Много страшного пришлось повидать в войну! Видел, как во время бомбежки дома летели по воздуху, как пуховые подушки. А мы молодые — нам всем жить хотелось. И вот мы, шестеро друзей из артиллерийского расчета (все крещеные, у всех крестики на груди), решили: давайте, ребятки, будем жить с Богом. Все из разных областей: я из Сибири, Михаил Михеев — из Минска, Леонтий Львов — с Украины, из города Львова, Михаил Королев и Константин Востриков — из Петрограда, Кузьма Першин — из Мордовии. Все мы договорились, чтобы во всю войну никакого хульного слова не произносить, никакой раздражительности не проявлять, никакой обиды друг другу не причинять. Где бы мы ни были — всегда молились. Бежим к пушке, крестимся: — Господи, помоги! Господи, помилуй! — кричали как могли. А вокруг снаряды летят, и самолеты прямо над нами летят — истребители немецкие. Только слышим: вжжж! — не успели стрельнуть, он и пролетел. Слава Богу — Господь помиловал. Я не боялся крестик носить, думаю: буду защищать Родину с крестом, и даже если будут меня судить за то, что я богомолец, — пусть кто мне укор сделает, что я обидел кого или кому плохо сделал… Никто из нас никогда не лукавил. Мы так любили каждого. Заболеет кто маленько, простынет или еще что — и друзья отдают ему свою долю спирта, 50 граммов, которую давали на случай, если мороз ниже двадцати восьми градусов. И тем, кто послабее, тоже спирт отдавали — чтобы они пропарились хорошенько. Чаще всего отдавали Лёньке Колоскову (которого позднее в наш расчет прислали) — он слабенький был. — Лёнька, пей! — Ох, спасибо, ребята! — оживает он. И ведь никто из нас не стал пьяницей после войны…

Икон у нас не было, но у каждого, как я уже сказал, под рубашкой крестик. И у каждого горячая молитва и слезы. И Господь нас спасал в самых страшных ситуациях. Дважды мне было предсказано, как бы прозвучало в груди: сейчас вот сюда прилетит снаряд, убери солдат, уходи. Так было, когда в 1943 году нас перевели в Сестрорецк, в аккурат на Светлой седмице. Друг другу шепотом «Христос воскресе!» сказали — и начали копать окопы. И мне как бы голос слышится: «Убирай солдат, отбегайте в дом, сейчас сюда снаряд прилетит». Я кричу что есть силы, как сумасшедший, дергаю дядю Костю Вострикова (ему лет сорок, а нам по двадцать было). — Что ты меня дергаешь? — кричит он. — Быстро беги отсюда! — говорю. — Сейчас сюда снаряд прилетит… И мы всем нарядом убежали в дом. Точно, минуты не прошло, как снаряд прилетел, и на том месте, где мы только что были, уже воронка…

Потом солдатики приходили ко мне и со слезами благодарили. А благодарить надо не меня — а Господа славить за такие добрые дела. Ведь если бы не эти «подсказки» — и я, и мои друзья давно бы уже были в земле. Мы тогда поняли, что Господь за нас заступается. Сколько раз так спасал Господь от верной гибели! Мы утопали в воде. Горели от бомбы. Два раза машина нас придавливала. Едешь — зима, темная ночь, надо переезжать с выключенными фарами через озеро. А тут снаряд летит! Перевернулись мы. Пушка набок, машина набок, все мы под машиной — не можем вылезти. Но ни один снаряд не разорвался. А когда приехали в Восточную Пруссию, какая же тут страшная была бойня! Сплошной огонь. Летело всё — ящики, люди! Вокруг рвутся бомбы. Я упал и вижу: самолет пикирует и бомба летит — прямо на меня. Я только успел перекреститься: — Папа, мама! Простите меня! Господи, прости меня! Знаю, что сейчас буду, как фарш. Не просто труп, а фарш!.. А бомба разорвалась впереди пушки. Я — живой. Мне только камнем по правой ноге как дало — думал: все, ноги больше нет. Глянул — нет, нога целая. А рядом лежит огромный камень. Но все же среди всех этих бед жив остался. Только осколок до сих пор в позвоночнике.

протоиерей Бирюков Валентин

О необходимости поминать усопших.
Отец Павел (Груздев) всегда молился о тех, за кого молиться некому, т.е. у кого не осталось родной души на земле. Была у него своя, особая молитва: «Помяни, Господи, тех, кого помянуть некому нУжды ради». И вот когда батюшке делали сложнейшую операцию на желчном пузыре, в этот момент фактически наступила его смерть. Он очнулся на том свете и увидел огромное множество людей, которые пришли за него молиться, в том числе и друзей своих, священников, уже умерших, но еще больше незнакомых.
- А это кто? – спросил о.Павел.
И один из священников ответил ему:
- Это те, за кого ты молишься: «Помяни, Господи, тех, кого помянуть некому нУжды ради». Это они за тебя пришли просить.

Старец Николай (Гурьянов) учил: «Когда служится сорокоуст, великий грешник выпускается из ада». Он повторял, что многое зависит от молитвы сродников, только хула на Господа не прощается.

(из книги «Современные старцы Святой Руси», Москва, 2009, «Оранта»).

Движение к Богу начинается у всех по-разному, и необязательно это связано с несчастьем, какой-то бедой, скорбью. Достаточно увидеть ту пустоту, суету, в которой мы живем. Утром встал, выпил чай, пошел на работу, вечером — телевизор, кровать — а завтра все сначала. Человек начинает задумываться: для чего вся эта круговерть, вся эта бессмыслица? — и вспоминает, что существует Бог. Ведь религиозное чувство изначально заложено Творцом в каждого человека.
Однажды ко мне в храме подошла женщина и рассказала о том, как она оказалась в церкви.Часто из Свято-Троицкого собора в Преображенский храм я хожу на службу пешком, расстояние небольшое, да и по набережной пройтись всегда приятно. Оказывается это женщина видела меня каждое утро. Она, конечно, не специально следила за незнакомым человеком в рясе, просто в одно и то же время садилась у окна за утренний чай и и думала: «Вот человек идет в храм молиться, шагает в любую погоду, в снег, дождь и в жару. Значит, это ему нужно, ведь Церковь молится за всех, наверное, и за меня тоже». В какой-то момент она сказала себе: «Хватит сидеть и гонять чаи, иди в храм!» А храм-то рядом с домом. Так и стала она прихожанкой нашего Преображенского храма. А я, сам того не зная, явился неким проповедником Христа, хотя конечно, главную роль наверное сыграло мое священническое облачение. 

Священник Вячеслав Москалев

«Я тут в Бога поверил. Пришёл, чисто так, помолиться!» — священник о неожиданной встрече у церковной мусорки.

Когда, захотев стать священником, я пришел на послушание в приходскую церковь, от меня, конечно, не потребовали полного отречения от мира, как, например, в монастыре, но с определенными иллюзиями мне все же пришлось распрощаться. Ну представьте! Я в длинном кашемировом пальто, в лакированных штиблетах, в шелковом кашне, пришел «становиться батюшкой», а мне с порога: «Переодевайся и иди грузи мусор»!
Так моя карьера в Церкви началась с мусорки. А так как мусорка эта нуждалась в хорошем ремонте, то настоятель, дай Бог ему спасения души, поручил именно мне ее восстановить. Там-то, возле мусорки, и произошел этот случай.
С Юрием я был знаком еще со школы. Я, будучи членом актива школы, участвовал в его «проработке» на очередном собрании. То он с окна второго этажа выпрыгнет, то доведёт учительницу до белого каления, то директору нагрубит. Короче, бедовый парень.
Так вот, кладу я впервые в жизни кирпичную кладку, обучаясь этой премудрости, как в «Ералаше», по «бразильской системе», и вдруг слышу:
— Дима, ты?
Поднимаю глаза. Передо мной стоит заметно пополневший Юра. Одет по моде девяностых. И само собой, растопыренные пальцы, золотая цепь и кожаная барсетка величиной с хороший зерноуборочный комбайн. И, что меня поразило, маленький мобильный телефончик в огромной лапе. Короче, по тем временам, около меня стоял «крутой пацан в ништяковом прикиде»!
— Ага, я. А ты как здесь, Юр?
— Да, я тут в Бога поверил. Пришёл чисто так, помолиться! А ты?
Я не без определенной дозы превосходства (вот ведь гордыня, везде себя проявит!) сказал:
— А я тут послушник в храме. Вот, без меня ничего сделать не могут. Решил им помочь, мусорку огородить!
Юра уважительно посмотрел на меня. А потом вдруг:
— А какие проблемы у тебя?
Я было хотел сказать, что какие проблемы могут быть у человека, строящего ограду церковной мусорки, но неожиданно для себя услышал продолжение Юриного вопроса.
— Понимаешь, хочешь верь, хочешь не верь, но я ночь сегодня почти не спал. А под утро вдруг мысль в голове откуда-то появилась, что надо пойти сегодня в церковь и первому встречному помочь!
Надо сказать, что проблем у меня тогда было выше крыши. И со здоровьем, и с жильем, и с финансами. Это же середина — конец 90-х. Все бизнесом занимались. Вот и я. Но прогорел как швед под Полтавой. Денег остался должен довольно много. В общем, классика жанра. Я и в храм-то пошел из-за скорбей и проблем. Потому что ощутил всем своим нутром, что только здесь найду решение. Молился, не спал ночами, бесплатно, за еду, работал при храме. И повторю: молился, молился, молился.
Короче, рассказал я Юрке о всех своих горестях. А тот молча залез в барсетку, достал пачку денег и подал мне. И так это получилось обыденно и просто, что невольно возникла мысль: «Это от Бога мне, чтоб закрыл свои мирские дела и больше к ним не возвращался»! Когда я рассказал об этом жене, она заплакала и прошептала: «Слава Тебе, Боже».
А с Юркой мы до сих пор дружим. Да и какой он Юрка? Отец Георгий, мой дорогой собрат и кум. Он после этого случая раздал бóльшую часть имущества и пошел в священники. А на оставшиеся средства достроил храм и содержит воскресную школу.

Протоиерей Дмитрий ХАРЦЫЗ

В жизни каждого врача есть много светлых историй. Всегда есть, чем поделиться, а особенно в онкологии. Однажды ко мне на прием пришла молодая пациентка. Оказалось, у нее рак печени. Помню, каким страшным было выражение лиц ее родителей — она была их единственным ребенком, а опухоль уже стала распространяться на соседние органы, в том числе и на сердце. Но провести операцию было еще можно. Мы удалили опухоль, назначили лекарственную терапию. Казалось, всё страшное позади. Однако болезнь вернулась. Метастазы стали появляться то в одном органе, то в другом. Состояние девушки сильно ухудшилось.

Я чувствовал безысходность. Но, наряду с этим, поиск выхода из сложившейся ситуации продолжался. Наша команда провела генетический анализ для выявления мутаций генов, из-за которых возобновился рост опухолевых клеток, чудом нашла редкую мутацию и смогла подобрать лечение. Результат не заставил себя ждать: опухоль полностью исчезла, и пациентка быстро поправилась. С тех пор прошло восемь лет, женщина здорова и даже организовала центр помощи больным с таким же заболеванием.

А не так давно произошло другое невероятное событие. Должен сказать, как врачу, мне интересно вникать в суть и особенности заболеваний, поэтому порой я берусь за лечение больных, от которых другие врачи отказались. Так вот, недавно мне довелось лечить одну такую пациентку. У нее был рак поджелудочный железы, ей сделали операцию, но спустя два года появились метастазы в печени. И хотя она получала лечение, болезнь брала свое, и ее — как безнадежно больную — отправили домой. Женщина оказалась верующей. Она давно хотела принять монашество, но всё что-то мешало. А тут, после неутешительного вердикта врачей, когда ждать стало нечего, приняла наконец постриг.

И тут жизнь сделала крутой поворот: я стал изучать историю ее болезни и понял, что метастазы в печени все-таки можно удалить. Но как провести операцию, если она считается бессмысленной и даже опасной? Я решил взять кусочек ткани опухоли на исследование. Удивительно, но опухоль оказалась первичным раком печени, а не метастазами! Произошло настоящее чудо. Загорелся зеленый свет и тут же выяснилось, что есть еще одна преграда — у женщины после операции останется очень маленькая часть печени, которой недостаточно для жизни. Но благо, что мы живем во время новых технологий. Быстро воспользовавшись ими, мы нарастили недостающую часть здоровой печени. И уже через месяц после этого пациентке была успешно сделана операция. С тех пор прошло два года, наша героиня чувствует себя прекрасно и, будучи монахиней, даже вернулась к своему главному делу — педагогике.

Нам не ведомы пути Господни, и мы не знаем, как и когда Господь может сотворить чудо. Но, я думаю, пока больной человек живет, надежда на чудо есть всегда. Независимо от того, верующий он или нет. Могу уверенно сказать: когда человеческие силы заканчиваются, появляется возможность для действия Бога, и вот тогда рождается чудо. 

Юрий КОВАЛЕНКО
гепатобилиарный хирург, онколог, доктор медицинских наук

«И ВООБЩЕ, Я НА ИСПОВЕДЬ ОПАЗДЫВАЮ…»
Поехала я в один монастырь на всенощную и на исповедь. Приехала к началу, но очень хотела есть. А там, недалёко от входа, монастырский ларёк с выпечкой, чаем-кофе и всякими другими вкусностями.

Заняла очередь, и когда она как раз подошла, передо мной влезает мужик.
«Я уже отстоял, брал только что, так что будьте добры и т.д.»
Отвратительный мужик! Бритоголовый, на понтах. Кошелёк толще моей сумки, куда помещается абсолютно все. Шлейф одеколона…
— Мне кофе! — Говорит. — Два!
— Растворимый? — Спрашивает продавщица.
— Мне натуральный и самый лучший, — понтуется мужик.
А «бритый» ещё заказал каких-то пирогов, пирожных, ещё чего-то…
«Что, жена не может испечь, или любовница? — думала я про себя. — И вообще, я на исповедь опаздываю».
И бросаю на него такие взгляды, что он просто в пепел сгореть должен. Но на меня он даже внимания не обращал — не его полёта птица.
Наконец, он взял все, что ему надо, и вышел.
Пью чай, смотрю в окошко. И вижу, как этот наглый мужик свой «самый лучший натуральный кофе» бомжам отдает.
Они там невдалеке расположились. И пироги свои с пирожными.
Я аж поперхнулась. Не выдержала, подошла к ним.
— Это вы для них все покупали?
— Да! У меня сегодня день рождения. Угощаю вот.
Принюхалась — вроде трезвый.
— Поздравляю! Можно я тут постою с вами? (Интересно же).
— Постойте, конечно.
Уши навострила, а он бомжиков расспрашивает, что с ними случилось и т.д.
Подтянулись к нашей «компании» две церковные старушки. Тоже в монастырь шли. И стали бомжикам говорить, что, типа, так жить нельзя, надо работать. Ну и я поддакиваю…
А мужик этот, пока мы проповедовали, штанину одному бомжу поднял, а нога вся гнилая, вонючая. Он её ощупывает. Прямо голыми руками. Я аж не выдержала:
— Вы не боитесь?
— Я же ВРАЧ, — говорит.
Осмотрел, написал на бумажке какое-то лекарство и денег бомжу дал на него.
Смотрю я на дядьку, а ведь нормальный мужик. Глаза добрые. А чего я про него только не подумала.
А бомжи — довольные. Пирожные с кофе лопают….
И поплелась я на свою исповедь. Только толку-то…

Елена Кучеренко

Прошлым летом у отца Димитрия умерла старенькая прихожанка бабушка Фрося. На этот раз по-настоящему. Однажды она уже «померла» лет, наверное, 15 назад. В то время ей было за 80. Позвонили тогда отцу Димитрию родственники: «Совсем плоха – Вас зовет... Но слаба так – боимся, до приезда не дотянет».
Слава Богу, тот неподалеку как раз был.
«Приезжаю, исповедую, причащаю, – рассказывает батюшка. – Пытаюсь с ней поговорить, поддержать. А она слабенькая такая, желтая вся. Еле дышит. Только улыбается и радостно так на меня смотрит. А когда грехи называю (сама она не могла уже), слезы у нее текут. И кивает еле-еле. Мол, «грешница я. Во всем грешна...» Тут же и врач пришел. Сказал – готовиться, так как жить ей осталось максимум неделю, и то если очень повезет. В больницу забирать не стал: «От старости не лечат. А так среди своих...».
Ушел отец Димитрий от бабушки Фроси.
«На глазах слезы, – вспоминает, – а в душе благодать, что человек причаститься успел. В храме всем сказал, что она скоро нас покинет. Прихожанчики мои все зашли с ней попрощаться».
Тогда отцу Димитрию нужно было уехать в столицу по своим священническим делам, поэтому он ненадолго выпустил бабушку Фросю из вида. Вернулся, а через несколько дней, глядь, а «умирающая» в храм пожаловала. Люди на нее как на привидение смотрят, а она, как ни в чем ни бывало, давай к иконам прикладываться, всем кланяться и на подсвечниках красоту наводить.
О. Димитрий к бабушке Ефросинье направляется, думает, как бы потактичнее спросить, как так получилось, что она еще не в Царствии Небесном одесную Христа. А она уже сама ему навстречу спешит, клюкой перебирает.
«Батюшка, – говорит, – батюшка, Вы меня тогда причастили, и я поправляться стала. Сейчас совсем как новенькая. Доктора вон вчера напугала. Он меня на улице встретил и аж руками замахал, сердешный: «Вы что! Вы как! Вы ж по всем законам медицины помереть уже должны!» «Ну, простите, – отвечаю, – что подвела медицину. Я старалась. Даже причастилась напоследок».
А через какое-то время всем стало ясно, почему Господь с ней чудо такое сотворил.
«Во всем всегда есть смысл, – любит повторять отец Димитрий. – Всё с нами по Божией любви происходит. Обо всем Он печется».
В общем, забеременела тогда незамужняя внучка бабушки Фроси Катя. Было ей далеко за 40 лет. Кавалер как узнал, так и растворился. Родня тоже желания помочь особо не изъявила.
И собралась Катя аборт делать: «Мужа нет, кавалер исчез, работу еле нашла – что, теперь бросать? А чем я ребенка кормить буду? Да и не девочка уже я… стыдно в таком возрасте рожать – голова вон вся седая».
«Безобразить ей, седой, было не стыдно, а рожать, значится, стыдно! – застучала по полу клюкой всегда кроткая и смиренная бабушка Ефросинья, чем немало удивила и внучку, и родню. – Я буду с ребятенком нянчиться! Усё!»
И для убедительности так шарахнула палкой об пол, что с потолка штукатурка посыпалась.
Пока жива была старая Ефросинья, во второй раз не померла уже взаправду, нянчилась с ребенком, как и обещала. Он в «бабе» своей души не чаял, как и она в нем. В храм к отцу Димитрию его водила, пироги ему пекла, песни пела, в игры какие-то «старинные» играла. И рядом с ним сама молодела. «Ради него меня Боженька и оставил», – всё повторяла.
Мать, великовозрастная внучка Катя, даже ревновала. Ведь сама сынишку любит без памяти. Но понимает, что только благодаря бабушке Фросе Данилка и родился. И только благодаря ей они его и поднимают. И растет чудесный мальчишка этот на радость всем. А бабушка Ефросинья верила, что, пока она им нужна, Господь ее не заберет. И сил ей даст столько, сколько нужно.
Когда она умерла, тот уже подростком был. Сам ей опорой стал. Ведь бабушке Фросе на момент смерти уже за сто перевалило.
«Удивительная это была смерть. И удивительная старость, – рассказывал мне отец Димитрий. – Молодость ведь дается всем. Ну, или почти всем. А старость, особенно блаженная, мирная, в любви, далеко не многим. К ней идти надо, всю жизнь себе эту старость готовить... Даже слабоумие у стариков разное...

Знаешь, много раз замечал: разум постепенно угасает, и в человеке просыпается настоящее, то, чем он в глубине души жил. Не всегда, конечно, но часто. Вот вроде порядочный был мужчина, благообразный. Началась деменция, и как зверь в нем проснулся. А потом узнаешь, что и человеком он был так себе. Жене изменял, воровал, детей бросил... А кто-то тихий и светлый становится как ребенок. И жил, как оказывается, тоже тихо и светло... Как Ефросиньюшка моя...»
...Девушкой во время войны потеряла Фрося родителей. Отца убили, мать от пневмонии померла. У нее же на руках. Осталась с двумя младшими братьями. Была им вместо матери.
Потом замуж вышла, своих четверых родила.
Муж Иван хороший был человек. Братьев ее как родных сыновей принял. Всех они с Фросей подняли, выучили. Самой же ей было не до учебы. Только читать и писать научилась.
Очень Псалтирь любила, почти наизусть знала. Помнит, как девочкой бабушка с мамой ее в храм водили. Пока он еще открыт был.
«Рассказывала она мне, как мама ее иногда пела на клиросе, – вспоминал отец Димитрий. – Хотя какой там клирос в маленькой церквушке. Три бабушки в уголке. Посадят Фросю тут же на лавочку, она слушает. Зимой холодно, а как запоют, так, говорит, как будто периной ее укрывали».
Когда его закрыли, дома молилась с мамой и бабушкой.
Завет отца своего помнила всегда: как бы самому трудно ни было, голодного накорми и обогрей. И муж ее Иван такой же был. Жили бедно, но никому отказа не было.
«В деревне рассказывали, что к Ивану с Фросей даже Богородица приходила, – говорит отец Димитрий. – Те, кто еще жив и помнит. Было это зимой. Как раз голодный год. У соседки ее Дарьи муж умер. Осталась она с тремя детьми. Постучалась к Фросе с Иваном. У тех только хлеб был. Да какой там хлеб! Хлебец из остатков. Детей куча. Сами голодали. Так они и его отдали. Потом стук в дверь. Выходят – на пороге хлеб лежит, завернутый в тряпку какую-то. Свежий, теплый еще. И никого. Даже следов на снегу нет. А на следующий день люди говорили, что женщину в деревне видели. И верят, что Богородица это была. И я верю. К кому ж Ей приходить, как не к Ефросинье... Иван в реке утонул лет пятьдесят назад. Пьяного полез спасать. Спас, а сам погиб. Дети к тому времени уже выросли, и Ефросинья всю себя внукам отдала. Никогда не роптала, не жаловалась. А потом вон правнука еще Данилку вырастила... Когда храм у нас открыли, она первая прибежала помогать. Кирпичи таскала, мыла-драила, просфоры пекла... Всё делала, пока силы были».
Тихо-мирно умирала бабушка Фрося. Сначала разум начал угасать. То всё понимала, рассуждала, то провалы.
«Когда провалы эти были, она псалмы пела, молитвы разные, – рассказывал отец Димитрий. – Сядет тихонько на стул и поет. Или на кровати лежа. Один раз рассказала мне, что не помнит, что минуту назад было. А вот детство свое помнит хорошо. Как, девочкой тогда на клиросе сидела. И тепло ей было в эти моменты, радостно. Вот она, блаженная старость. Когда настоящее в человеке просыпается, самое дорогое. Однажды в себя пришла, спрашивает: «Где я?» «Дома», – отвечают. «А что я сейчас делаю?» – «Молишься, бабушка». – «Вот ведь радость какая!» И сияет вся».
Отец Димитрий рассказал, что умерла она на его глазах. Он тогда причастить ее зашел. В себя пришла, со всеми попрощалась. Успокоила всех, что хорошо ей сейчас. Домой уходит – туда, на «небо». А потом опять разум угас. Никого не узнавала. И псалмы запела. Так и умерла, молясь.
Отпевал бабушку Фросю тоже о. Димитрий.
«Знаешь, иногда отпеваю человека. И такое чувство тягостное. Как камни ворочаю. И тяжело вот это петь: «Со святыми упокой...». А тут так легко, радостно было. Будто душа ее прямо туда, к Отцу, летит. И слезы, и радость. И казалось, что Христос рядом».

Елена Кучеренко

Протоиерей Виталий Шинкарь
Есть у меня славный мужичок. Он каждое первое воскресенье Великого Поста приходит на исповедь. На мой вопрос: В чем каетесь? всегда отвечает: «Пока всё нормально». Есть еще славная бабулечка, которая тоже раз в году приходит и называет меня «Святой сын!» Я ее спросил: почему же сын? Она говорит: «Настоятель же старше вас, а ему говорят „Святой отец“. Я ей и говорю: „А наш третий священник, который старше настоятеля, наверное, „Святой дед?“.

Сила молитвы отца Иоанна
Некая Елизавета О-ва, живущая в Москве, во время беременности почувствовала себя плохо. Температура поднялась до 40°, начались сильные боли. Врачи объявили, что плод мёртв и надо срочно делать кесарево. Но беременная не позволила себя резать, а попросила вызвать батюшку из Кронштадта.

Отец Иоанн, хорошо знавший эту семью, прислал телеграмму, что выезжает. Наконец, он прибыл в дом 0-вых, где собралась огромная толпа родных и близких, прошёл к больной. Пробыл он там полчаса, и всё это время до собравшихся в гостиной не доносилось ни звука.

Но вот двери, ведущие в спальню, распахнулись настежь. В проеме стоял отец Иоанн с лицом, красным от молитвенного напряжения. «Господу Богу было угодно сотворить чудо и воскресить умерший плод! — произнёс он. — Лиза родит мальчика…».

Профессора медицины, осмотревшие Елизавету после отъезда священника, были поражены. Температура спала, в утробе явственно шевелился ребёнок. Начавшееся заражение крови прошло. Той же ночью г-жа О-ва благополучно разрешилась от бремени здоровым мальчиком.

Как-то раз я увидела один известный фильм о разоблачении религии и поняла, что его авторы буквально читают мои мысли: никакого Бога нет, а Библия — иносказательное описание движения звезд! Я была так впечатлена, что даже выучила фразы из этого фильма наизусть, могла цитировать, видела закономерности! Скольким людям я тогда его показывала, уверяла, спорила... (Слава Богу, ни один из них не отошёл от веры). ᅠ
На тот момент моя сестра Таня уже полтора года ходила в храм Софии, а я жила в другом городе и мы почти не общались. Но потом ситуация изменилась, и я тоже переехала в Москву. И однажды мне нужно было пересечься с Таней, когда она была на вечерней службе в храме, и так я впервые оказалась в Софии. ᅠ
Был будний день и народу было очень мало. Помню, как мне понравился мужской хор, и я даже решила в ближайшее воскресение прийти на службу, чтобы снова его послушать. Таня без конца рассказывала про духовного отца, а мне это все настолько было неинтересно, мне нравилось только пение — я как будто на концерт попала.ᅠ
В следующее воскресенье моя сестра собралась на службу в домовый храм телецентра Останкино и позвала меня с собой. Я охотно согласилась, но не потому, что хотела на службу, а потому что мне было интересно побывать в Останкино. Чтобы не смущать народ, я делала вид, что молюсь: все крестятся и кланяются, и я делаю то же. А у самой-то в голове фильм, цитаты, протест! ᅠ
Был будний день и народу было очень мало. Помню, как мне понравился мужской хор, и я даже решила в ближайшее воскресение прийти на службу, чтобы снова его послушать. Таня без конца рассказывала про духовного отца, а мне это все настолько было неинтересно, мне нравилось только пение — я как будто на концерт попала.ᅠ
В следующее воскресенье моя сестра собралась на службу в домовый храм телецентра Останкино и позвала меня с собой. Я охотно согласилась, но не потому, что хотела на службу, а потому что мне было интересно побывать в Останкино. Чтобы не смущать народ, я делала вид, что молюсь: все крестятся и кланяются, и я делаю то же. А у самой-то в голове фильм, цитаты, протест! ᅠ
И тут мне в голову приходит мысль: А задам-ка я вопросы священнику! Посмооотрим, что он мне на это скажет! Ха-ха-ха! Всю неделю до следующей субботы я выстраивала варианты общения и внутренне уже торжествовала. Для сестры играла невинность, мол, у меня есть вопросы к батюшке, тебе сказать не могу! А она только и рада.ᅠ
И вот настало субботнее всенощное бдение, в храме выстраиваются очереди на исповедь. Но через 20 минут от начала службы, сама не знаю отчего, я почувствовала внутри себя сильный испуг. Я вышла из храма и уже было собралась пойти домой — но тут навстречу мне прошел Иоанн Охлобыстин... и меня развернуло обратно: интересно же, звезда экрана! И я опять зашла в Софию. ᅠ
Во время службы снова слушала только хор. Слов, конечно же, не понимала, куда там! Мы с Таней были последние в огромной очереди на исповедь, и вот наконец настала моя очередь! Иду к батюшке, а у самой аргументы, контраргументы в голове! Но как только я подошла к аналою, произошло нечто невообразимое. Ни в моей голове, ни на душе — вообще нигде во мне не было тех слов, которые я произнесла вслух. В это сложно поверить, но мой рот сам открылся и сказал: «Я не верю, но очень хочу, помогите мне!»
Не передать словами того, что я испытала в этот момент! Но я помню взгляд священника, который в долю секунды понял, свидетелем чего он явился.ᅠ
Батюшка спросил, не тороплюсь ли я сейчас, и предложил остаться и поприсутствовать на его катехизаторской беседе с будущими крестными. Они его уже давно ждали после службы, а на дворе, на секундочку, было уже часов 11 вечера!
Я согласилась. Мы сели в круг и отец Игорь начал рассказывать нам о Господе. Батюшка приводил разные сравнения, очень легкие и доступные, и одно такое сравнение выстрелило прямо мне в сердце: Бог светит на всех одинаково, но у кого-то просто окошки грязные, и свет не проходит, и они не видят Его!ᅠ

Беседа длилась полчаса, и во все это время я была уже новым человеком. Радостным и наполненным. Я пошла к аналою во второй раз, рассказала батюшке, почему не верила раньше и уже с его помощью впервые в жизни исповедалась, а на следующий день причастилась. ᅠ
С тех пор я с Богом! Слава Ему! Сам пришёл, Сам заглянул в мое грязное окошко. ᅠ
ᅠ
P.S. Знаю, что в нашем храме был ещё один прихожанин, «заражённый» тем же самым фильмом. Он даже выписал аргументы и цитаты на листочек! И подойдя к другому священнику, хотел было что-то сказать, но батюшка его опередил, начал задавать вопросы, а через 10 минут этот человек поймал себя на том, что исповедуется, а листочек с «аргументами» рвёт у себя за спиной.

Екатерина О.

Этот случай произошел на нашем приходе в послевоенные годы, когда были ослаблены гонения на Церковь. Выпустили из мест заключения старенького монаха, а идти ему некуда. Монастырь разорили. Увидел он голубую колоколенку у железной дороги. Еле добрел до церкви, а дверь в храм закрыта. Взмолился он святителю Николаю Чудотворцу: «Куда же идти мне теперь? Укажи». Дверь в храм открылась, и оттуда вышла женщина с ведром, подошла к нему, предложила чаю. Накормила его и приютила в своей семье, выстирала его одежду. А он все благодарил Господа и святителя Николая, и говорил ей: «Я за тебя всю жизнь молиться буду». Потом пришло распоряжение: в ссылку монаха, в далекую татарскую деревню. Там он и умер. Но его благодарность святителю Николаю, радость его запомнилась этой женщине на всю жизнь. Звали ее Ксения Федоровна Глухарева, тетя Ксеня, и проработала она на нашем приходе больше 70 лет. Была уборщицей и просфорницей, пела на клиросе, делала все, что было нужно, ни от чего не отказывалась. Всегда приветливая, в белом платочке... Она и рассказала мне эту историю. В нашей уфимской Крестовоздвиженской церкви есть придел святителя Николая Мирликийского. Первый настоятель нашего храма протоиерей Николай Котельников (1850–1911) говорил, что часто обращался с молитвой к святителю Николаю Чудотворцу, и он помогал ему. Например, когда не было денег оплатить до конца постройку здания для мастерских училища глухонемых детей при храме, вдруг после молитвы пришла ровно искомая сумма денег — от неизвестного благотворителя... Дети обучались столярному, плотницкому делу, делали киоты и аналои, учились у мастеров писать иконы. А сейчас там артель «Уфимский иконостас». А в училище глухонемых рядом с храмом еще в годы Первой мировой войны сделали домовую церковь во имя святителей Николая Чудотворца и Ермогена Московского . «На окончательное устроение церкви» выделил средства сам император Николай II, будущий страстотерпец.

Ирина Ентальцева

Несколько чудесных событий, которые описывает преподобный Паисий Святогорец, которые произошли с простыми монахами Горы Афон в его время. И таких событий было много, и это было вполне естественно! Простота, смирение, молитва и чистота этих людей, делали их настолько близкими Богу, что и сама природа становилась им послушна.

АФОНСКАЯ ПРОСТОТА

Раньше, лет 20 назад (данный текст, был написан о. Паисием в 1980 году, и имеется ввиду начало 60-х годов), в уделе Божией Матери (то есть на Святой Горе Афонской. Слово, переводимое здесь как «удел», означает также «сад». Поэтому далее, в тех местах, где говорится о «саде Божией Матери», имеется в виду Святая Гора Афон.) можно еще было отыскать простоту, и аромат этой простоты притягивал к себе множество благочестивых людей, которые собирали ее подобно пчелкам. Затем они передавали часть этого духовного богатства другим людям, чтобы те тоже получили для себя какую-то пользу. Куда бы ты ни пошел, всюду можно было услышать о чудесах и необычайных явлениях, о которых рассказывали с большой простотой, потому что отцы считали все это чем-то естественным.

   Живя в такой благодатной духовной атмосфере, нельзя было допустить даже помысла сомнения в том, что слышал, потому что и сам ты мог увидеть нечто подобное. Но вместе с тем не приходил помысл и записать все эти чудесные события или хотя бы удержать их в памяти для последующих поколений, потому что, как тогда казалось, это святоотеческое состояние продлится еще долго. Откуда нам было знать, что уже через несколько лет большинство людей от многой образованности обезобразится, так как знания станут преподаваться в духе безбожия, и люди не будут просвещаться Духом Божиим, Который освящает и внешнюю образованность, и что неверие достигнет таких размеров, что чудеса будут считаться сказками древних времен? Конечно, когда врач – безбожник, тогда, сколько бы он ни обследовал какого-нибудь святого с помощью различных научных методов и технических средств (рентгеном и т.д.), ему никогда не удастся различить действия благодати Божией. Тогда как, если он и сам причастен святости, сможет увидеть свечение Божией благодати.

   Чтобы нарисовать живую картину благодати и сделать для читателей более понятным святоотеческий дух, который господствовал еще несколько лет назад, я для примера приведу несколько случаев, которые произошли с простыми монахами того времени.

   Когда я был еще новоначальным монахом и жил в Эсфигменском монастыре, благочестивый отец Дорофей рассказывал мне, что в монастырский приют приходил помогать старчик, имевший такую простоту, что считал Вознесение, являющееся престольным праздником этой обители, одной из великих святых, как, например, святая Варвара (Греческое слово Аналипси – «Вознесение» – относится к женскому роду, поэтому старец принял его за имя святой. – перев.). Поэтому, молясь по четкам, он читал и такую молитву: «Святая Божия, моли Бога о нас!» Однажды в приют пришел больной брат, однако в тот момент там не нашлось пищи, чтобы он смог ею подкрепиться. Тогда наш старчик быстренько сбежал по ступенькам вниз, спустился в подвал, просунул через окошко, выходившее на море, руки и попросил: «Святая моя Аналипсия, подай мне рыбку для брата!» И, о чудо! Большая рыбина вдруг выпрыгнула из воды прямо ему в руки. Он же как ни в чем не бывало взял ее и, радуясь, приготовил ее в утешение своему брату.

   Тот же старец рассказал мне о другом монахе (которого, кажется, звали Пахомий), удалившемся ради более высокого подвига в Капсалу и достигшем там высокой меры преуспеяния духовного. Однажды монах из той же обители (то есть Эсфигменской – перев.) раздобыл где-то две рыбины и принялся их чистить, намереваясь затем отнести их этому пустыннику. Однако в это время одну рыбину у него внезапно выхватил ворон и понес ее отцу Пахомию в Капсалу, которая находится на расстоянии пяти с половиной часов ходьбы. Отец Пахомий получил от Бога извещение о посещении брата, и в тот момент, когда он думал, чем ему угостить гостя, ворон принес рыбину.

Когда монастырский брат пришел к нему и узнал о том, что произошло, то тоже прославил Бога, Который и в наше время питает Своих людей с помощью ворона, как некогда пророка Илию.

   Также в монастыре Кутлумуш несколько лет назад жил один старец, отец Харалампий, очень простой и очень усердный как в духовной жизни, так и в послушаниях, которых у него было, кажется, больше, чем у всех остальных, потому что в то время в монастыре оставалось мало монахов, да и те были старые. В числе прочего на нем была и библиотека. Однако затем у него пришлось забрать это послушание, потому что он никогда не запирал ее дверей. Он говорил: «Пусть люди читают книги». Ему даже в голову не приходило, что есть такие, которые могут украсть книгу. Он имел совершенную невинность и простоту. Помимо своих многочисленных послушаний, он также сажал деревья для будущих монахов, потому что верил, что монастырь Кутлумуш еще возродится. Руки у него неустанно работали на благо других, а ум и сердце духовно трудились в непрестанной молитве: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». На службу он всегда приходил первым; при этом на его ответственности был один из клиросов. Пока канонарх канонаршил возле другого клироса, отец Харалампий быстро-быстро повторял молитву Иисусову, чтобы не прерывать своей непрестанной молитвы.

   Так он и жил, неослабно подвизаясь в труде и молитве. Но вот однажды он заболел гриппом и слег в постель. Врач сказал отцам, чтобы они не отлучались от него, потому что он вот-вот умрет. Отец Харалампий, услышав это из-под своих одеял, ответил: «Что ты такое говоришь?! Я не умру, пока не придет Пасха и пока я не спою «Христос воскресе...».

   И действительно, прошло почти два месяца, пока не наступила Пасха. Тогда он спел «Христос воскресе...», причастился и упокоился. Этот ревностный и простой старец стал истинным чадом Божиим, и сам вместе с Господом назначил себе день смерти.

   В Иверском скиту отец Николай из общины Маркианов рассказывал мне об одном монахе, который отличался такой же детской простотой. Однажды, когда в их каливе пересох колодец, он опустил в него на бечевке икону Святителя Николая со словами «Святителю отче Николае, если хочешь, чтобы я и дальше продолжал зажигать перед тобою лампадку, поднимись вместе с водой – ты же можешь это сделать. Видишь, сколько людей приходит к нам, а у нас для них нет студеной воды».

   И, о чудо! Вода постепенно начала подниматься, а вместе с нею и икона Святителя, пока монах не смог взять ее в руки. После этого он с благоговением облобызал ее и отнес назад в храм. (Это произошло около пятидесяти лет назад.)

   В том же скиту, немного выше той самой каливы, расположена келия святых апостолов, в которой сейчас живут два монаха, братья по плоти. В этой общине некогда жил отец Пахомий. На его лице была явственно запечатлена святость. Он был и очень простым и совершенно неграмотным, но исполненным благодати. Когда он приходил на праздники в кириакон скита, никогда не садился в стасидию (специальные деревянные кресла с подлокотниками и откидным сиденьем, в которых можно и стоять, и сидеть, устанавливаемые в храмах, главным образом монастырских – перев.), но все время, даже на всенощных бдениях, стоял на ногах, читая молитву Иисусову (всенощные бдения на Афоне, как и везде в Греции, совершаются ночью и являются продолжительными службами – перев.). Когда кто-нибудь спрашивал его: «Что сейчас читают за службой?» – он отвечал: «Псалтирь, Псалтирь читают отцы». Для него все было Псалтирью. И петь он ничего не умел, кроме «Христос воскресе...», которое пел на Пасху. Тем не менее он был всегда готов исполнять волю других и не имел своей собственной воли.

   Как бы кто сильно ни печалился, завидев отца Пахомия, тут же переставал скорбеть. Все его любили, даже змеи, которые его не боялись и не прятались от него. В окрестностях его каливы водилось множество змей, так как там вокруг было много воды. Два других монаха боялись змей, а отец Пахомий с улыбкой подходил к этим тварям, брал их в руки и выносил за ограду.

   Однажды, когда он спешил в каливу Маркианов, то по пути нашел большую змею, которую обвязал вокруг талии, как пояс, чтобы сначала закончить свои дела, а затем вынести ее прочь. Отец Иаков, увидев его в таком виде, испугался, чему отец Пахомий очень удивился. Потом он говорил мне:
   – И что они так боятся змей?! Мой отец Андрей боится даже скорпионов! А я скорпионов собираю в пригоршню и выношу их вон, за пределы каливы. Сейчас, когда руки у меня трясутся из-за паркинсона, больших змей я просто выволакиваю.

   Я спросил у старца:
   – Отец Пахомий, почему змеи тебя не кусают? На это он мне ответил:
   – Где-то в каком-то месте Писания Иисус Христос говорит: «Если имеешь веру, то берешь руками змей и скорпионов, и они тебе не вредят» (Лк.10:19).

Пришла как-то к старцу некая семейная пара.
— Отче, — говорит супруга, я ожидаю ребенка, а у нас уж и так четверо детей; коли пятый родится — не проживем. Благословите сделать аборт.
— Вижу, живется вам не просто, — отвечает старец, — что ж, благословляю вас убить своего ребенка. Только убивайте старшую дочь, ей ведь уже пятнадцать лет: чай, пожила уже на свете, кое-что повидала, а тот кроха и лучика солнечного еще не видел, несправедливым будет лишать его этой возможности.

В ужасе женщина закрыла лицо руками и зарыдала. Поняли супруги какой ужасный грех могли совершить!

Это было в 2011 году. Помню, проводил встречи с представительницами Союза православных женщин. И зашел разговор о том, что какие-то предприниматели потратили около 3 миллионов рублей только на кампанию по сбору средств для строительства одного крупного храма. Правда или вымысел, я не знал, но в разговоре лишь горько вздохнул: за эти деньги я мог бы построить часовню… Казалось, мое сожаление осталось без внимания.

Но через неделю меня вызывает архиерей. Ему уже доложили: вот этот батюшка построит нам часовню за 3 миллиона! Архиерей и говорит: ну, раз сказал, что сможешь построить – строй. И благословил организовать строительство часовни на территории городской клинической больницы.

Я отправился в больницу, пришел к главврачу. Он поначалу скептически на меня посмотрел, но потом согласился. Открыли на территории больницы молитвенную комнату, маленькую, 6 квадратных метров. Началась молитва – стали появляться и средства. Вырыли котлован, подняли стены, начали служить Литургию в храме на цоколе, который впоследствии стал «крестильным храмом».
В один день спускается к нам в храм женщина, возрастом ближе к 60. Она рыдает. Подходит ко мне и говорит: «Отче, помолитесь, ради Бога, у меня дочь в реанимацию попала, дела плохи. Ей диагностировали панкреонекроз. А у этого заболевания один исход – смерть».
Девушку звали Любой. Я пошел в реанимацию, спросил медсестер, как ее найти. Они показали мне на палату и добавили что-то вроде: два дня максимум осталось, шансов никаких, зря стараешься. Поджелудочная девушки просто «растворилась».
Я взял требник, святую воду и начал к Любе приходить по два раза в день. Сутки прошли, вторые… Вот уже и срок, который ей ставили врачи — третий день. День, который по всем прогнозам она не должна пережить. Прихожу к ней — жива!
А дальше… Дальше произошло то, чего никто, даже я, ожидать не мог. Я ходил неделю, другую. А на третью… Любу выписали! Она жива и здорова и по сей день.

После меня вызывает главврач. И строго, по-научному докладывает: этот невероятный случай исцеления от панкреонекроза, который не лечится, был зафиксирован коллегией врачей и сдан в архив Минздрава России как неординарное и необъяснимое для медицины явление.
А семья девушки в благодарность за молитвы оказала помощь в установке купола на тот самый наш храм, история которого когда-то началась с моего вздоха о часовне.

Священник Дмитрий Субботин

Монахиня, скажи мне: кто лучше — Бог или дьявол?».
Однажды в середине 1990-х годов я приехала из Иерусалима, где живу, в Киев. Со знакомой посетили монастырь Китаевой пустыни, а потом отправились обратно в город. На остановке стояло много людей, автобусы подъезжали редко, а уезжали переполненные. Мы пережидали, когда наконец народу поубавится и удастся войти. 
Внезапно на остановку подошли двое довольно молодых людей, мужчина и женщина. Они оба было сильно пьяны, мужчина еле стоял на ногах. Я была в монашеской одежде, и когда пьяный заметил меня среди толпы ожидающих, то стал неуклюже, руками расталкивая людей, пробираться в мою сторону. 
Его пьяная спутница шла вслед за ним, пытаясь поддерживать его равновесие. Никто из присутствующих не пытался его остановить. Понятно было, что в такой ситуации ничего хорошего мне ожидать не стоило. Но я решила не убегать. 
Пьяный мужчина подошел ко мне в упор и произнес:
— Ты — монахиня, тогда скажи мне: кто лучше — Бог или дьявол? Вот она, — он показал на сопровождавшую его женщину, — говорит мне, что дьявол лучше. А ты что скажешь?
Жуткий вопрос, надо сказать. За происходящим наблюдала целая толпа стоявших на остановке людей. Но, как мне показалось, в случае недостойного поведения пьяного мужчины, помощи мне ожидать от кого-либо не приходилось. Поражало и то, что было еще довольно рано, около 11 утра. А эта пара, на вид довольно молодая, успела уже до такой степени напиться. Что за люди? Может, магией занимаются или оккультизмом? На душе стало тяжело.
В те стрессовые минуты мне внезапно вспомнилось, как однажды, когда я еще жила в миру, моя подруга прислала мне открытку с надписью:

«Помни, христианин, что твоя жизнь может быть для другого человека единственной Библией, которую он в своей жизни прочитает».

И в тот момент эти спасительные слова пробили меня насквозь. 
Мой ответ пьяному мужчине был кратким, но твердым:
— Бог — лучше! 
— А почему лучше? — спросил он. 
Понимая, что в данном случае говорить нужно предельно просто, я еще раз уверенно произнесла фразу:
— Бог лучше! Потому, что Он сотворил весь мир и умер за нас на кресте. А дьявол ничего творить не может, он только завидует Богу и вредит людям. 
Удивительно, но после моих слов совершенно пьяный мужчина вдруг спросил:
— А как Богу молиться надо? 
И протянул вперед руку, пытаясь сложить пальцы для совершения крестного знамения. Было видно, что он делает это впервые. Я стала подсказывать, а он с трудом, качаясь на ногах, не владея руками, старался выполнить задачу. Со стороны можно было подумать, что разыгрывается какая-то комедия. Но мужчина, хоть и был пьяный, задавал мне вопросы совершенно серьезно. Когда все пальцы его рук были сложены как нужно, он снова спросил:
— А сейчас куда, на лоб? 
— Да, на лоб, — подсказывала я, — и надо сказать: во имя Отца…
Он положил руку на лоб и повторил за мной.
— А сейчас куда? 
— Сейчас вниз, на живот….
И вот так мы вместе с ним стали — медленно переходя от одного движения к другому — творить крестное знамение. Мужчина путал правое и левое плечо, но переносил руку и исправлял все сделанное или произнесенное неправильно. Конечно вся фраза: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа...» в итоге была произнесена верно, но между этими великими и святыми словами звучали вопросы и уточнения: «выше?», «ниже?», «да или нет?», «вот сюда?» и так далее. Когда мы, наконец, с большим трудом дошли до последнего слова, и мужчина повторил за мной слово «Аминь!», произошло что-то невообразимое. 
Он весь как-то вздрогнул, затряс головой, а после я увидела устремленные на меня в изумлении глаза. Пьяный мужчина моментально протрезвел, все признаки алкогольного опьянения мгновенно улетучились! Он стоял молча, абсолютно пораженный тем, что с ним произошло. 
— Идите в церковь, — сказала я ему. — Креститесь — и станете хорошим человеком. 

Внезапно подъехал очередной автобус. Сопровождавшая пьяного женщина стала торопить спутника: пора уезжать! По дороге в автобус мужчина несколько раз оглянулся на меня. В автобус он вошел последним и встал на ступеньку, не позволяя дверям закрыться. Когда автобус двинулся, он пристально смотрел в мою сторону, а я молча проводила его взглядом. Он был уже совсем другим человеком. 
Я не знаю его дальнейшей судьбы, но верю, что Господь его не оставил. 

Монахиня Мариам

О медицине будущий «святой хирург» Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) никогда не мечтал. Зато с детства мечтал о профессии художника. Окончив Киевскую художественную школу и проучившись некоторое время живописи в Мюнхене, он вдруг… подает документы на медицинский факультет Киевского университета. «Недолгие колебания кончились решением, что я не вправе заниматься тем, что мне нравится, но обязан заниматься тем, что полезно для страдающих людей», — вспоминал архиепископ Лука.

В университете он приводил в изумление студентов и профессоров своим принципиальным пренебрежением к карьере и личным интересам. Уже на втором курсе Валентина прочили в профессоры анатомии (художественные навыки ему тут как раз и пригодились), но после окончания университета этот прирожденный ученый объявил, что будет... земским врачом — занятие самое непрестижное, тяжелое и малоперспективное. Товарищи по курсу недоумевали! А владыка Лука потом признается: «Я был обижен тем, что они меня совсем не понимают, ибо я изучал медицину с исключительной целью быть всю жизнь деревенским, мужицким врачом, помогать бедным людям».

Операциям на глазах Валентин Феликсович стал учиться сразу после выпускных экзаменов, зная, что в деревне с ее грязью и нищетой свирепствует болезнь-ослепительница — трахома. Приема в больнице ему казалось недостаточно, и он стал приводить больных к себе домой. Они лежали в комнатах, как в палатах, Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) лечил их, а его мать — кормила.

Однажды после операции у него прозрел молодой нищий, потерявший зрение еще в раннем детстве. Месяца через два он собрал слепых со всей округи, и вся эта длинная вереница пришла к хирургу Войно-Ясенецкому, ведя друг друга за палки.

В другой раз епископ Лука прооперировал целую семью, в которой слепыми от рождения были отец, мать и пятеро их детей. Из семи человек после операции шестеро стали зрячими. Прозревший мальчик лет девяти впервые вышел на улицу и увидел мир, представлявшийся ему совсем по-иному. К нему подвели лошадь: «Видишь? Чей конь?» Мальчик смотрел и не мог ответить. Но привычным движением ощупав коня, закричал радостно: «Это наш, наш Мишка!»

Гениальный хирург обладал невероятной работоспособностью. С приходом Войно-Ясенецкого в больницу Переславля-Залесского число проводимых операций возросло в несколько раз! Спустя время, в 70-х годах врач этой больницы с гордостью докладывал: делаем полторы тысячи операций в год — силами 10-11 хирургов. Внушительно. Если не сравнивать с 1913 годом, когда один Войно-Ясенецкий делал в год тысячу операций…

В то время больные зачастую умирали не в результате неудачного оперативного вмешательства, а попросту не перенеся наркоза. Поэтому многие земские врачи отказывались либо от наркоза при операциях, либо от самих операций!

Архиепископ Лука посвятил свою диссертацию новому методу обезболивания — регионарной анестезии (степень доктора медицины он получил именно за эту работу). Регионарная анестезия — самая щадящая по последствиям по сравнению с обычной местной и тем более общей анестезией, однако — самая сложная по исполнению: укол при этом способе делается в строго определенные участки тела — по ходу нервных стволов. В 1915 году вышла в свет книга Войно-Ясенецкого на эту тему, за нее будущему архиепископу была присуждена премия Варшавского университета.

Когда-то в молодости будущего архиепископа пронзили в Евангелии слова Христа: «Жатвы много, а делателей мало». Но о священстве, и тем более о монашестве, он помышлял, вероятно, еще меньше, чем в свое время о медицине. Работая во время русско-японской войны на Дальнем Востоке, военно-полевой хирург Войно-Ясенецкий женился на сестре милосердия — «святой сестре», как ее называли коллеги, — Анне Васильевне Ланской. «Она покорила меня не столько своей красотой, сколько исключительной добротой и кротостью характера. Там два врача просили ее руки, но она дала обет девства. Выйдя за меня замуж, она нарушила этот обет. За нарушение его Господь тяжело наказал ее невыносимой, патологической ревностью…»