КАК ВЕЛИКОМУЧЕНИК ГЕОРГИЙ ХРАМ ОТКРЫЛ
Поразительная история случилась в Самарканде в годы хрущевской власти во время служения архимандрита Серафима (Сатурова). Этот священник, родом из Перми, был репрессирован, 10 лет отсидел, много тяжкого повидал в жизни, старенький уже был, весь больной, еле сил хватало ходить. Своей теплотой, вниманием он немало молодых людей привлек в храм. Многие стали креститься.
Ну, кагэбэшники увидели, что молодежь пошла в храм, решили батюшке ножку подставить, чтобы закрыть храм Георгия Победоносца. И так все ловко подделали, что лишили всеми любимого батюшку службы на целых 2 года.

Прошло два года, как храм закрыли. Приближался престольный праздник — Георгия Победоносца. Все прихожане сокрушались, что не будет службы в этот день… Но накануне 6 мая случилось нечто из ряда вон выходящее.

При храме вместе с архимандритом Серафимом жили две москвички, его келейницы — монахиня Иулия и послушница Евдокия, как и батюшка, тоже ссыльные. Батюшка в это время у себя в келье к празднику готовился, каноны читал, а матушка Иулия на церковном дворе подметала. Вдруг увидели они: открываются врата церковной ограды, и въезжают двое верховых офицеров в старинных, невиданных одеждах, на белых конях. Один постарше, другой помоложе. Этот первый — такой величественный, красивый, ловкий. Спрыгивает с коня и, обращаясь к монахине по имени, отдает ей повод: — Матушка Иулия, подержи повод лошадки, я пойду к батюшке Серафиму. Она, вся в трепете, упала на колени: — Ох, милый, твоя лошадка сильная — я не удержу ее! — и ручки подняла, будто сдается ему. Тогда офицер отдал повод своему адъютанту и, ничего не спросив, пошел прямо в келью к батюшке Серафиму. Увидел его, стоящего на коленях перед иконами (а он немощный был, старенький, подушки под колени подкладывал), и повелительно говорит ему: — Отец Серафим, готовьтесь к службе — сегодня храм будет открыт! Батюшка прямо отпрянул: что за офицер, откуда он появился?! И слова у него такие сильные, богатырские слова. И голос красивый, мощный — чистый баритон, а слово-то — сила, все равно как приказ! В окно глянул — оба всадника ловко взлетели на коней и поехали, только искры из-под копыт!

А направились они после отца Серафима прямо в исполком города Самарканда. Офицер оставил своего «адъютанта» у входа с лошадьми, а сам зашел в исполком, минуя милиционеров, — те только встретились с ним глазами, но ни слова ему не сказали, не спросили, к кому и откуда. Офицер — прямо на второй этаж, мимо секретаря, которая тоже онемела. Ни у кого ничего не спрашивая, открывает дверь в кабинет председателя исполкома и, называя его по имени, говорит: — Чтобы сегодня же храм Великомученика Георгия был открыт! Иначе будете наказаны без помилования. Председатель исполкома был страшно напуган появлением невиданного офицера и его словами: «Иначе будете наказаны без помилования!» А тот поворачивается — и уходит. Хотел председатель задать ему вопрос: «Кто вы, откуда?» — но не смог слова выговорить, не мог в себя прийти от необыкновенный силы приказа, который отдал незнакомец. Глянул он в окно: а тот уже в седло садится с необыкновенной легкостью — и только искры из-под копыт!..

В страхе берет чиновник телефонную трубку, звонит уполномоченному по делам религии: — Срочно пошлите нарочного в храм Великомученика Георгия! Чтобы сейчас же открыли храм! А распоряжение напишете после. Некогда было даже писать — такой страх его взял! Уполномоченный немедленно послал своего помощника. Через 15 минут он был у отца Серафима: — Открывайте храм, служите свободно!..

На следующий день председатель исполкома приехал на машине к отцу Серафиму: — Над вами есть какой-то начальник? — А как же? Есть. — Можно посмотреть на его фотографию? Батюшка выносит ему фотографию Ташкентского епископа в клобуке. — Нет, не тот! А еще выше есть у вас кто-нибудь? У меня вчера ваш начальник был, офицер такой — о-о-о… С такой властью приказал, чтобы срочно храм открывали, иначе, говорит, будете наказаны без помилования! Сразу видно — начальник… У батюшки слезы потекли, он слова выговорить не смог… Только вынес старую икону

великомученика Георгия — верхом на белом коне.

Председатель исполкома как глянул: — Он!!! У меня вчера ОН был! И тоже прослезился. Многие были свидетелями этого удивительного, просто потрясающего события: как Георгий Победоносец храм открыл.

( Прот .Валентин Бирюков)

"Война была такой страшной, что я дал слово Богу, что если в этой страшной битве выживу, то обязательно уйду в монастырь" - вспоминал отец Алипий.

В молодости я был неверующим человеком. Когда началась Великая Отечественная война, меня, офицера, призвали на фронт. На прощание мать дала мне иконку Божией Матери и завещала: «Сынок, когда тебе будет трудно, достань иконку, помолись Богородице – Она тебе поможет!» Материнское напутствие не изгладилось из памяти: согревало, вселяло надежду.

Однажды с группой своих солдат я попал в окружение в лесу, был ранен. С трех сторон немцы, с четвертой – вязкое болото. Тут-то и вспомнил я материнский наказ. Поотстал немного от своих, достал иконку и, как мог, стал молиться: «Богородица Дева, если Ты есть – помоги!». Помолился и возвращаюсь к своим, а рядом с ними стоит старушка, обращается к ним: «Что, заплутали, сынки? Пойдемте, я вам тропочку покажу!». И вывела всех по тропочке к своим.

Я отстал опять и говорю старушке: «Ну, мать, не знаю, как тебя и отблагодарить!» А «старушка» мне отвечает: «А ты Мне еще всю жизнь свою служить будешь!» – и пропала, как будто и не было. Тут-то и вспомнил я прощальное материнское напутствие, тут только и понял, что это была за «старушка»!

И слова те оказались неложными: действительно, служил отец Алипий (Воронов) потом всю жизнь Божией Матери – долгие годы был наместником Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря.

Недавно я получил подтверждение того, что и через «интернет-паутину» действует Промысл Божий. Проверяя электронную почту, я неожиданно попал в «Фэйсбук», о существовании которого в моем компьютере даже не догадывался. Очевидно, когда-то зарегистрировался и забыл. Никогда в этот «Фэйсбук» не заглядывал. Но он сам неожиданно заглянул ко мне – наверно, я случайно на что-то нажал. Вижу лицо моего старинного друга. С ним мы года два не перезванивались. Меня встревожил его вид: лицо опухшее, взгляд потухший. Видно, со здоровьем большие проблемы. О его многочисленных хворях я знал. Сразу же позвонил. Голос его тоже говорил о нездравии. На вопрос, что с ним, услыхал следующую историю.

***

Я уже два года без работы. Дело мое разорили. Главным разорителем был мой сотрудник, казавшийся лучшим другом и помощником. Я его еще студентом привлек к делу. Работал он хорошо. Потом решил, что я мало ему плачу, и, пока я лежал в больнице, очень грамотно перевел мое дело на себя. Я ему полностью доверял и подписал доверенность на его имя и какие-то бумаги из тех, что нельзя подписывать не глядя. Остался я на бобах. Денег нет. Все попытки их раздобыть кончились пшиком. Просил у своих бывших студентов, у тех, кто стали крутыми бизнесменами, одолжить до раскрутки (а у меня есть неплохие реализуемые идеи). Никто не дал ни копейки. Дети стали хамить, с женой начались проблемы. Ей наших троих детей не вытянуть. Да еще и меня. Такая тоска на меня напала… Никому не нужен. Семью кормить не могу. Для всех обуза.

По ночам не сплю. Сердце словно когтистая лапа сжимает. И все время слышу голос: «Ты неудачник и бездарь. Ничего тебе в жизни не светит. Только удавиться остается, чтобы никому не мешать». Совсем перестал в храм ходить. Не могу молиться. Даже перекреститься не могу. Позавчера такой страх напал на меня, такая тоска – не передать. Упал я на колени и кричу: «Господи, помоги! Не могу больше. Меня не жалеешь, пожалей детей и жену». Всю ночь вот так вопиял к Богу. Слушаю свое сердце – молчит. Нет от Бога ответа. Правда, страх стал немного проходить и тоски поубавилась, но все равно муторно. Что делать? Бог меня не слышит. Я и сказал вслух:

– Не слышишь меня – пойду совершу подвиг Иуды.

Решил всех освободить от себя. Нашел канатик такой хороший – тоненький, крепкий. В сарае балка крепкая. Взял на кухне табурет и иду в сарай вешаться.

Смотрю: бежит к моему дому отец Олег, мой бывший однокурсник. Я давно перестал ходить к нему в церковь, а он у меня дома до этого ни разу и не был. Спрашиваю его:

– Куда собрался?

– К тебе.

– А что тебе у меня надо?

– Решил навестить.

А меня такая злоба взяла. Тоже мне визитер. Навестить решил. Говорю ему:

– Не вовремя ты, отец, в гости намылился. Я удавиться решил.

Думаю, если начнет говорить то, что я и без него знаю: про бесов, которые уже лапки потирают – ждут меня, да про смертный грех, страшнее которого нет ничего, что молиться за меня будет нельзя и отмолить меня никто не сможет, да про то, что как собаку зароют без отпевания и прочее… – если про все это начнет конючить – точно удавлюсь. Прямо при нем удавлюсь. А он вместо всего этого как засмеется:

– Дурак ты, дурак. Зачем тебе вешаться? Ты и так скоро помрешь.

И ты знаешь, такая меня оторопь взяла. Как это так – помру? Я хоть и болею, но не к смерти. А он стоит и хохочет. Да так заразительно, что и я как дурак стал хихикать. Стою с табуреткой в руке, канатик из кармана вываливается, а он по бокам себя бьет – помирает со смеху. Ну, я табурет-то поставил, оглянулся: не разбудили ли мы мою Ленку? Нет, тихо. Говорю ему:

– Ладно, батя, похохотал – и будет. Ступай, откуда пришел.

А в душе что-то словно перевернулось: что же это я ему грублю? Надо бы что-нибудь вежливое сказать, сообразно обстоятельству. А, дак, хорошо обстоятельство – удавиться решил. Нечто где сказано, как себя в таких случаях ведут? Думаю, надо благословение, что ли, попросить… А на что? Нелепо как-то. Но руки ладошками, как подобает, сложил и шагнул к нему – да об табуретку большим пальцем ноги как саданусь! Он у меня нарывал. Только-только заживать стал. Я аж взвыл от боли. В сандалиях был. А батек снова как захохочет: «Хорош самоубийца. Пальчик ушиб…» Махнул рукой да пошел со двора. А мне словно обидно стало. Как это он в моем намерении усомнился? Хоть по новой начинай вешаться. Что б ему доказать, что ли? Стою, как пенек обнавоженный. Слышу, Ленка проснулась. Вышла на крыльцо да как гаркнет:

– Ты че до сих пор стоишь?! Иди к сантехнику!

А у нас унитаз засорился. Я ей грубо ответил:

– Сама иди, да не к сантехнику, а подальше.

Да и пошел, не оглядываясь, через дорогу к Витьку-водопроводчику. Я на Ленку свою не оглядываюсь, а отец Олег оглянулся. Услыхал, как она на меня гаркнула. Увидал, как я шаркаю через дорогу, и опять рассмеялся. А у меня мысль такая: стала бы Ленка меня искать, чтобы я с унитазом разобрался, – а я на канатике покачиваюсь. Тогда б не так орать стала. Вот какая дурацкая мысль вместо того, чтобы побежать в храм да поблагодарить Бога за то, что услышал Он меня, дурака, и от смерти позорной отвел. Да прощения попросить, что не верил в Его помощь.

Мне ведь уже в тот же день работу предложили. Хорошую, денежную. Ан нет, не в храм Божий побежал, а к соседу просить насчет унитаза. Во какая я тварь…

С Витьком договорился… Он к нам на шабашку, а я помаялся-помаялся и все же пошел в наш замечательный Никольский храм. Бреду как в тумане. Не помню, как добрел.

Упал на колени у Распятия… И катался по полу, и плакал как младенец, и визжал как поросенок. Поверишь: чувствую, будто я вулкан, а из меня дым и лава выливаются. Да так больно. Отключился я. Потом пришел в себя, но думаю, что помер и что отец Олег правильно напророчил. Лежу на лавке у стены, где бабули на службе сидят, и громко так говорю: «Вот я и помер».

А мне знакомый голос и говорит: «Да не помер ты, еще поживешь». А это опять отец Олег. И как он в Никольском оказался… Он ведь в Обыденной служит. Вот такая со мной тригонометрия. Тебе первому рассказал. Это все вчера утром произошло. А я, когда в сарай шел, почему-то о тебе думал. Ты и откликнулся. Спасибо тебе. Молись обо мне.

Александр Богатырев

Много страшного пришлось повидать в войну! Видел, как во время бомбежки дома летели по воздуху, как пуховые подушки. А мы молодые — нам всем жить хотелось. И вот мы, шестеро друзей из артиллерийского расчета (все крещеные, у всех крестики на груди), решили: давайте, ребятки, будем жить с Богом. Все из разных областей: я из Сибири, Михаил Михеев — из Минска, Леонтий Львов — с Украины, из города Львова, Михаил Королев и Константин Востриков — из Петрограда, Кузьма Першин — из Мордовии. Все мы договорились, чтобы во всю войну никакого хульного слова не произносить, никакой раздражительности не проявлять, никакой обиды друг другу не причинять. Где бы мы ни были — всегда молились. Бежим к пушке, крестимся: — Господи, помоги! Господи, помилуй! — кричали как могли. А вокруг снаряды летят, и самолеты прямо над нами летят — истребители немецкие. Только слышим: вжжж! — не успели стрельнуть, он и пролетел. Слава Богу — Господь помиловал. Я не боялся крестик носить, думаю: буду защищать Родину с крестом, и даже если будут меня судить за то, что я богомолец, — пусть кто мне укор сделает, что я обидел кого или кому плохо сделал… Никто из нас никогда не лукавил. Мы так любили каждого. Заболеет кто маленько, простынет или еще что — и друзья отдают ему свою долю спирта, 50 граммов, которую давали на случай, если мороз ниже двадцати восьми градусов. И тем, кто послабее, тоже спирт отдавали — чтобы они пропарились хорошенько. Чаще всего отдавали Лёньке Колоскову (которого позднее в наш расчет прислали) — он слабенький был. — Лёнька, пей! — Ох, спасибо, ребята! — оживает он. И ведь никто из нас не стал пьяницей после войны…

Икон у нас не было, но у каждого, как я уже сказал, под рубашкой крестик. И у каждого горячая молитва и слезы. И Господь нас спасал в самых страшных ситуациях. Дважды мне было предсказано, как бы прозвучало в груди: сейчас вот сюда прилетит снаряд, убери солдат, уходи. Так было, когда в 1943 году нас перевели в Сестрорецк, в аккурат на Светлой седмице. Друг другу шепотом «Христос воскресе!» сказали — и начали копать окопы. И мне как бы голос слышится: «Убирай солдат, отбегайте в дом, сейчас сюда снаряд прилетит». Я кричу что есть силы, как сумасшедший, дергаю дядю Костю Вострикова (ему лет сорок, а нам по двадцать было). — Что ты меня дергаешь? — кричит он. — Быстро беги отсюда! — говорю. — Сейчас сюда снаряд прилетит… И мы всем нарядом убежали в дом. Точно, минуты не прошло, как снаряд прилетел, и на том месте, где мы только что были, уже воронка…

Потом солдатики приходили ко мне и со слезами благодарили. А благодарить надо не меня — а Господа славить за такие добрые дела. Ведь если бы не эти «подсказки» — и я, и мои друзья давно бы уже были в земле. Мы тогда поняли, что Господь за нас заступается. Сколько раз так спасал Господь от верной гибели! Мы утопали в воде. Горели от бомбы. Два раза машина нас придавливала. Едешь — зима, темная ночь, надо переезжать с выключенными фарами через озеро. А тут снаряд летит! Перевернулись мы. Пушка набок, машина набок, все мы под машиной — не можем вылезти. Но ни один снаряд не разорвался. А когда приехали в Восточную Пруссию, какая же тут страшная была бойня! Сплошной огонь. Летело всё — ящики, люди! Вокруг рвутся бомбы. Я упал и вижу: самолет пикирует и бомба летит — прямо на меня. Я только успел перекреститься: — Папа, мама! Простите меня! Господи, прости меня! Знаю, что сейчас буду, как фарш. Не просто труп, а фарш!.. А бомба разорвалась впереди пушки. Я — живой. Мне только камнем по правой ноге как дало — думал: все, ноги больше нет. Глянул — нет, нога целая. А рядом лежит огромный камень. Но все же среди всех этих бед жив остался. Только осколок до сих пор в позвоночнике.

протоиерей Бирюков Валентин

О необходимости поминать усопших.
Отец Павел (Груздев) всегда молился о тех, за кого молиться некому, т.е. у кого не осталось родной души на земле. Была у него своя, особая молитва: «Помяни, Господи, тех, кого помянуть некому нУжды ради». И вот когда батюшке делали сложнейшую операцию на желчном пузыре, в этот момент фактически наступила его смерть. Он очнулся на том свете и увидел огромное множество людей, которые пришли за него молиться, в том числе и друзей своих, священников, уже умерших, но еще больше незнакомых.
- А это кто? – спросил о.Павел.
И один из священников ответил ему:
- Это те, за кого ты молишься: «Помяни, Господи, тех, кого помянуть некому нУжды ради». Это они за тебя пришли просить.

Старец Николай (Гурьянов) учил: «Когда служится сорокоуст, великий грешник выпускается из ада». Он повторял, что многое зависит от молитвы сродников, только хула на Господа не прощается.

(из книги «Современные старцы Святой Руси», Москва, 2009, «Оранта»).

Движение к Богу начинается у всех по-разному, и необязательно это связано с несчастьем, какой-то бедой, скорбью. Достаточно увидеть ту пустоту, суету, в которой мы живем. Утром встал, выпил чай, пошел на работу, вечером — телевизор, кровать — а завтра все сначала. Человек начинает задумываться: для чего вся эта круговерть, вся эта бессмыслица? — и вспоминает, что существует Бог. Ведь религиозное чувство изначально заложено Творцом в каждого человека.
Однажды ко мне в храме подошла женщина и рассказала о том, как она оказалась в церкви.Часто из Свято-Троицкого собора в Преображенский храм я хожу на службу пешком, расстояние небольшое, да и по набережной пройтись всегда приятно. Оказывается это женщина видела меня каждое утро. Она, конечно, не специально следила за незнакомым человеком в рясе, просто в одно и то же время садилась у окна за утренний чай и и думала: «Вот человек идет в храм молиться, шагает в любую погоду, в снег, дождь и в жару. Значит, это ему нужно, ведь Церковь молится за всех, наверное, и за меня тоже». В какой-то момент она сказала себе: «Хватит сидеть и гонять чаи, иди в храм!» А храм-то рядом с домом. Так и стала она прихожанкой нашего Преображенского храма. А я, сам того не зная, явился неким проповедником Христа, хотя конечно, главную роль наверное сыграло мое священническое облачение. 

Священник Вячеслав Москалев

«Я тут в Бога поверил. Пришёл, чисто так, помолиться!» — священник о неожиданной встрече у церковной мусорки.

Когда, захотев стать священником, я пришел на послушание в приходскую церковь, от меня, конечно, не потребовали полного отречения от мира, как, например, в монастыре, но с определенными иллюзиями мне все же пришлось распрощаться. Ну представьте! Я в длинном кашемировом пальто, в лакированных штиблетах, в шелковом кашне, пришел «становиться батюшкой», а мне с порога: «Переодевайся и иди грузи мусор»!
Так моя карьера в Церкви началась с мусорки. А так как мусорка эта нуждалась в хорошем ремонте, то настоятель, дай Бог ему спасения души, поручил именно мне ее восстановить. Там-то, возле мусорки, и произошел этот случай.
С Юрием я был знаком еще со школы. Я, будучи членом актива школы, участвовал в его «проработке» на очередном собрании. То он с окна второго этажа выпрыгнет, то доведёт учительницу до белого каления, то директору нагрубит. Короче, бедовый парень.
Так вот, кладу я впервые в жизни кирпичную кладку, обучаясь этой премудрости, как в «Ералаше», по «бразильской системе», и вдруг слышу:
— Дима, ты?
Поднимаю глаза. Передо мной стоит заметно пополневший Юра. Одет по моде девяностых. И само собой, растопыренные пальцы, золотая цепь и кожаная барсетка величиной с хороший зерноуборочный комбайн. И, что меня поразило, маленький мобильный телефончик в огромной лапе. Короче, по тем временам, около меня стоял «крутой пацан в ништяковом прикиде»!
— Ага, я. А ты как здесь, Юр?
— Да, я тут в Бога поверил. Пришёл чисто так, помолиться! А ты?
Я не без определенной дозы превосходства (вот ведь гордыня, везде себя проявит!) сказал:
— А я тут послушник в храме. Вот, без меня ничего сделать не могут. Решил им помочь, мусорку огородить!
Юра уважительно посмотрел на меня. А потом вдруг:
— А какие проблемы у тебя?
Я было хотел сказать, что какие проблемы могут быть у человека, строящего ограду церковной мусорки, но неожиданно для себя услышал продолжение Юриного вопроса.
— Понимаешь, хочешь верь, хочешь не верь, но я ночь сегодня почти не спал. А под утро вдруг мысль в голове откуда-то появилась, что надо пойти сегодня в церковь и первому встречному помочь!
Надо сказать, что проблем у меня тогда было выше крыши. И со здоровьем, и с жильем, и с финансами. Это же середина — конец 90-х. Все бизнесом занимались. Вот и я. Но прогорел как швед под Полтавой. Денег остался должен довольно много. В общем, классика жанра. Я и в храм-то пошел из-за скорбей и проблем. Потому что ощутил всем своим нутром, что только здесь найду решение. Молился, не спал ночами, бесплатно, за еду, работал при храме. И повторю: молился, молился, молился.
Короче, рассказал я Юрке о всех своих горестях. А тот молча залез в барсетку, достал пачку денег и подал мне. И так это получилось обыденно и просто, что невольно возникла мысль: «Это от Бога мне, чтоб закрыл свои мирские дела и больше к ним не возвращался»! Когда я рассказал об этом жене, она заплакала и прошептала: «Слава Тебе, Боже».
А с Юркой мы до сих пор дружим. Да и какой он Юрка? Отец Георгий, мой дорогой собрат и кум. Он после этого случая раздал бóльшую часть имущества и пошел в священники. А на оставшиеся средства достроил храм и содержит воскресную школу.

Протоиерей Дмитрий ХАРЦЫЗ

В жизни каждого врача есть много светлых историй. Всегда есть, чем поделиться, а особенно в онкологии. Однажды ко мне на прием пришла молодая пациентка. Оказалось, у нее рак печени. Помню, каким страшным было выражение лиц ее родителей — она была их единственным ребенком, а опухоль уже стала распространяться на соседние органы, в том числе и на сердце. Но провести операцию было еще можно. Мы удалили опухоль, назначили лекарственную терапию. Казалось, всё страшное позади. Однако болезнь вернулась. Метастазы стали появляться то в одном органе, то в другом. Состояние девушки сильно ухудшилось.

Я чувствовал безысходность. Но, наряду с этим, поиск выхода из сложившейся ситуации продолжался. Наша команда провела генетический анализ для выявления мутаций генов, из-за которых возобновился рост опухолевых клеток, чудом нашла редкую мутацию и смогла подобрать лечение. Результат не заставил себя ждать: опухоль полностью исчезла, и пациентка быстро поправилась. С тех пор прошло восемь лет, женщина здорова и даже организовала центр помощи больным с таким же заболеванием.

А не так давно произошло другое невероятное событие. Должен сказать, как врачу, мне интересно вникать в суть и особенности заболеваний, поэтому порой я берусь за лечение больных, от которых другие врачи отказались. Так вот, недавно мне довелось лечить одну такую пациентку. У нее был рак поджелудочный железы, ей сделали операцию, но спустя два года появились метастазы в печени. И хотя она получала лечение, болезнь брала свое, и ее — как безнадежно больную — отправили домой. Женщина оказалась верующей. Она давно хотела принять монашество, но всё что-то мешало. А тут, после неутешительного вердикта врачей, когда ждать стало нечего, приняла наконец постриг.

И тут жизнь сделала крутой поворот: я стал изучать историю ее болезни и понял, что метастазы в печени все-таки можно удалить. Но как провести операцию, если она считается бессмысленной и даже опасной? Я решил взять кусочек ткани опухоли на исследование. Удивительно, но опухоль оказалась первичным раком печени, а не метастазами! Произошло настоящее чудо. Загорелся зеленый свет и тут же выяснилось, что есть еще одна преграда — у женщины после операции останется очень маленькая часть печени, которой недостаточно для жизни. Но благо, что мы живем во время новых технологий. Быстро воспользовавшись ими, мы нарастили недостающую часть здоровой печени. И уже через месяц после этого пациентке была успешно сделана операция. С тех пор прошло два года, наша героиня чувствует себя прекрасно и, будучи монахиней, даже вернулась к своему главному делу — педагогике.

Нам не ведомы пути Господни, и мы не знаем, как и когда Господь может сотворить чудо. Но, я думаю, пока больной человек живет, надежда на чудо есть всегда. Независимо от того, верующий он или нет. Могу уверенно сказать: когда человеческие силы заканчиваются, появляется возможность для действия Бога, и вот тогда рождается чудо. 

Юрий КОВАЛЕНКО
гепатобилиарный хирург, онколог, доктор медицинских наук

«И ВООБЩЕ, Я НА ИСПОВЕДЬ ОПАЗДЫВАЮ…»
Поехала я в один монастырь на всенощную и на исповедь. Приехала к началу, но очень хотела есть. А там, недалёко от входа, монастырский ларёк с выпечкой, чаем-кофе и всякими другими вкусностями.

Заняла очередь, и когда она как раз подошла, передо мной влезает мужик.
«Я уже отстоял, брал только что, так что будьте добры и т.д.»
Отвратительный мужик! Бритоголовый, на понтах. Кошелёк толще моей сумки, куда помещается абсолютно все. Шлейф одеколона…
— Мне кофе! — Говорит. — Два!
— Растворимый? — Спрашивает продавщица.
— Мне натуральный и самый лучший, — понтуется мужик.
А «бритый» ещё заказал каких-то пирогов, пирожных, ещё чего-то…
«Что, жена не может испечь, или любовница? — думала я про себя. — И вообще, я на исповедь опаздываю».
И бросаю на него такие взгляды, что он просто в пепел сгореть должен. Но на меня он даже внимания не обращал — не его полёта птица.
Наконец, он взял все, что ему надо, и вышел.
Пью чай, смотрю в окошко. И вижу, как этот наглый мужик свой «самый лучший натуральный кофе» бомжам отдает.
Они там невдалеке расположились. И пироги свои с пирожными.
Я аж поперхнулась. Не выдержала, подошла к ним.
— Это вы для них все покупали?
— Да! У меня сегодня день рождения. Угощаю вот.
Принюхалась — вроде трезвый.
— Поздравляю! Можно я тут постою с вами? (Интересно же).
— Постойте, конечно.
Уши навострила, а он бомжиков расспрашивает, что с ними случилось и т.д.
Подтянулись к нашей «компании» две церковные старушки. Тоже в монастырь шли. И стали бомжикам говорить, что, типа, так жить нельзя, надо работать. Ну и я поддакиваю…
А мужик этот, пока мы проповедовали, штанину одному бомжу поднял, а нога вся гнилая, вонючая. Он её ощупывает. Прямо голыми руками. Я аж не выдержала:
— Вы не боитесь?
— Я же ВРАЧ, — говорит.
Осмотрел, написал на бумажке какое-то лекарство и денег бомжу дал на него.
Смотрю я на дядьку, а ведь нормальный мужик. Глаза добрые. А чего я про него только не подумала.
А бомжи — довольные. Пирожные с кофе лопают….
И поплелась я на свою исповедь. Только толку-то…

Елена Кучеренко

Прошлым летом у отца Димитрия умерла старенькая прихожанка бабушка Фрося. На этот раз по-настоящему. Однажды она уже «померла» лет, наверное, 15 назад. В то время ей было за 80. Позвонили тогда отцу Димитрию родственники: «Совсем плоха – Вас зовет... Но слаба так – боимся, до приезда не дотянет».
Слава Богу, тот неподалеку как раз был.
«Приезжаю, исповедую, причащаю, – рассказывает батюшка. – Пытаюсь с ней поговорить, поддержать. А она слабенькая такая, желтая вся. Еле дышит. Только улыбается и радостно так на меня смотрит. А когда грехи называю (сама она не могла уже), слезы у нее текут. И кивает еле-еле. Мол, «грешница я. Во всем грешна...» Тут же и врач пришел. Сказал – готовиться, так как жить ей осталось максимум неделю, и то если очень повезет. В больницу забирать не стал: «От старости не лечат. А так среди своих...».
Ушел отец Димитрий от бабушки Фроси.
«На глазах слезы, – вспоминает, – а в душе благодать, что человек причаститься успел. В храме всем сказал, что она скоро нас покинет. Прихожанчики мои все зашли с ней попрощаться».
Тогда отцу Димитрию нужно было уехать в столицу по своим священническим делам, поэтому он ненадолго выпустил бабушку Фросю из вида. Вернулся, а через несколько дней, глядь, а «умирающая» в храм пожаловала. Люди на нее как на привидение смотрят, а она, как ни в чем ни бывало, давай к иконам прикладываться, всем кланяться и на подсвечниках красоту наводить.
О. Димитрий к бабушке Ефросинье направляется, думает, как бы потактичнее спросить, как так получилось, что она еще не в Царствии Небесном одесную Христа. А она уже сама ему навстречу спешит, клюкой перебирает.
«Батюшка, – говорит, – батюшка, Вы меня тогда причастили, и я поправляться стала. Сейчас совсем как новенькая. Доктора вон вчера напугала. Он меня на улице встретил и аж руками замахал, сердешный: «Вы что! Вы как! Вы ж по всем законам медицины помереть уже должны!» «Ну, простите, – отвечаю, – что подвела медицину. Я старалась. Даже причастилась напоследок».
А через какое-то время всем стало ясно, почему Господь с ней чудо такое сотворил.
«Во всем всегда есть смысл, – любит повторять отец Димитрий. – Всё с нами по Божией любви происходит. Обо всем Он печется».
В общем, забеременела тогда незамужняя внучка бабушки Фроси Катя. Было ей далеко за 40 лет. Кавалер как узнал, так и растворился. Родня тоже желания помочь особо не изъявила.
И собралась Катя аборт делать: «Мужа нет, кавалер исчез, работу еле нашла – что, теперь бросать? А чем я ребенка кормить буду? Да и не девочка уже я… стыдно в таком возрасте рожать – голова вон вся седая».
«Безобразить ей, седой, было не стыдно, а рожать, значится, стыдно! – застучала по полу клюкой всегда кроткая и смиренная бабушка Ефросинья, чем немало удивила и внучку, и родню. – Я буду с ребятенком нянчиться! Усё!»
И для убедительности так шарахнула палкой об пол, что с потолка штукатурка посыпалась.
Пока жива была старая Ефросинья, во второй раз не померла уже взаправду, нянчилась с ребенком, как и обещала. Он в «бабе» своей души не чаял, как и она в нем. В храм к отцу Димитрию его водила, пироги ему пекла, песни пела, в игры какие-то «старинные» играла. И рядом с ним сама молодела. «Ради него меня Боженька и оставил», – всё повторяла.
Мать, великовозрастная внучка Катя, даже ревновала. Ведь сама сынишку любит без памяти. Но понимает, что только благодаря бабушке Фросе Данилка и родился. И только благодаря ей они его и поднимают. И растет чудесный мальчишка этот на радость всем. А бабушка Ефросинья верила, что, пока она им нужна, Господь ее не заберет. И сил ей даст столько, сколько нужно.
Когда она умерла, тот уже подростком был. Сам ей опорой стал. Ведь бабушке Фросе на момент смерти уже за сто перевалило.
«Удивительная это была смерть. И удивительная старость, – рассказывал мне отец Димитрий. – Молодость ведь дается всем. Ну, или почти всем. А старость, особенно блаженная, мирная, в любви, далеко не многим. К ней идти надо, всю жизнь себе эту старость готовить... Даже слабоумие у стариков разное...

Знаешь, много раз замечал: разум постепенно угасает, и в человеке просыпается настоящее, то, чем он в глубине души жил. Не всегда, конечно, но часто. Вот вроде порядочный был мужчина, благообразный. Началась деменция, и как зверь в нем проснулся. А потом узнаешь, что и человеком он был так себе. Жене изменял, воровал, детей бросил... А кто-то тихий и светлый становится как ребенок. И жил, как оказывается, тоже тихо и светло... Как Ефросиньюшка моя...»
...Девушкой во время войны потеряла Фрося родителей. Отца убили, мать от пневмонии померла. У нее же на руках. Осталась с двумя младшими братьями. Была им вместо матери.
Потом замуж вышла, своих четверых родила.
Муж Иван хороший был человек. Братьев ее как родных сыновей принял. Всех они с Фросей подняли, выучили. Самой же ей было не до учебы. Только читать и писать научилась.
Очень Псалтирь любила, почти наизусть знала. Помнит, как девочкой бабушка с мамой ее в храм водили. Пока он еще открыт был.
«Рассказывала она мне, как мама ее иногда пела на клиросе, – вспоминал отец Димитрий. – Хотя какой там клирос в маленькой церквушке. Три бабушки в уголке. Посадят Фросю тут же на лавочку, она слушает. Зимой холодно, а как запоют, так, говорит, как будто периной ее укрывали».
Когда его закрыли, дома молилась с мамой и бабушкой.
Завет отца своего помнила всегда: как бы самому трудно ни было, голодного накорми и обогрей. И муж ее Иван такой же был. Жили бедно, но никому отказа не было.
«В деревне рассказывали, что к Ивану с Фросей даже Богородица приходила, – говорит отец Димитрий. – Те, кто еще жив и помнит. Было это зимой. Как раз голодный год. У соседки ее Дарьи муж умер. Осталась она с тремя детьми. Постучалась к Фросе с Иваном. У тех только хлеб был. Да какой там хлеб! Хлебец из остатков. Детей куча. Сами голодали. Так они и его отдали. Потом стук в дверь. Выходят – на пороге хлеб лежит, завернутый в тряпку какую-то. Свежий, теплый еще. И никого. Даже следов на снегу нет. А на следующий день люди говорили, что женщину в деревне видели. И верят, что Богородица это была. И я верю. К кому ж Ей приходить, как не к Ефросинье... Иван в реке утонул лет пятьдесят назад. Пьяного полез спасать. Спас, а сам погиб. Дети к тому времени уже выросли, и Ефросинья всю себя внукам отдала. Никогда не роптала, не жаловалась. А потом вон правнука еще Данилку вырастила... Когда храм у нас открыли, она первая прибежала помогать. Кирпичи таскала, мыла-драила, просфоры пекла... Всё делала, пока силы были».
Тихо-мирно умирала бабушка Фрося. Сначала разум начал угасать. То всё понимала, рассуждала, то провалы.
«Когда провалы эти были, она псалмы пела, молитвы разные, – рассказывал отец Димитрий. – Сядет тихонько на стул и поет. Или на кровати лежа. Один раз рассказала мне, что не помнит, что минуту назад было. А вот детство свое помнит хорошо. Как, девочкой тогда на клиросе сидела. И тепло ей было в эти моменты, радостно. Вот она, блаженная старость. Когда настоящее в человеке просыпается, самое дорогое. Однажды в себя пришла, спрашивает: «Где я?» «Дома», – отвечают. «А что я сейчас делаю?» – «Молишься, бабушка». – «Вот ведь радость какая!» И сияет вся».
Отец Димитрий рассказал, что умерла она на его глазах. Он тогда причастить ее зашел. В себя пришла, со всеми попрощалась. Успокоила всех, что хорошо ей сейчас. Домой уходит – туда, на «небо». А потом опять разум угас. Никого не узнавала. И псалмы запела. Так и умерла, молясь.
Отпевал бабушку Фросю тоже о. Димитрий.
«Знаешь, иногда отпеваю человека. И такое чувство тягостное. Как камни ворочаю. И тяжело вот это петь: «Со святыми упокой...». А тут так легко, радостно было. Будто душа ее прямо туда, к Отцу, летит. И слезы, и радость. И казалось, что Христос рядом».

Елена Кучеренко

Протоиерей Виталий Шинкарь
Есть у меня славный мужичок. Он каждое первое воскресенье Великого Поста приходит на исповедь. На мой вопрос: В чем каетесь? всегда отвечает: «Пока всё нормально». Есть еще славная бабулечка, которая тоже раз в году приходит и называет меня «Святой сын!» Я ее спросил: почему же сын? Она говорит: «Настоятель же старше вас, а ему говорят „Святой отец“. Я ей и говорю: „А наш третий священник, который старше настоятеля, наверное, „Святой дед?“.

Сила молитвы отца Иоанна
Некая Елизавета О-ва, живущая в Москве, во время беременности почувствовала себя плохо. Температура поднялась до 40°, начались сильные боли. Врачи объявили, что плод мёртв и надо срочно делать кесарево. Но беременная не позволила себя резать, а попросила вызвать батюшку из Кронштадта.

Отец Иоанн, хорошо знавший эту семью, прислал телеграмму, что выезжает. Наконец, он прибыл в дом 0-вых, где собралась огромная толпа родных и близких, прошёл к больной. Пробыл он там полчаса, и всё это время до собравшихся в гостиной не доносилось ни звука.

Но вот двери, ведущие в спальню, распахнулись настежь. В проеме стоял отец Иоанн с лицом, красным от молитвенного напряжения. «Господу Богу было угодно сотворить чудо и воскресить умерший плод! — произнёс он. — Лиза родит мальчика…».

Профессора медицины, осмотревшие Елизавету после отъезда священника, были поражены. Температура спала, в утробе явственно шевелился ребёнок. Начавшееся заражение крови прошло. Той же ночью г-жа О-ва благополучно разрешилась от бремени здоровым мальчиком.

Как-то раз я увидела один известный фильм о разоблачении религии и поняла, что его авторы буквально читают мои мысли: никакого Бога нет, а Библия — иносказательное описание движения звезд! Я была так впечатлена, что даже выучила фразы из этого фильма наизусть, могла цитировать, видела закономерности! Скольким людям я тогда его показывала, уверяла, спорила... (Слава Богу, ни один из них не отошёл от веры). ᅠ
На тот момент моя сестра Таня уже полтора года ходила в храм Софии, а я жила в другом городе и мы почти не общались. Но потом ситуация изменилась, и я тоже переехала в Москву. И однажды мне нужно было пересечься с Таней, когда она была на вечерней службе в храме, и так я впервые оказалась в Софии. ᅠ
Был будний день и народу было очень мало. Помню, как мне понравился мужской хор, и я даже решила в ближайшее воскресение прийти на службу, чтобы снова его послушать. Таня без конца рассказывала про духовного отца, а мне это все настолько было неинтересно, мне нравилось только пение — я как будто на концерт попала.ᅠ
В следующее воскресенье моя сестра собралась на службу в домовый храм телецентра Останкино и позвала меня с собой. Я охотно согласилась, но не потому, что хотела на службу, а потому что мне было интересно побывать в Останкино. Чтобы не смущать народ, я делала вид, что молюсь: все крестятся и кланяются, и я делаю то же. А у самой-то в голове фильм, цитаты, протест! ᅠ
Был будний день и народу было очень мало. Помню, как мне понравился мужской хор, и я даже решила в ближайшее воскресение прийти на службу, чтобы снова его послушать. Таня без конца рассказывала про духовного отца, а мне это все настолько было неинтересно, мне нравилось только пение — я как будто на концерт попала.ᅠ
В следующее воскресенье моя сестра собралась на службу в домовый храм телецентра Останкино и позвала меня с собой. Я охотно согласилась, но не потому, что хотела на службу, а потому что мне было интересно побывать в Останкино. Чтобы не смущать народ, я делала вид, что молюсь: все крестятся и кланяются, и я делаю то же. А у самой-то в голове фильм, цитаты, протест! ᅠ
И тут мне в голову приходит мысль: А задам-ка я вопросы священнику! Посмооотрим, что он мне на это скажет! Ха-ха-ха! Всю неделю до следующей субботы я выстраивала варианты общения и внутренне уже торжествовала. Для сестры играла невинность, мол, у меня есть вопросы к батюшке, тебе сказать не могу! А она только и рада.ᅠ
И вот настало субботнее всенощное бдение, в храме выстраиваются очереди на исповедь. Но через 20 минут от начала службы, сама не знаю отчего, я почувствовала внутри себя сильный испуг. Я вышла из храма и уже было собралась пойти домой — но тут навстречу мне прошел Иоанн Охлобыстин... и меня развернуло обратно: интересно же, звезда экрана! И я опять зашла в Софию. ᅠ
Во время службы снова слушала только хор. Слов, конечно же, не понимала, куда там! Мы с Таней были последние в огромной очереди на исповедь, и вот наконец настала моя очередь! Иду к батюшке, а у самой аргументы, контраргументы в голове! Но как только я подошла к аналою, произошло нечто невообразимое. Ни в моей голове, ни на душе — вообще нигде во мне не было тех слов, которые я произнесла вслух. В это сложно поверить, но мой рот сам открылся и сказал: «Я не верю, но очень хочу, помогите мне!»
Не передать словами того, что я испытала в этот момент! Но я помню взгляд священника, который в долю секунды понял, свидетелем чего он явился.ᅠ
Батюшка спросил, не тороплюсь ли я сейчас, и предложил остаться и поприсутствовать на его катехизаторской беседе с будущими крестными. Они его уже давно ждали после службы, а на дворе, на секундочку, было уже часов 11 вечера!
Я согласилась. Мы сели в круг и отец Игорь начал рассказывать нам о Господе. Батюшка приводил разные сравнения, очень легкие и доступные, и одно такое сравнение выстрелило прямо мне в сердце: Бог светит на всех одинаково, но у кого-то просто окошки грязные, и свет не проходит, и они не видят Его!ᅠ

Беседа длилась полчаса, и во все это время я была уже новым человеком. Радостным и наполненным. Я пошла к аналою во второй раз, рассказала батюшке, почему не верила раньше и уже с его помощью впервые в жизни исповедалась, а на следующий день причастилась. ᅠ
С тех пор я с Богом! Слава Ему! Сам пришёл, Сам заглянул в мое грязное окошко. ᅠ
ᅠ
P.S. Знаю, что в нашем храме был ещё один прихожанин, «заражённый» тем же самым фильмом. Он даже выписал аргументы и цитаты на листочек! И подойдя к другому священнику, хотел было что-то сказать, но батюшка его опередил, начал задавать вопросы, а через 10 минут этот человек поймал себя на том, что исповедуется, а листочек с «аргументами» рвёт у себя за спиной.

Екатерина О.

Этот случай произошел на нашем приходе в послевоенные годы, когда были ослаблены гонения на Церковь. Выпустили из мест заключения старенького монаха, а идти ему некуда. Монастырь разорили. Увидел он голубую колоколенку у железной дороги. Еле добрел до церкви, а дверь в храм закрыта. Взмолился он святителю Николаю Чудотворцу: «Куда же идти мне теперь? Укажи». Дверь в храм открылась, и оттуда вышла женщина с ведром, подошла к нему, предложила чаю. Накормила его и приютила в своей семье, выстирала его одежду. А он все благодарил Господа и святителя Николая, и говорил ей: «Я за тебя всю жизнь молиться буду». Потом пришло распоряжение: в ссылку монаха, в далекую татарскую деревню. Там он и умер. Но его благодарность святителю Николаю, радость его запомнилась этой женщине на всю жизнь. Звали ее Ксения Федоровна Глухарева, тетя Ксеня, и проработала она на нашем приходе больше 70 лет. Была уборщицей и просфорницей, пела на клиросе, делала все, что было нужно, ни от чего не отказывалась. Всегда приветливая, в белом платочке... Она и рассказала мне эту историю. В нашей уфимской Крестовоздвиженской церкви есть придел святителя Николая Мирликийского. Первый настоятель нашего храма протоиерей Николай Котельников (1850–1911) говорил, что часто обращался с молитвой к святителю Николаю Чудотворцу, и он помогал ему. Например, когда не было денег оплатить до конца постройку здания для мастерских училища глухонемых детей при храме, вдруг после молитвы пришла ровно искомая сумма денег — от неизвестного благотворителя... Дети обучались столярному, плотницкому делу, делали киоты и аналои, учились у мастеров писать иконы. А сейчас там артель «Уфимский иконостас». А в училище глухонемых рядом с храмом еще в годы Первой мировой войны сделали домовую церковь во имя святителей Николая Чудотворца и Ермогена Московского . «На окончательное устроение церкви» выделил средства сам император Николай II, будущий страстотерпец.

Ирина Ентальцева

Несколько чудесных событий, которые описывает преподобный Паисий Святогорец, которые произошли с простыми монахами Горы Афон в его время. И таких событий было много, и это было вполне естественно! Простота, смирение, молитва и чистота этих людей, делали их настолько близкими Богу, что и сама природа становилась им послушна.

АФОНСКАЯ ПРОСТОТА

Раньше, лет 20 назад (данный текст, был написан о. Паисием в 1980 году, и имеется ввиду начало 60-х годов), в уделе Божией Матери (то есть на Святой Горе Афонской. Слово, переводимое здесь как «удел», означает также «сад». Поэтому далее, в тех местах, где говорится о «саде Божией Матери», имеется в виду Святая Гора Афон.) можно еще было отыскать простоту, и аромат этой простоты притягивал к себе множество благочестивых людей, которые собирали ее подобно пчелкам. Затем они передавали часть этого духовного богатства другим людям, чтобы те тоже получили для себя какую-то пользу. Куда бы ты ни пошел, всюду можно было услышать о чудесах и необычайных явлениях, о которых рассказывали с большой простотой, потому что отцы считали все это чем-то естественным.

   Живя в такой благодатной духовной атмосфере, нельзя было допустить даже помысла сомнения в том, что слышал, потому что и сам ты мог увидеть нечто подобное. Но вместе с тем не приходил помысл и записать все эти чудесные события или хотя бы удержать их в памяти для последующих поколений, потому что, как тогда казалось, это святоотеческое состояние продлится еще долго. Откуда нам было знать, что уже через несколько лет большинство людей от многой образованности обезобразится, так как знания станут преподаваться в духе безбожия, и люди не будут просвещаться Духом Божиим, Который освящает и внешнюю образованность, и что неверие достигнет таких размеров, что чудеса будут считаться сказками древних времен? Конечно, когда врач – безбожник, тогда, сколько бы он ни обследовал какого-нибудь святого с помощью различных научных методов и технических средств (рентгеном и т.д.), ему никогда не удастся различить действия благодати Божией. Тогда как, если он и сам причастен святости, сможет увидеть свечение Божией благодати.

   Чтобы нарисовать живую картину благодати и сделать для читателей более понятным святоотеческий дух, который господствовал еще несколько лет назад, я для примера приведу несколько случаев, которые произошли с простыми монахами того времени.

   Когда я был еще новоначальным монахом и жил в Эсфигменском монастыре, благочестивый отец Дорофей рассказывал мне, что в монастырский приют приходил помогать старчик, имевший такую простоту, что считал Вознесение, являющееся престольным праздником этой обители, одной из великих святых, как, например, святая Варвара (Греческое слово Аналипси – «Вознесение» – относится к женскому роду, поэтому старец принял его за имя святой. – перев.). Поэтому, молясь по четкам, он читал и такую молитву: «Святая Божия, моли Бога о нас!» Однажды в приют пришел больной брат, однако в тот момент там не нашлось пищи, чтобы он смог ею подкрепиться. Тогда наш старчик быстренько сбежал по ступенькам вниз, спустился в подвал, просунул через окошко, выходившее на море, руки и попросил: «Святая моя Аналипсия, подай мне рыбку для брата!» И, о чудо! Большая рыбина вдруг выпрыгнула из воды прямо ему в руки. Он же как ни в чем не бывало взял ее и, радуясь, приготовил ее в утешение своему брату.

   Тот же старец рассказал мне о другом монахе (которого, кажется, звали Пахомий), удалившемся ради более высокого подвига в Капсалу и достигшем там высокой меры преуспеяния духовного. Однажды монах из той же обители (то есть Эсфигменской – перев.) раздобыл где-то две рыбины и принялся их чистить, намереваясь затем отнести их этому пустыннику. Однако в это время одну рыбину у него внезапно выхватил ворон и понес ее отцу Пахомию в Капсалу, которая находится на расстоянии пяти с половиной часов ходьбы. Отец Пахомий получил от Бога извещение о посещении брата, и в тот момент, когда он думал, чем ему угостить гостя, ворон принес рыбину.

Когда монастырский брат пришел к нему и узнал о том, что произошло, то тоже прославил Бога, Который и в наше время питает Своих людей с помощью ворона, как некогда пророка Илию.

   Также в монастыре Кутлумуш несколько лет назад жил один старец, отец Харалампий, очень простой и очень усердный как в духовной жизни, так и в послушаниях, которых у него было, кажется, больше, чем у всех остальных, потому что в то время в монастыре оставалось мало монахов, да и те были старые. В числе прочего на нем была и библиотека. Однако затем у него пришлось забрать это послушание, потому что он никогда не запирал ее дверей. Он говорил: «Пусть люди читают книги». Ему даже в голову не приходило, что есть такие, которые могут украсть книгу. Он имел совершенную невинность и простоту. Помимо своих многочисленных послушаний, он также сажал деревья для будущих монахов, потому что верил, что монастырь Кутлумуш еще возродится. Руки у него неустанно работали на благо других, а ум и сердце духовно трудились в непрестанной молитве: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». На службу он всегда приходил первым; при этом на его ответственности был один из клиросов. Пока канонарх канонаршил возле другого клироса, отец Харалампий быстро-быстро повторял молитву Иисусову, чтобы не прерывать своей непрестанной молитвы.

   Так он и жил, неослабно подвизаясь в труде и молитве. Но вот однажды он заболел гриппом и слег в постель. Врач сказал отцам, чтобы они не отлучались от него, потому что он вот-вот умрет. Отец Харалампий, услышав это из-под своих одеял, ответил: «Что ты такое говоришь?! Я не умру, пока не придет Пасха и пока я не спою «Христос воскресе...».

   И действительно, прошло почти два месяца, пока не наступила Пасха. Тогда он спел «Христос воскресе...», причастился и упокоился. Этот ревностный и простой старец стал истинным чадом Божиим, и сам вместе с Господом назначил себе день смерти.

   В Иверском скиту отец Николай из общины Маркианов рассказывал мне об одном монахе, который отличался такой же детской простотой. Однажды, когда в их каливе пересох колодец, он опустил в него на бечевке икону Святителя Николая со словами «Святителю отче Николае, если хочешь, чтобы я и дальше продолжал зажигать перед тобою лампадку, поднимись вместе с водой – ты же можешь это сделать. Видишь, сколько людей приходит к нам, а у нас для них нет студеной воды».

   И, о чудо! Вода постепенно начала подниматься, а вместе с нею и икона Святителя, пока монах не смог взять ее в руки. После этого он с благоговением облобызал ее и отнес назад в храм. (Это произошло около пятидесяти лет назад.)

   В том же скиту, немного выше той самой каливы, расположена келия святых апостолов, в которой сейчас живут два монаха, братья по плоти. В этой общине некогда жил отец Пахомий. На его лице была явственно запечатлена святость. Он был и очень простым и совершенно неграмотным, но исполненным благодати. Когда он приходил на праздники в кириакон скита, никогда не садился в стасидию (специальные деревянные кресла с подлокотниками и откидным сиденьем, в которых можно и стоять, и сидеть, устанавливаемые в храмах, главным образом монастырских – перев.), но все время, даже на всенощных бдениях, стоял на ногах, читая молитву Иисусову (всенощные бдения на Афоне, как и везде в Греции, совершаются ночью и являются продолжительными службами – перев.). Когда кто-нибудь спрашивал его: «Что сейчас читают за службой?» – он отвечал: «Псалтирь, Псалтирь читают отцы». Для него все было Псалтирью. И петь он ничего не умел, кроме «Христос воскресе...», которое пел на Пасху. Тем не менее он был всегда готов исполнять волю других и не имел своей собственной воли.

   Как бы кто сильно ни печалился, завидев отца Пахомия, тут же переставал скорбеть. Все его любили, даже змеи, которые его не боялись и не прятались от него. В окрестностях его каливы водилось множество змей, так как там вокруг было много воды. Два других монаха боялись змей, а отец Пахомий с улыбкой подходил к этим тварям, брал их в руки и выносил за ограду.

   Однажды, когда он спешил в каливу Маркианов, то по пути нашел большую змею, которую обвязал вокруг талии, как пояс, чтобы сначала закончить свои дела, а затем вынести ее прочь. Отец Иаков, увидев его в таком виде, испугался, чему отец Пахомий очень удивился. Потом он говорил мне:
   – И что они так боятся змей?! Мой отец Андрей боится даже скорпионов! А я скорпионов собираю в пригоршню и выношу их вон, за пределы каливы. Сейчас, когда руки у меня трясутся из-за паркинсона, больших змей я просто выволакиваю.

   Я спросил у старца:
   – Отец Пахомий, почему змеи тебя не кусают? На это он мне ответил:
   – Где-то в каком-то месте Писания Иисус Христос говорит: «Если имеешь веру, то берешь руками змей и скорпионов, и они тебе не вредят» (Лк.10:19).