определённый процесс (движение), то в нём имеются три момента: начало движения, конец движения, и переход от начала к концу (само движение). То есть, во-первых, есть некое несовершенство, от которого человек желает избавиться (как начало движения), во-вторых, есть цель (искомое совершенство), и в-третьих, само движение как переход от несовершенства к совершенству, что и есть, собственно, в религиозном языке, спасение.
Таким образом каждая религия по-своему, но обязательно, раскрывает три момента: начало, цель и способ достижения цели, т.е. путь.
В христианстве спасение формулируется так: Иисус Христос спасает людей из ада, даруя им вечную жизнь в Царствии Божьем через Самого Себя.
Есть ад (начало пути), есть Царствие Божие (цель пути) и Христос, который Сам Себя в Евангелии определил как Путь.
Теперь о каждом моменте подробнее.
1. Ад.
В христианстве путь начинается с осознания пребывания в несовершенстве, которое именуется адом. Ад, другими словами, это смерть. И речь идёт не о смерти смертного, то есть того, что не может не быть смертным, а о смерти того, что может не умирать. А это значит, что религия связана с верой, что в человеке есть то, что может быть причастно вечности (это религиозная аксиома). Но поскольку в человеке существуют обе возможности, то есть вечная жизнь для человека не есть данность, актуальность, а существует изначально только как возможность, то и возникает путь, через который возможность становится действительностью.
Поскольку человек имеет в самом себе стремление к вечности, то человеческая жизнь представляет собой ежедневное утверждение своей жизненности, своего существования. Иными словами, человек жаждет бессмертия (сам при этом может об этом и не знать) и ищет путь к нему.
Однако в силу того, что человек может ошибаться, в чём поистине заключается жизнь и что в человеке способно войти в вечность, то если он живёт лишь смертным, то он и умирает вместе со смертным. Поэтому ад/смерть порождается замыканием человека в своей смертности, в конечности.
Ад – это непонимание того, что Есть на самом деле, что Есть таким образом, что не может не быть.
И от этого незнания возникает попытка жить тем, что призвано к смерти. На религиозном языке такая попытка называется грехом.
Крайняя же степень адского состояния называется гордыней (интересно, что гордыня развивается из тщеславия, при этом являясь его преодолением, отрицанием). Гордыня есть полноценное утверждение смерти, так как в ней человек изолируется от всего, кроме своей собственной воли, в жертву которой приносится всё остальное. А такая воля, и вообще такое человеческое «я», которое совершенно замкнуто в себе, не может не быть смертным, ибо оно забывает, что оно существует не само по себе, то есть не является причиной себя, и пытается это отрицать, отрицать саму реальность.
Интересно также, что само слово «фарисей» как обозначение представителя религиозного движения, с которым полемизировал Иисус, переводится буквально как отделившийся. А кожаная одежда, в которую облекаются люди после грехопадения в библейском рассказе, по мысли некоторых отцов церкви, символизируют обретение человеком установки на самостное отделение, потому за этим действием и следует человеческий стыд, ибо человек увидел себя, обрёл себя, но таким, который изолирован от Бога, то есть увидел себя во всём своём несовершенстве.
Основа религии – это учение о спасении. А поскольку спасение – это определённый процесс (движение), то в нём имеются три момента: начало движения, конец движения, и переход от начала к концу (само движение). То есть, во-первых, есть некое несовершенство, от которого человек желает избавиться (как начало движения), во-вторых, есть цель (искомое совершенство), и в-третьих, само движение как переход от несовершенства к совершенству, что и есть, собственно, в религиозном языке, спасение.
Таким образом каждая религия по-своему, но обязательно, раскрывает три момента: начало, цель и способ достижения цели, т.е. путь.
В христианстве спасение формулируется так: Иисус Христос спасает людей из ада, даруя им вечную жизнь в Царствии Божьем через Самого Себя.
Есть ад (начало пути), есть Царствие Божие (цель пути) и Христос, который Сам Себя в Евангелии определил как Путь.
Теперь о каждом моменте подробнее.
1. Ад.
В христианстве путь начинается с осознания пребывания в несовершенстве, которое именуется адом. Ад, другими словами, это смерть. И речь идёт не о смерти смертного, то есть того, что не может не быть смертным, а о смерти того, что может не умирать. А это значит, что религия связана с верой, что в человеке есть то, что может быть причастно вечности (это религиозная аксиома). Но поскольку в человеке существуют обе возможности, то есть вечная жизнь для человека не есть данность, актуальность, а существует изначально только как возможность, то и возникает путь, через который возможность становится действительностью.
Поскольку человек имеет в самом себе стремление к вечности, то человеческая жизнь представляет собой ежедневное утверждение своей жизненности, своего существования. Иными словами, человек жаждет бессмертия (сам при этом может об этом и не знать) и ищет путь к нему.
Однако в силу того, что человек может ошибаться, в чём поистине заключается жизнь и что в человеке способно войти в вечность, то если он живёт лишь смертным, то он и умирает вместе со смертным. Поэтому ад/смерть порождается замыканием человека в своей смертности, в конечности.
Ад – это непонимание того, что Есть на самом деле, что Есть таким образом, что не может не быть.
И от этого незнания возникает попытка жить тем, что призвано к смерти. На религиозном языке такая попытка называется грехом.
Крайняя же степень адского состояния называется гордыней (интересно, что гордыня развивается из тщеславия, при этом являясь его преодолением, отрицанием). Гордыня есть полноценное утверждение смерти, так как в ней человек изолируется от всего, кроме своей собственной воли, в жертву которой приносится всё остальное. А такая воля, и вообще такое человеческое «я», которое совершенно замкнуто в себе, не может не быть смертным, ибо оно забывает, что оно существует не само по себе, то есть не является причиной себя, и пытается это отрицать, отрицать саму реальность.
Интересно также, что само слово «фарисей» как обозначение представителя религиозного движения, с которым полемизировал Иисус, переводится буквально как отделившийся. А кожаная одежда, в которую облекаются люди после грехопадения в библейском рассказе, по мысли некоторых отцов церкви, символизируют обретение человеком установки на самостное отделение, потому за этим действием и следует человеческий стыд, ибо человек увидел себя, обрёл себя, но таким, который изолирован от Бога, то есть увидел себя во всём своём несовершенстве.
Христианское спасение (2)
2. Вечная жизнь.
Иисус Христос открывает людям знание о Боге, знание Бога. Открывает то, что Бог есть любовь: Бог отдаёт нам в творении Самого Себя как этот мир, как жизнь этого мира (которая включает и наше бытие). Поэтому Иисус и именует Бога Отцом, ведь Он не тот, кто содержит всё для одного Себя, а Тот, кто подобно отцу в семье отдаёт свою жизнь, самого себя ради других. А значит, божественное (истинное) отношение к жизни есть самоотдача (ибо Сам Бог живёт таким образом), жить по-божески – это отдавать свою жизнь Богу и другим людям. То есть божественная жизнь заключается в жертвенности для бытия иного себе.
Этот же смысл явлен и в Таинстве Евхаристии, когда мы под видом хлеба и вина (хлеб и вино употреблены, судя по всему, как самое существенное для человеческой жизни) отдаём всю свою жизнь (самую её суть) для её освящения/обожения. Тем самым Литургия становится исповеданием верности Христу: мы, подобно Ему, предаём самих себя на служение Богу, а не становимся предателями Бога, т.е. как ученики Христа, мы жертвуем собой, а не жертвуем чужим ради себя, так как всякий элемент корыстного отношения уже есть закваска предательства. Такое богоуподобление на Литургии происходит не только через Евхаристию (через вкушение Тела и Крови, т.е. Причастия Самого Божества), а необходимым предварительным моментом единения с Богом в Евхаристии является вкушение Слова Божия через слушание и слышание Писания, чтобы по слову апостола Павла в нас были те же мысли, что и во Христе.
Иисус Христос открывает лик Бога не просто учением, т.е. теоретически, но самой Своей жизнью. Его жизнь есть совершенная жертва, а крест – венец этой жертвы, в которой познаётся беспредельность божественной любви (то есть, что для истинной любви нет ничего, что сделало бы её условной, даже смерть через ужаснейшие страдания не может заставить отречься от любви).
Воскресение же Христа свидетельствует для верующих в Него о том, что тот путь, который Он предложил, есть путь в жизнь, в такую Жизнь, которая не может быть побеждена даже смертью.
2. Вечная жизнь.
Иисус Христос открывает людям знание о Боге, знание Бога. Открывает то, что Бог есть любовь: Бог отдаёт нам в творении Самого Себя как этот мир, как жизнь этого мира (которая включает и наше бытие). Поэтому Иисус и именует Бога Отцом, ведь Он не тот, кто содержит всё для одного Себя, а Тот, кто подобно отцу в семье отдаёт свою жизнь, самого себя ради других. А значит, божественное (истинное) отношение к жизни есть самоотдача (ибо Сам Бог живёт таким образом), жить по-божески – это отдавать свою жизнь Богу и другим людям. То есть божественная жизнь заключается в жертвенности для бытия иного себе.
Этот же смысл явлен и в Таинстве Евхаристии, когда мы под видом хлеба и вина (хлеб и вино употреблены, судя по всему, как самое существенное для человеческой жизни) отдаём всю свою жизнь (самую её суть) для её освящения/обожения. Тем самым Литургия становится исповеданием верности Христу: мы, подобно Ему, предаём самих себя на служение Богу, а не становимся предателями Бога, т.е. как ученики Христа, мы жертвуем собой, а не жертвуем чужим ради себя, так как всякий элемент корыстного отношения уже есть закваска предательства. Такое богоуподобление на Литургии происходит не только через Евхаристию (через вкушение Тела и Крови, т.е. Причастия Самого Божества), а необходимым предварительным моментом единения с Богом в Евхаристии является вкушение Слова Божия через слушание и слышание Писания, чтобы по слову апостола Павла в нас были те же мысли, что и во Христе.
Иисус Христос открывает лик Бога не просто учением, т.е. теоретически, но самой Своей жизнью. Его жизнь есть совершенная жертва, а крест – венец этой жертвы, в которой познаётся беспредельность божественной любви (то есть, что для истинной любви нет ничего, что сделало бы её условной, даже смерть через ужаснейшие страдания не может заставить отречься от любви).
Воскресение же Христа свидетельствует для верующих в Него о том, что тот путь, который Он предложил, есть путь в жизнь, в такую Жизнь, которая не может быть побеждена даже смертью.