Сила молитвы отца Иоанна
Некая Елизавета О-ва, живущая в Москве, во время беременности почувствовала себя плохо. Температура поднялась до 40°, начались сильные боли. Врачи объявили, что плод мёртв и надо срочно делать кесарево. Но беременная не позволила себя резать, а попросила вызвать батюшку из Кронштадта.

Отец Иоанн, хорошо знавший эту семью, прислал телеграмму, что выезжает. Наконец, он прибыл в дом 0-вых, где собралась огромная толпа родных и близких, прошёл к больной. Пробыл он там полчаса, и всё это время до собравшихся в гостиной не доносилось ни звука.

Но вот двери, ведущие в спальню, распахнулись настежь. В проеме стоял отец Иоанн с лицом, красным от молитвенного напряжения. «Господу Богу было угодно сотворить чудо и воскресить умерший плод! — произнёс он. — Лиза родит мальчика…».

Профессора медицины, осмотревшие Елизавету после отъезда священника, были поражены. Температура спала, в утробе явственно шевелился ребёнок. Начавшееся заражение крови прошло. Той же ночью г-жа О-ва благополучно разрешилась от бремени здоровым мальчиком.

Как-то раз я увидела один известный фильм о разоблачении религии и поняла, что его авторы буквально читают мои мысли: никакого Бога нет, а Библия — иносказательное описание движения звезд! Я была так впечатлена, что даже выучила фразы из этого фильма наизусть, могла цитировать, видела закономерности! Скольким людям я тогда его показывала, уверяла, спорила... (Слава Богу, ни один из них не отошёл от веры). ᅠ
На тот момент моя сестра Таня уже полтора года ходила в храм Софии, а я жила в другом городе и мы почти не общались. Но потом ситуация изменилась, и я тоже переехала в Москву. И однажды мне нужно было пересечься с Таней, когда она была на вечерней службе в храме, и так я впервые оказалась в Софии. ᅠ
Был будний день и народу было очень мало. Помню, как мне понравился мужской хор, и я даже решила в ближайшее воскресение прийти на службу, чтобы снова его послушать. Таня без конца рассказывала про духовного отца, а мне это все настолько было неинтересно, мне нравилось только пение — я как будто на концерт попала.ᅠ
В следующее воскресенье моя сестра собралась на службу в домовый храм телецентра Останкино и позвала меня с собой. Я охотно согласилась, но не потому, что хотела на службу, а потому что мне было интересно побывать в Останкино. Чтобы не смущать народ, я делала вид, что молюсь: все крестятся и кланяются, и я делаю то же. А у самой-то в голове фильм, цитаты, протест! ᅠ
Был будний день и народу было очень мало. Помню, как мне понравился мужской хор, и я даже решила в ближайшее воскресение прийти на службу, чтобы снова его послушать. Таня без конца рассказывала про духовного отца, а мне это все настолько было неинтересно, мне нравилось только пение — я как будто на концерт попала.ᅠ
В следующее воскресенье моя сестра собралась на службу в домовый храм телецентра Останкино и позвала меня с собой. Я охотно согласилась, но не потому, что хотела на службу, а потому что мне было интересно побывать в Останкино. Чтобы не смущать народ, я делала вид, что молюсь: все крестятся и кланяются, и я делаю то же. А у самой-то в голове фильм, цитаты, протест! ᅠ
И тут мне в голову приходит мысль: А задам-ка я вопросы священнику! Посмооотрим, что он мне на это скажет! Ха-ха-ха! Всю неделю до следующей субботы я выстраивала варианты общения и внутренне уже торжествовала. Для сестры играла невинность, мол, у меня есть вопросы к батюшке, тебе сказать не могу! А она только и рада.ᅠ
И вот настало субботнее всенощное бдение, в храме выстраиваются очереди на исповедь. Но через 20 минут от начала службы, сама не знаю отчего, я почувствовала внутри себя сильный испуг. Я вышла из храма и уже было собралась пойти домой — но тут навстречу мне прошел Иоанн Охлобыстин... и меня развернуло обратно: интересно же, звезда экрана! И я опять зашла в Софию. ᅠ
Во время службы снова слушала только хор. Слов, конечно же, не понимала, куда там! Мы с Таней были последние в огромной очереди на исповедь, и вот наконец настала моя очередь! Иду к батюшке, а у самой аргументы, контраргументы в голове! Но как только я подошла к аналою, произошло нечто невообразимое. Ни в моей голове, ни на душе — вообще нигде во мне не было тех слов, которые я произнесла вслух. В это сложно поверить, но мой рот сам открылся и сказал: «Я не верю, но очень хочу, помогите мне!»
Не передать словами того, что я испытала в этот момент! Но я помню взгляд священника, который в долю секунды понял, свидетелем чего он явился.ᅠ
Батюшка спросил, не тороплюсь ли я сейчас, и предложил остаться и поприсутствовать на его катехизаторской беседе с будущими крестными. Они его уже давно ждали после службы, а на дворе, на секундочку, было уже часов 11 вечера!
Я согласилась. Мы сели в круг и отец Игорь начал рассказывать нам о Господе. Батюшка приводил разные сравнения, очень легкие и доступные, и одно такое сравнение выстрелило прямо мне в сердце: Бог светит на всех одинаково, но у кого-то просто окошки грязные, и свет не проходит, и они не видят Его!ᅠ

Беседа длилась полчаса, и во все это время я была уже новым человеком. Радостным и наполненным. Я пошла к аналою во второй раз, рассказала батюшке, почему не верила раньше и уже с его помощью впервые в жизни исповедалась, а на следующий день причастилась. ᅠ
С тех пор я с Богом! Слава Ему! Сам пришёл, Сам заглянул в мое грязное окошко. ᅠ
ᅠ
P.S. Знаю, что в нашем храме был ещё один прихожанин, «заражённый» тем же самым фильмом. Он даже выписал аргументы и цитаты на листочек! И подойдя к другому священнику, хотел было что-то сказать, но батюшка его опередил, начал задавать вопросы, а через 10 минут этот человек поймал себя на том, что исповедуется, а листочек с «аргументами» рвёт у себя за спиной.

Екатерина О.

Этот случай произошел на нашем приходе в послевоенные годы, когда были ослаблены гонения на Церковь. Выпустили из мест заключения старенького монаха, а идти ему некуда. Монастырь разорили. Увидел он голубую колоколенку у железной дороги. Еле добрел до церкви, а дверь в храм закрыта. Взмолился он святителю Николаю Чудотворцу: «Куда же идти мне теперь? Укажи». Дверь в храм открылась, и оттуда вышла женщина с ведром, подошла к нему, предложила чаю. Накормила его и приютила в своей семье, выстирала его одежду. А он все благодарил Господа и святителя Николая, и говорил ей: «Я за тебя всю жизнь молиться буду». Потом пришло распоряжение: в ссылку монаха, в далекую татарскую деревню. Там он и умер. Но его благодарность святителю Николаю, радость его запомнилась этой женщине на всю жизнь. Звали ее Ксения Федоровна Глухарева, тетя Ксеня, и проработала она на нашем приходе больше 70 лет. Была уборщицей и просфорницей, пела на клиросе, делала все, что было нужно, ни от чего не отказывалась. Всегда приветливая, в белом платочке... Она и рассказала мне эту историю. В нашей уфимской Крестовоздвиженской церкви есть придел святителя Николая Мирликийского. Первый настоятель нашего храма протоиерей Николай Котельников (1850–1911) говорил, что часто обращался с молитвой к святителю Николаю Чудотворцу, и он помогал ему. Например, когда не было денег оплатить до конца постройку здания для мастерских училища глухонемых детей при храме, вдруг после молитвы пришла ровно искомая сумма денег — от неизвестного благотворителя... Дети обучались столярному, плотницкому делу, делали киоты и аналои, учились у мастеров писать иконы. А сейчас там артель «Уфимский иконостас». А в училище глухонемых рядом с храмом еще в годы Первой мировой войны сделали домовую церковь во имя святителей Николая Чудотворца и Ермогена Московского . «На окончательное устроение церкви» выделил средства сам император Николай II, будущий страстотерпец.

Ирина Ентальцева

Несколько чудесных событий, которые описывает преподобный Паисий Святогорец, которые произошли с простыми монахами Горы Афон в его время. И таких событий было много, и это было вполне естественно! Простота, смирение, молитва и чистота этих людей, делали их настолько близкими Богу, что и сама природа становилась им послушна.

АФОНСКАЯ ПРОСТОТА

Раньше, лет 20 назад (данный текст, был написан о. Паисием в 1980 году, и имеется ввиду начало 60-х годов), в уделе Божией Матери (то есть на Святой Горе Афонской. Слово, переводимое здесь как «удел», означает также «сад». Поэтому далее, в тех местах, где говорится о «саде Божией Матери», имеется в виду Святая Гора Афон.) можно еще было отыскать простоту, и аромат этой простоты притягивал к себе множество благочестивых людей, которые собирали ее подобно пчелкам. Затем они передавали часть этого духовного богатства другим людям, чтобы те тоже получили для себя какую-то пользу. Куда бы ты ни пошел, всюду можно было услышать о чудесах и необычайных явлениях, о которых рассказывали с большой простотой, потому что отцы считали все это чем-то естественным.

   Живя в такой благодатной духовной атмосфере, нельзя было допустить даже помысла сомнения в том, что слышал, потому что и сам ты мог увидеть нечто подобное. Но вместе с тем не приходил помысл и записать все эти чудесные события или хотя бы удержать их в памяти для последующих поколений, потому что, как тогда казалось, это святоотеческое состояние продлится еще долго. Откуда нам было знать, что уже через несколько лет большинство людей от многой образованности обезобразится, так как знания станут преподаваться в духе безбожия, и люди не будут просвещаться Духом Божиим, Который освящает и внешнюю образованность, и что неверие достигнет таких размеров, что чудеса будут считаться сказками древних времен? Конечно, когда врач – безбожник, тогда, сколько бы он ни обследовал какого-нибудь святого с помощью различных научных методов и технических средств (рентгеном и т.д.), ему никогда не удастся различить действия благодати Божией. Тогда как, если он и сам причастен святости, сможет увидеть свечение Божией благодати.

   Чтобы нарисовать живую картину благодати и сделать для читателей более понятным святоотеческий дух, который господствовал еще несколько лет назад, я для примера приведу несколько случаев, которые произошли с простыми монахами того времени.

   Когда я был еще новоначальным монахом и жил в Эсфигменском монастыре, благочестивый отец Дорофей рассказывал мне, что в монастырский приют приходил помогать старчик, имевший такую простоту, что считал Вознесение, являющееся престольным праздником этой обители, одной из великих святых, как, например, святая Варвара (Греческое слово Аналипси – «Вознесение» – относится к женскому роду, поэтому старец принял его за имя святой. – перев.). Поэтому, молясь по четкам, он читал и такую молитву: «Святая Божия, моли Бога о нас!» Однажды в приют пришел больной брат, однако в тот момент там не нашлось пищи, чтобы он смог ею подкрепиться. Тогда наш старчик быстренько сбежал по ступенькам вниз, спустился в подвал, просунул через окошко, выходившее на море, руки и попросил: «Святая моя Аналипсия, подай мне рыбку для брата!» И, о чудо! Большая рыбина вдруг выпрыгнула из воды прямо ему в руки. Он же как ни в чем не бывало взял ее и, радуясь, приготовил ее в утешение своему брату.

   Тот же старец рассказал мне о другом монахе (которого, кажется, звали Пахомий), удалившемся ради более высокого подвига в Капсалу и достигшем там высокой меры преуспеяния духовного. Однажды монах из той же обители (то есть Эсфигменской – перев.) раздобыл где-то две рыбины и принялся их чистить, намереваясь затем отнести их этому пустыннику. Однако в это время одну рыбину у него внезапно выхватил ворон и понес ее отцу Пахомию в Капсалу, которая находится на расстоянии пяти с половиной часов ходьбы. Отец Пахомий получил от Бога извещение о посещении брата, и в тот момент, когда он думал, чем ему угостить гостя, ворон принес рыбину.

Когда монастырский брат пришел к нему и узнал о том, что произошло, то тоже прославил Бога, Который и в наше время питает Своих людей с помощью ворона, как некогда пророка Илию.

   Также в монастыре Кутлумуш несколько лет назад жил один старец, отец Харалампий, очень простой и очень усердный как в духовной жизни, так и в послушаниях, которых у него было, кажется, больше, чем у всех остальных, потому что в то время в монастыре оставалось мало монахов, да и те были старые. В числе прочего на нем была и библиотека. Однако затем у него пришлось забрать это послушание, потому что он никогда не запирал ее дверей. Он говорил: «Пусть люди читают книги». Ему даже в голову не приходило, что есть такие, которые могут украсть книгу. Он имел совершенную невинность и простоту. Помимо своих многочисленных послушаний, он также сажал деревья для будущих монахов, потому что верил, что монастырь Кутлумуш еще возродится. Руки у него неустанно работали на благо других, а ум и сердце духовно трудились в непрестанной молитве: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». На службу он всегда приходил первым; при этом на его ответственности был один из клиросов. Пока канонарх канонаршил возле другого клироса, отец Харалампий быстро-быстро повторял молитву Иисусову, чтобы не прерывать своей непрестанной молитвы.

   Так он и жил, неослабно подвизаясь в труде и молитве. Но вот однажды он заболел гриппом и слег в постель. Врач сказал отцам, чтобы они не отлучались от него, потому что он вот-вот умрет. Отец Харалампий, услышав это из-под своих одеял, ответил: «Что ты такое говоришь?! Я не умру, пока не придет Пасха и пока я не спою «Христос воскресе...».

   И действительно, прошло почти два месяца, пока не наступила Пасха. Тогда он спел «Христос воскресе...», причастился и упокоился. Этот ревностный и простой старец стал истинным чадом Божиим, и сам вместе с Господом назначил себе день смерти.

   В Иверском скиту отец Николай из общины Маркианов рассказывал мне об одном монахе, который отличался такой же детской простотой. Однажды, когда в их каливе пересох колодец, он опустил в него на бечевке икону Святителя Николая со словами «Святителю отче Николае, если хочешь, чтобы я и дальше продолжал зажигать перед тобою лампадку, поднимись вместе с водой – ты же можешь это сделать. Видишь, сколько людей приходит к нам, а у нас для них нет студеной воды».

   И, о чудо! Вода постепенно начала подниматься, а вместе с нею и икона Святителя, пока монах не смог взять ее в руки. После этого он с благоговением облобызал ее и отнес назад в храм. (Это произошло около пятидесяти лет назад.)

   В том же скиту, немного выше той самой каливы, расположена келия святых апостолов, в которой сейчас живут два монаха, братья по плоти. В этой общине некогда жил отец Пахомий. На его лице была явственно запечатлена святость. Он был и очень простым и совершенно неграмотным, но исполненным благодати. Когда он приходил на праздники в кириакон скита, никогда не садился в стасидию (специальные деревянные кресла с подлокотниками и откидным сиденьем, в которых можно и стоять, и сидеть, устанавливаемые в храмах, главным образом монастырских – перев.), но все время, даже на всенощных бдениях, стоял на ногах, читая молитву Иисусову (всенощные бдения на Афоне, как и везде в Греции, совершаются ночью и являются продолжительными службами – перев.). Когда кто-нибудь спрашивал его: «Что сейчас читают за службой?» – он отвечал: «Псалтирь, Псалтирь читают отцы». Для него все было Псалтирью. И петь он ничего не умел, кроме «Христос воскресе...», которое пел на Пасху. Тем не менее он был всегда готов исполнять волю других и не имел своей собственной воли.

   Как бы кто сильно ни печалился, завидев отца Пахомия, тут же переставал скорбеть. Все его любили, даже змеи, которые его не боялись и не прятались от него. В окрестностях его каливы водилось множество змей, так как там вокруг было много воды. Два других монаха боялись змей, а отец Пахомий с улыбкой подходил к этим тварям, брал их в руки и выносил за ограду.

   Однажды, когда он спешил в каливу Маркианов, то по пути нашел большую змею, которую обвязал вокруг талии, как пояс, чтобы сначала закончить свои дела, а затем вынести ее прочь. Отец Иаков, увидев его в таком виде, испугался, чему отец Пахомий очень удивился. Потом он говорил мне:
   – И что они так боятся змей?! Мой отец Андрей боится даже скорпионов! А я скорпионов собираю в пригоршню и выношу их вон, за пределы каливы. Сейчас, когда руки у меня трясутся из-за паркинсона, больших змей я просто выволакиваю.

   Я спросил у старца:
   – Отец Пахомий, почему змеи тебя не кусают? На это он мне ответил:
   – Где-то в каком-то месте Писания Иисус Христос говорит: «Если имеешь веру, то берешь руками змей и скорпионов, и они тебе не вредят» (Лк.10:19).

Пришла как-то к старцу некая семейная пара.
— Отче, — говорит супруга, я ожидаю ребенка, а у нас уж и так четверо детей; коли пятый родится — не проживем. Благословите сделать аборт.
— Вижу, живется вам не просто, — отвечает старец, — что ж, благословляю вас убить своего ребенка. Только убивайте старшую дочь, ей ведь уже пятнадцать лет: чай, пожила уже на свете, кое-что повидала, а тот кроха и лучика солнечного еще не видел, несправедливым будет лишать его этой возможности.

В ужасе женщина закрыла лицо руками и зарыдала. Поняли супруги какой ужасный грех могли совершить!

Это было в 2011 году. Помню, проводил встречи с представительницами Союза православных женщин. И зашел разговор о том, что какие-то предприниматели потратили около 3 миллионов рублей только на кампанию по сбору средств для строительства одного крупного храма. Правда или вымысел, я не знал, но в разговоре лишь горько вздохнул: за эти деньги я мог бы построить часовню… Казалось, мое сожаление осталось без внимания.

Но через неделю меня вызывает архиерей. Ему уже доложили: вот этот батюшка построит нам часовню за 3 миллиона! Архиерей и говорит: ну, раз сказал, что сможешь построить – строй. И благословил организовать строительство часовни на территории городской клинической больницы.

Я отправился в больницу, пришел к главврачу. Он поначалу скептически на меня посмотрел, но потом согласился. Открыли на территории больницы молитвенную комнату, маленькую, 6 квадратных метров. Началась молитва – стали появляться и средства. Вырыли котлован, подняли стены, начали служить Литургию в храме на цоколе, который впоследствии стал «крестильным храмом».
В один день спускается к нам в храм женщина, возрастом ближе к 60. Она рыдает. Подходит ко мне и говорит: «Отче, помолитесь, ради Бога, у меня дочь в реанимацию попала, дела плохи. Ей диагностировали панкреонекроз. А у этого заболевания один исход – смерть».
Девушку звали Любой. Я пошел в реанимацию, спросил медсестер, как ее найти. Они показали мне на палату и добавили что-то вроде: два дня максимум осталось, шансов никаких, зря стараешься. Поджелудочная девушки просто «растворилась».
Я взял требник, святую воду и начал к Любе приходить по два раза в день. Сутки прошли, вторые… Вот уже и срок, который ей ставили врачи — третий день. День, который по всем прогнозам она не должна пережить. Прихожу к ней — жива!
А дальше… Дальше произошло то, чего никто, даже я, ожидать не мог. Я ходил неделю, другую. А на третью… Любу выписали! Она жива и здорова и по сей день.

После меня вызывает главврач. И строго, по-научному докладывает: этот невероятный случай исцеления от панкреонекроза, который не лечится, был зафиксирован коллегией врачей и сдан в архив Минздрава России как неординарное и необъяснимое для медицины явление.
А семья девушки в благодарность за молитвы оказала помощь в установке купола на тот самый наш храм, история которого когда-то началась с моего вздоха о часовне.

Священник Дмитрий Субботин

Монахиня, скажи мне: кто лучше — Бог или дьявол?».
Однажды в середине 1990-х годов я приехала из Иерусалима, где живу, в Киев. Со знакомой посетили монастырь Китаевой пустыни, а потом отправились обратно в город. На остановке стояло много людей, автобусы подъезжали редко, а уезжали переполненные. Мы пережидали, когда наконец народу поубавится и удастся войти. 
Внезапно на остановку подошли двое довольно молодых людей, мужчина и женщина. Они оба было сильно пьяны, мужчина еле стоял на ногах. Я была в монашеской одежде, и когда пьяный заметил меня среди толпы ожидающих, то стал неуклюже, руками расталкивая людей, пробираться в мою сторону. 
Его пьяная спутница шла вслед за ним, пытаясь поддерживать его равновесие. Никто из присутствующих не пытался его остановить. Понятно было, что в такой ситуации ничего хорошего мне ожидать не стоило. Но я решила не убегать. 
Пьяный мужчина подошел ко мне в упор и произнес:
— Ты — монахиня, тогда скажи мне: кто лучше — Бог или дьявол? Вот она, — он показал на сопровождавшую его женщину, — говорит мне, что дьявол лучше. А ты что скажешь?
Жуткий вопрос, надо сказать. За происходящим наблюдала целая толпа стоявших на остановке людей. Но, как мне показалось, в случае недостойного поведения пьяного мужчины, помощи мне ожидать от кого-либо не приходилось. Поражало и то, что было еще довольно рано, около 11 утра. А эта пара, на вид довольно молодая, успела уже до такой степени напиться. Что за люди? Может, магией занимаются или оккультизмом? На душе стало тяжело.
В те стрессовые минуты мне внезапно вспомнилось, как однажды, когда я еще жила в миру, моя подруга прислала мне открытку с надписью:

«Помни, христианин, что твоя жизнь может быть для другого человека единственной Библией, которую он в своей жизни прочитает».

И в тот момент эти спасительные слова пробили меня насквозь. 
Мой ответ пьяному мужчине был кратким, но твердым:
— Бог — лучше! 
— А почему лучше? — спросил он. 
Понимая, что в данном случае говорить нужно предельно просто, я еще раз уверенно произнесла фразу:
— Бог лучше! Потому, что Он сотворил весь мир и умер за нас на кресте. А дьявол ничего творить не может, он только завидует Богу и вредит людям. 
Удивительно, но после моих слов совершенно пьяный мужчина вдруг спросил:
— А как Богу молиться надо? 
И протянул вперед руку, пытаясь сложить пальцы для совершения крестного знамения. Было видно, что он делает это впервые. Я стала подсказывать, а он с трудом, качаясь на ногах, не владея руками, старался выполнить задачу. Со стороны можно было подумать, что разыгрывается какая-то комедия. Но мужчина, хоть и был пьяный, задавал мне вопросы совершенно серьезно. Когда все пальцы его рук были сложены как нужно, он снова спросил:
— А сейчас куда, на лоб? 
— Да, на лоб, — подсказывала я, — и надо сказать: во имя Отца…
Он положил руку на лоб и повторил за мной.
— А сейчас куда? 
— Сейчас вниз, на живот….
И вот так мы вместе с ним стали — медленно переходя от одного движения к другому — творить крестное знамение. Мужчина путал правое и левое плечо, но переносил руку и исправлял все сделанное или произнесенное неправильно. Конечно вся фраза: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа...» в итоге была произнесена верно, но между этими великими и святыми словами звучали вопросы и уточнения: «выше?», «ниже?», «да или нет?», «вот сюда?» и так далее. Когда мы, наконец, с большим трудом дошли до последнего слова, и мужчина повторил за мной слово «Аминь!», произошло что-то невообразимое. 
Он весь как-то вздрогнул, затряс головой, а после я увидела устремленные на меня в изумлении глаза. Пьяный мужчина моментально протрезвел, все признаки алкогольного опьянения мгновенно улетучились! Он стоял молча, абсолютно пораженный тем, что с ним произошло. 
— Идите в церковь, — сказала я ему. — Креститесь — и станете хорошим человеком. 

Внезапно подъехал очередной автобус. Сопровождавшая пьяного женщина стала торопить спутника: пора уезжать! По дороге в автобус мужчина несколько раз оглянулся на меня. В автобус он вошел последним и встал на ступеньку, не позволяя дверям закрыться. Когда автобус двинулся, он пристально смотрел в мою сторону, а я молча проводила его взглядом. Он был уже совсем другим человеком. 
Я не знаю его дальнейшей судьбы, но верю, что Господь его не оставил. 

Монахиня Мариам

О медицине будущий «святой хирург» Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) никогда не мечтал. Зато с детства мечтал о профессии художника. Окончив Киевскую художественную школу и проучившись некоторое время живописи в Мюнхене, он вдруг… подает документы на медицинский факультет Киевского университета. «Недолгие колебания кончились решением, что я не вправе заниматься тем, что мне нравится, но обязан заниматься тем, что полезно для страдающих людей», — вспоминал архиепископ Лука.

В университете он приводил в изумление студентов и профессоров своим принципиальным пренебрежением к карьере и личным интересам. Уже на втором курсе Валентина прочили в профессоры анатомии (художественные навыки ему тут как раз и пригодились), но после окончания университета этот прирожденный ученый объявил, что будет... земским врачом — занятие самое непрестижное, тяжелое и малоперспективное. Товарищи по курсу недоумевали! А владыка Лука потом признается: «Я был обижен тем, что они меня совсем не понимают, ибо я изучал медицину с исключительной целью быть всю жизнь деревенским, мужицким врачом, помогать бедным людям».

Операциям на глазах Валентин Феликсович стал учиться сразу после выпускных экзаменов, зная, что в деревне с ее грязью и нищетой свирепствует болезнь-ослепительница — трахома. Приема в больнице ему казалось недостаточно, и он стал приводить больных к себе домой. Они лежали в комнатах, как в палатах, Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) лечил их, а его мать — кормила.

Однажды после операции у него прозрел молодой нищий, потерявший зрение еще в раннем детстве. Месяца через два он собрал слепых со всей округи, и вся эта длинная вереница пришла к хирургу Войно-Ясенецкому, ведя друг друга за палки.

В другой раз епископ Лука прооперировал целую семью, в которой слепыми от рождения были отец, мать и пятеро их детей. Из семи человек после операции шестеро стали зрячими. Прозревший мальчик лет девяти впервые вышел на улицу и увидел мир, представлявшийся ему совсем по-иному. К нему подвели лошадь: «Видишь? Чей конь?» Мальчик смотрел и не мог ответить. Но привычным движением ощупав коня, закричал радостно: «Это наш, наш Мишка!»

Гениальный хирург обладал невероятной работоспособностью. С приходом Войно-Ясенецкого в больницу Переславля-Залесского число проводимых операций возросло в несколько раз! Спустя время, в 70-х годах врач этой больницы с гордостью докладывал: делаем полторы тысячи операций в год — силами 10-11 хирургов. Внушительно. Если не сравнивать с 1913 годом, когда один Войно-Ясенецкий делал в год тысячу операций…

В то время больные зачастую умирали не в результате неудачного оперативного вмешательства, а попросту не перенеся наркоза. Поэтому многие земские врачи отказывались либо от наркоза при операциях, либо от самих операций!

Архиепископ Лука посвятил свою диссертацию новому методу обезболивания — регионарной анестезии (степень доктора медицины он получил именно за эту работу). Регионарная анестезия — самая щадящая по последствиям по сравнению с обычной местной и тем более общей анестезией, однако — самая сложная по исполнению: укол при этом способе делается в строго определенные участки тела — по ходу нервных стволов. В 1915 году вышла в свет книга Войно-Ясенецкого на эту тему, за нее будущему архиепископу была присуждена премия Варшавского университета.

Когда-то в молодости будущего архиепископа пронзили в Евангелии слова Христа: «Жатвы много, а делателей мало». Но о священстве, и тем более о монашестве, он помышлял, вероятно, еще меньше, чем в свое время о медицине. Работая во время русско-японской войны на Дальнем Востоке, военно-полевой хирург Войно-Ясенецкий женился на сестре милосердия — «святой сестре», как ее называли коллеги, — Анне Васильевне Ланской. «Она покорила меня не столько своей красотой, сколько исключительной добротой и кротостью характера. Там два врача просили ее руки, но она дала обет девства. Выйдя за меня замуж, она нарушила этот обет. За нарушение его Господь тяжело наказал ее невыносимой, патологической ревностью…»

Женившись, Валентин Феликсович вместе с супругой и детьми переселялся из города в город, работая земским врачом. Радикальных перемен в жизни ничто не предвещало.

Но однажды, когда будущий святитель приступил к написанию книги «Очерки гнойной хирургии» (за которую в 1946 году ему и дали Сталинскую премию), вдруг у него появилась крайне странная, неотвязная мысль: «Когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа». Так впоследствии и случилось.

В 1919 году, в возрасте 38 лет, умерла от туберкулеза жена Войно-Ясенецкого. Четверо детей будущего архиепископа остались без матери. А для их отца открылся новый путь: через два года он принял священнический сан, а еще через два — монашеский постриг, с именем Лука.

В 1921 году, в разгар Гражданской войны, Войно-Ясенецкий появился в больничном коридоре… в рясе и с наперсным крестом на груди. Оперировал в тот день и в последующем, конечно, без рясы, а как обычно, в медицинском халате. Ассистенту, который обратился к нему по имени-отчеству, ответил спокойно, что Валентина Феликсовича больше нет, есть священник отец Валентин. «Надеть рясу в то время, когда люди боялись упоминать в анкете дедушку-священника, когда на стенах домов висели плакаты: “Поп, помещик и белый генерал — злейшие враги Советской власти”, — мог либо безумец, либо человек безгранично смелый. Безумным Войно-Ясенецкий не был…» — вспоминает бывшая медсестра, работавшая с отцом Валентином.

Лекции студентам он читал также в священническом облачении, в облачении же являлся на межобластное совещание врачей... Перед каждой операцией молился, благословлял больных. Его коллега вспоминает: «Неожиданно для всех прежде чем начать операцию, Войно-Ясенецкий перекрестился, перекрестил ассистента, операционную сестру и больного. В последнее время он это делал всегда, вне зависимости от национальности и вероисповедания пациента. Однажды после крестного знамения больной — по национальности татарин — сказал хирургу: „Я ведь мусульманин. Зачем же Вы меня крестите?“ Последовал ответ: „Хоть религии разные, а Бог один. Под Богом все едины“.

Однажды в ответ на приказ властей убрать из операционной икону главврач Войно-Ясенецкий ушел из больницы, сказав, что вернется только тогда, когда икону повесят на место. Конечно, ему отказали. Но вскоре после этого в больницу привезли больную жену партийного начальника, нуждавшуюся в срочной операции. Та заявила, что будет оперироваться только у Войно-Ясенецкого. Местным начальникам пришлось пойти на уступки: вернулся епископ Лука, а на следующий после операции день вернулась и изъятая икона.

В 1923 году Луку (Войно-Ясенецкого) арестовали по нелепому стандартному подозрению в «контрреволюционной деятельности» — неделю спустя после того, как он был тайно рукоположен в епископы. Это стало началом 11 лет тюрем и ссылок. Владыке Луке дали проститься с детьми, посадили в поезд... но тот минут двадцать не трогался с места. Оказывается, поезд не мог двинуться, потому что толпа народа легла на рельсы, желая удержать епископа в Ташкенте…

В тюрьмах епископ Лука делился теплой одеждой со «шпаной» и получал в ответ доброе отношение даже воров и бандитов. Хотя иной раз уголовники его грабили и оскорбляли...

А однажды во время следования по этапу, на ночлеге, профессору пришлось произвести операцию молодому крестьянину. «После тяжелого остеомиелита, никем не леченного, у него торчала из зияющей раны в дельтовидной области вся верхняя треть и головка плечевой кости. Нечем было перевязать его, и рубаха, и постель его всегда были залиты гноем. Я попросил найти слесарные щипцы и ими без всякого затруднения вытащил огромный секвестр (омертвевший участок кости — авт.)»

Епископа Луку ссылали на Север трижды. Но и там он продолжал работать по своей медицинской специальности.

Однажды, только прибыв по этапу в город Енисейск, будущий архиепископ пошел прямо в больницу. Представился заведующему больницей, назвав свое монашеское и мирское (Валентин Феликсович) имя, должность, просил разрешения оперировать. Заведующий сперва даже принял его за сумасшедшего и, чтобы отделаться, схитрил: «У меня плохой инструмент — нечем делать». Однако хитрость не удалась: посмотрев инструментарий, профессор Войно-Ясенецкий, конечно, дал ему реальную — довольно высокую — оценку.

На ближайшие дни была назначена сложная операция... Едва начав ее, первым широким и стремительным движением Лука рассек скальпелем брюшную стенку больного. «Мясник! Зарежет больного», — промелькнуло в голове у заведующего, ассистировавшего хирургу. Лука заметил его волнение и сказал: «Не беспокойтесь, коллега, положитесь на меня». Операция прошла превосходно.

Позже заведующий признался, что испугался в тот раз, но впоследствии поверил в приемы нового хирурга. «Это не мои приемы, — возразил Лука, — а приемы хирургии. У меня же просто хорошо натренированные пальцы. Если мне дадут книгу и попросят прорезать скальпелем строго определенное количество страниц, я прорежу именно столько и ни одним листком больше». Ему тут же была принесена стопка папиросной бумаги. Епископ Лука ощупал ее плотность, остроту скальпеля и резанул. Пересчитали листочки — порезано было ровно пять, как и просили...

Самая жестокая и далекая ссылка епископа Луки — «На Ледовитый океан!», как выразился в приступе гнева местный начальник. Владыку конвоировал молодой милиционер, который признался ему, что чувствует себя Малютой Скуратовым, везущим митрополита Филиппа в Отроч монастырь. Милиционер не повез ссыльного на самый океан, а доставил в местечко Плахино, за 200 километров от Полярного круга. В глухом поселке стояло три избы, в одной из них и поселили владыку. Он вспоминал: «Вместо вторых рам были снаружи приморожены плоские льдины. Щели в окнах не были ничем заклеены, а в наружном углу местами виден сквозь большую щель дневной свет. На полу в углу лежала куча снега. Вторая такая же куча, никогда не таявшая, лежала внутри избы у порога входной двери. <…> Весь день и ночь я топил железную печку. Когда сидел тепло одетым за столом, то выше пояса было тепло, а ниже — холодно»…

Однажды в этом гиблом месте епископу Луке пришлось крестить двух детей совершенно необычным образом: «В станке кроме трех изб, было два человеческих жилья, одно из которых я принял за стог сена, а другое — за кучу навоза. Вот в этом последнем мне и пришлось крестить. У меня не было ничего: ни облачения, ни требника, и за неимением последнего я сам сочинил молитвы, а из полотенца сделал подобие епитрахили. Убогое человеческое жилье было так низко, что я мог стоять только согнувшись. Купелью служила деревянная кадка, а всё время совершения Таинства мне мешал теленок, вертевшийся возле купели»…

В тюрьмах и ссылках владыка Лука не терял присутствия духа и находил в себе силы для юмора. Он рассказывал о заключении в Енисейской тюрьме, во время первой ссылки: «Ночью я подвергся такому нападению клопов, которого нельзя было и представить себе. Я быстро заснул, но вскоре проснулся, зажег электрическую лампочку и увидел, что вся подушка и постель, и стены камеры покрыты почти сплошным слоем клопов. Я зажег свечу и начал поджигать клопов, которые стали падать на пол со стен и постели. Эффект этого поджигания был поразительным. Через час поджигания в камере не осталось ни одного клопа. Они, по-видимому, как-то сказали друг другу: «Спасайтесь, братцы! Здесь поджигают!» В последующие дни я больше не видел клопов, они все ушли в другие камеры».

Конечно, не на одном чувстве юмора держался епископ Лука. «В самое трудное время, — писал владыка, — я очень ясно, почти реально ощущал, что рядом со мной Сам Господь Бог Иисус Христос, поддерживающий и укрепляющий меня».

Однако было время, когда он и роптал на Бога: слишком долго не кончалась тяжелая северная ссылка... А во время третьего ареста, в июле 1937 года, епископ доходил почти до отчаяния от мучений. К нему применили жесточайшую пытку — 13-дневный «допрос конвейером». Во время этого допроса сменяются следователи, арестанта же днем и ночью держат практически без сна и отдыха. Епископа Луку били сапогами, сажали в карцер, содержали в ужасающих условиях...

Трижды он объявлял голодовку, пытаясь таким образом протестовать против беззаконий властей, против нелепых и оскорбительных обвинений. Однажды он даже предпринял попытку перерезать себе крупную артерию — не с целью самоубийства, а чтобы попасть в тюремную больницу и получить хоть какую-то передышку. Изможденный, он падал в обморок прямо в коридоре, терял ориентацию во времени и пространстве…

С началом Великой Отечественной войны ссыльный профессор и епископ был назначен главным хирургом эвакогоспиталя в Красноярске, а потом — консультантом всех красноярских госпиталей. «Раненые офицеры и солдаты очень любили меня, — вспоминает владыка. — Когда я обходил палаты по утрам, меня радостно приветствовали раненые. Некоторые из них, безуспешно оперированные в других госпиталях по поводу ранения в больших суставах, излеченные мною, неизменно салютовали мне высоко поднятыми прямыми ногами».

После, получив, словно подачку, медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—45 гг.», архиепископ произнес ответную речь, от которой у партработников волосы встали дыбом: «Я вернул жизнь и здоровье сотням, а может, и тысячам раненых и наверняка помог бы еще многим, если бы вы не схватили меня ни за что ни про что и не таскали бы одиннадцать лет по острогам и ссылкам. Вот сколько времени потеряно и сколько людей не спасено отнюдь не по моей вине». Председатель облисполкома стал было говорить, мол, надо забыть прошлое и жить настоящим и будущим, на что владыка Лука ответил: «Ну нет уж, извините, не забуду никогда!»

В 1927 году епископ Лука совершил ошибку, о которой впоследствии очень сильно жалел. Он просил об увольнении на покой и, пренебрегая пастырскими обязанностями, стал заниматься почти исключительно медициной — он мечтал основать клинику гнойной хирургии. Епископ даже стал носить гражданскую одежду и в Министерстве здравоохранения получил должность консультанта при андижанской больнице…

С этих пор жизнь его разладилась. Он переезжал с места на место, операции бывали неудачными, епископ Лука признавался: он чувствует, что его оставила Божья благодать...

Однажды ему приснился невероятный сон: «Мне снилось, что я в маленькой пустой церкви, в которой ярко освещен только алтарь. В церкви неподалеку от алтаря у стены стоит рака какого-то преподобного, закрытая тяжелой деревянной крышкой. В алтаре на престоле положена широкая доска, и на ней лежит голый человеческий труп. По бокам и позади престола стоят студенты и врачи и курят папиросы, а я читаю им лекции по анатомии на трупе. Вдруг я вздрагиваю от тяжелого стука и, обернувшись, вижу, что упала крышка с раки преподобного, он сел в гробу и, повернувшись, смотрит на меня с немым укором… Я с ужасом проснулся…»

Впоследствии епископ Лука совмещал церковное служение с работой в больницах. В конце жизни был назначен в Крымскую епархию и делал все, чтобы в тяжелейшую хрущевскую эпоху не угасла церковная жизнь.

Даже став в 1942 году архиепископом, святитель Лука питался и одевался очень просто, ходил в заплатанной старой рясе и всякий раз, когда племянница предлагала ему сшить новую, говорил: «Латай, латай, Вера, бедных много». Софья Сергеевна Белецкая, воспитательница детей владыки, писала его дочери: «К сожалению, папа опять одет очень плохо: парусиновая старая ряса и очень старый, из дешевой материи подрясник. И то, и другое пришлось стирать для поездки к Патриарху. Здесь все высшее духовенство прекрасно одето: дорогие красивые рясы и подрясники прекрасно сшиты, а папа... хуже всех, просто обидно...»

Архиепископ Лука всю жизнь был чуток к чужим бедам. Большую часть своей Сталинской премии он пожертвовал на детей, пострадавших от последствий войны; устраивал обеды для бедных; ежемесячно рассылал денежную помощь гонимым священнослужителям, лишенным возможности зарабатывать на хлеб. Однажды он увидел на ступеньках больницы девочку-подростка с маленьким мальчиком. Выяснилось, что их отец умер, а мать надолго положили в больницу. Владыка повел детей к себе домой, нанял женщину, которая приглядывала за ними, пока не выздоровела их мать.

«Главное в жизни — делать добро. Если не можешь делать для людей добро большое, постарайся совершить хотя бы малое», — говорил Лука.

Как человек, святитель Лука был строг и требователен. Он нередко запрещал в служении неподобающе ведущих себя священников, лишал некоторых сана, строго запрещал крестить детей с неверующими восприемниками (крестными), не терпел формального отношения к служению и подхалимства перед властями. «Вредный Лука!» — воскликнул как-то уполномоченный, узнав, что тот лишил сана очередного священника (за двоеженство).

Но архиепископ умел и признавать свои ошибки... Сослуживший ему в Тамбове протодиакон отец Василий рассказывал такую историю: в храме был пожилой прихожанин, кассир Иван Михайлович Фомин, он читал на клиросе Часы. Читал плохо, неверно произносил слова. Архиепископу Луке (тогда возглавлявшему Тамбовскую кафедру) приходилось постоянно его поправлять. В один из дней, после службы, когда владыка Лука в пятый или шестой раз объяснял упрямому чтецу, как произносятся некоторые церковнославянские выражения, произошла неприятность: эмоционально размахивая богослужебной книгой, Войно-Ясенецкий задел Фомина, а тот объявил, что архиерей ударил его, и демонстративно перестал посещать храм...

Через короткое время глава Тамбовской епархии, надев крест и панагию (знак архиерейского достоинства), через весь город отправился к старику просить прощения. Но обиженный чтец... не принял архиепископа! Спустя время владыка Лука пришел снова. Но Фомин не принял его и во второй раз! «Простил» он Луку лишь за несколько дней до отъезда архиепископа из Тамбова.

В 1956 году архиепископ Лука полностью ослеп. Он продолжал принимать больных, молясь об их выздоровлении, и его молитвы творили чудеса.

Святитель скончался в Симферополе рано утром 11 июня 1961 года, в воскресение, в день Всех святых, в земле Российской просиявших.

Власти сделали все, чтобы похороны не стали «церковной пропагандой»: подготовили к публикации большую антирелигиозную статью; запретили пешую процессию от собора до кладбища, сами подогнали автобусы для провожающих владыку и велели ехать по окраине города. Но случилось непредвиденное. Никто из прихожан не сел в приготовленные автобусы. На дышащего злобой и угрозами уполномоченного по делам религии никто не обращал внимания. Когда катафалк с гробом двинулся прямо на верующих, регент собора, Анна, крикнула: «Люди, не бойтесь! Он нас не задавит, они не пойдут на это — хватайтесь за борт!» Люди тесным кольцом обступили машину, и она смогла тронуться только с очень небольшой скоростью, так что получилась пешая процессия. Перед поворотом на окраинные улицы женщины легли на дорогу, так что машине пришлось ехать через центр. Центральная улица наполнилась народом, движение прекратилось, пешая процессия продолжалась три часа, люди всю дорогу пели «Святый Боже». На все угрозы и уговоры функционеров отвечали: «Мы хороним нашего архиепископа»...

Его мощи были обретены 22 ноября 1995 года. В том же году определением Синода Украинской Православной Церкви архиепископ Лука был причислен к лику местночтимых святых. А в 2000 году Архиерейский Собор Русской Православной Церкви прославил священноисповедника Луку в сонме новомучеников и исповедников Российских XX века.

По материалам Валерии Михайловой (Посашко), журнал Фома

КНИГА, ОТ КОТОРОЙ Я ВСЕГДА ПЛАЧУ
Несколько лет тому назад мне довелось сопровождать группу паломников по Святой Земле. В какой-то из дней мы приехали на русское подворье в Яффе поклонится гробнице святой праведной Тавифы, которую апостол Петр воскресил из мертвых. Здание храма с гробницей было построено в XIX веке архимандритом Антонином (Капустиным), начальником Русской Духовной Миссии в Святой Земле. При этой русской обители имеется небольшая община верующих, в основном состоящая из переехавших в Израиль жителей бывшего СССР. Это место полюбилось многим паломникам за неповторимое сочетание красоты природы и атмосферности места.

Был солнечный жаркий день. Мы отмечали какой-то праздник, ворота подворья были настежь открыты. Здесь, у ворот обители в Тель-Авиве, в дни церковных праздников часто можно встретить несколько довольно пожилых людей, чаще всего бабушек, просящих подаяния. Но в тот день, когда мы с паломниками заходили на территорию подворья, я заметила довольно молодого, худощавого мужчину лет тридцати пяти. Он просил милостыню. По внешнему виду можно было сказать, что он давно не высыпался и очевидно, жил на улице, возможно, даже наркоманил. Одежда на нем была словно с помойки, туфли покрылись слоем застывшей грязи.

Людям, просящим милостыню, где бы я их ни встречала, независимо от их веры и национальности, я всегда даю хотя бы один шекель, помня слова Господа из Евангелия: «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся» (Мф.5:42; Лк.6:30).

Я понимаю, что большинство из них не находится за последней чертой бедности и что среди них нередко попадаются просто обманщики, наркоманы или алкоголики. Но, тем не менее, у меня не вызывает сомнения мысль о том, что все нищие – Христовы!

Я подошла к стоящему у ворот мужчине и по своему обычаю протянула ему пару шекелей. Он очень обрадовался, повеселел, ожил.

– Спасибо матушка! Спасибо, – заговорил он по-русски необыкновенно сладким голосом. – Вы знаете, вот недавно здесь была другая монахиня из Горненского монастыря в Иерусалиме, она такая же добрая, как вы. Она мне подарила книжку на русском языке, и я ее сейчас каждый день читаю и плачу. Как я ей благодарен! Вы знаете, там такие слова написаны, что у меня слезы сами текут, просто ручьями. Я никогда в жизни ничего подобного не читал, чтобы так плакать! – сказал он и чуть не зарыдал.

Я подумала себе: что же это может быть за книжка, которая так его растрогала? Вот бы мне почитать! Как бы мне найти ее? Может, в интернете смогу найти или паломников попрошу, чтоб привезли из России. А то ведь моя душа совершенно окаменела, я даже на исповеди давно не плакала…

– А как эта книжка называется? – спросила я, затаив дыхание.

– Ой не помню! У нее какое-то сложное название... – ответил мужчина и задумался. А мне стало почему-то очень грустно, что никогда не смогу этой книжки прочитать. Я уже собралась уходить, как вдруг мой новый знакомый пришел в себя и закричал:

– Подождите, матушка, я сейчас скажу, как она называется, ведь я ее всегда ношу с собой, она у меня в рюкзаке!

Он тут же стал выгребать из старого изношенного и почерневшего от грязи рюкзака свой скромный скарб. Наконец, он вынул оттуда небольшую книжечку в твердой темной обложке. Я замерла в ожидании.

А парень протяжно по слогам прочитал название:
– Мо-лит-во-слов!

Монахиня Мариам (Юрчук)

☦️ Негордое чудо
В одной отдаленной епархии в кафедральном храме служил молодой диакон. Роста под два метра. Голосистый. Утробный. А родители невидные.
Папа так прямо высотой не удался, хотя в горизонтальных объемах был весьма значителен. «Я -, смущенно повторял диакон, – суть жертва лабораторных опытов. Мамка всю жизнь «Интерферон» делала. А его из крови добывают! Какие-то генетические сбои пошли, вот я и родился с таким туловищем!

Служил он себе, служил, ничем особенным не выделялся, разве только тем, что любил в домашнем кругу на гитаре побренчать и попеть песни собственного сочинения. Душевные, бесхитростные, но обнадеживающие христианина в битве с губительными страстями. Но однажды с диаконом произошел случай, который заставил его посмотреть на свое служение более пристально.

Однажды на пасхальной седмице после Литургии по диаконскому обыкновению, потребив Святые Дары и убрав священные сосуды в шкаф, он разоблачился, впихнул себя в машинку (именно в машинку, ибо ездил на старенькой «Оке») и помчался домой, чтобы сделать между службами передых. Но Господь приготовил ему испытание.

На перекрестке постовому чем-то не понравилось умиленное лицо диакона, и он повелел «Оке» прижаться к обочине.
Тут, прямо, как из-под земли, появились еще двое облеченных властью «вязать и решать» дорожных инспектора, и попросили любезным тоном «Ваши документики».
Диакон приспустил окно и невольно дыхнул.
Стекло мгновенно запотело. Этот дыхательный эффект, совершенно естественный и безобидный, был отлично знаком дорожным инспекторам, и они, оставив суетное желание посмотреть на фото в правах, сразу пригласили диакона пройтись, подышать в трубочку.

- Да, это не вино, - пытался объясниться диакон, - это Причастие!

- Вот за причастие мы тебя и оштрафуем насколько положено.

- Да, ведь грех это за Причастие штрафовать! Это ведь Тайны Божьи!

- Знаем мы, ваши тайны: запираетесь там за дверью и кагорчик потягиваете.

Все полицейские дружелюбно перемигнулись, без всякой злости, и даже с некоторым пониманием особых перипетий диаконской работы. Что тут было делать?
Пришлось диакону пройти куда следует, и подуть, куда попросили.
Но торжества правопорядка не последовало. Анализатор показал нулевое содержание алкоголя в воздухе, изошедшем из диаконской груди.
Тогда один из проверяльщиков, прибегнув к народной методе, попросил дыхнуть на него. Диакон послушно исполнил просимое, и лицо инспектора выразило приятное удивление, ибо его нос явно учуял наличие спиртосодержащих веществ.
Решив, что первый проверочный аппарат сломался, диакону дали другой, и попросили дуть, как следует.
Диакон и тут смирился, и вместил в мешочек свое двухметровое дыхание. Но и на это раз прибор не сработал.
Тогда один из инспекторов, до сих пор проявлявший только молчаливый интерес, взял у диакона аппарат и, сказав: «И этот что ли не работает?» - тихонько подул в него.
И чудо! Анализатор ожил! «Не, этот исправный, - покачал головой его товарищ, - а ты, слушай, тот тоже проверь».
И первый прибор оказался в полном порядке. Диакона еще раз попросили сделать пробу, но и на этот раз ничего не произошло.

- Что же это такое? – хмыкали и поджимали губы инспекторы.

- Я же вам говорил, это Причастие! Это Тайны Божии! – торжествовал диакон. - А запах это так, земная скорбь, проблемы.

И он уехал, и стекла в машине были запотевшими, как окна в алтаре во время пасхальной литургии.
А я думаю: какие же негордые чудеса творит Бог, чтобы привлечь всех к себе.

Андрей Антонов

Один моряк, воевавший на Балтийском море с фашистами, оказался в ледяной воде. Он плыл, выбиваясь из сил. Холодные волны накрывали его с головой. Одежда намокла. Руки, ноги коченели, становились неуправляемыми. Куда плыть? Где север? Где юг? Туман. Непроницаемая стена. Сердце стучит на пределе.
Он взрывал вражеские корабли, теперь взорвали его катер. Никого не осталось. Погибнет и он. Надо смотреть правде в лицо: остаются последние мгновения. Даже если какой-нибудь корабль и проплывет мимо, его не увидят: непроглядный туман. До берега далеко. Да и где он? Холод пронизывает. Дышать все труднее и труднее. Надеяться не на что. Разве только на чудо. Но всю жизнь он считал, — да и учили его в Московском университете, а там такие знающие профессора, — что чудес не бывает, что Бога нет, все это враки и выдумка неграмотных дураков или жуликов.
В эти минуты ему вспомнилась любимая бабушка, которая в детстве говорила совсем другое: «Ты только скажи: Отче наш. Назови Бога своим Отцом. А Отец оставит ли в беде Свое дитя?»
И моряк, с трудом вспоминая слова молитвы, из последних сил шептал: «Отче наш, Сущий на небесах! Да святится Имя Твое…»
Не успел моряк дочитать молитву до конца, как густой туман, затянувший все вокруг сплошной пеленой, неожиданно расступился, показался советский корабль, случайно оказавшийся в этом районе, моряка заметили и подняли на борт. И это избавление от неминуемой смерти, да еще после того, как он прочитал молитву, показалось ему настолько чудесным, что моряк поверил в Бога.

Монахиня Ксения рассказывала о своем племяннике следующее. Племянник ее — молодой человек 25 лет, спортсмен, охотник-медвежатник, каратист, недавно окончил один из московских институтов — в общем, современный молодой человек. Одно время он увлекся восточными религиями, потом стал общаться с «голосами из космоса». Как матушка Ксения и ее сестра, мать молодого человека, ни отговаривали его от этих занятий, он стоял на своем. Почему-то он не был крещен в детстве и креститься не хотел. Наконец — это было в 1990 — 1991 годах — «голоса» назначили ему встречу на одной из кольцевых станций метро. В 18.00 он должен был сесть в третий вагон поезда. Конечно, его отговаривали домашние, но он поехал. Ровно в 18.00 он сел в третий вагон и сразу увидел человека, который был ему нужен. Он понял это по какой-то необычайной силе, исходящей от него, хотя внешне человек тот выглядел обычно.
Молодой человек сел напротив незнакомца, и вдруг его охватил ужас. Потом он рассказывал, что даже на охоте, один на один с медведем, он никогда не испытывал такого страха. Незнакомец молча смотрел на него. Поезд делал уже третий круг по кольцу, когда юноша вспомнил, что в опасности надо говорить: «Господи, помилуй», и стал про себя повторять эту молитву. Наконец он поднялся, подошел к незнакомцу и спросил у него: «Зачем ты меня звал?» «А что я могу сказать тебе, когда ты Бога призываешь?» — ответил тот. В это время поезд остановился, и парень выскочил из вагона. На другой день он крестился.