История моего церковного служения началась с того, что я стал сторожем при храме. Казалось бы, что тут «духовного»? Сиди себе, посматривай на приходящих, отвечай на телефонные звонки, ночью обходи территорию, а в зимнее время подкидывай уголь в кочегарку.

Тем не менее никогда в жизни я не читал так много духовной литературы и не молился так горячо и усердно, как в тот период. Я встречал самых необыкновенных людей, попадал в самые абсурдные ситуации, но только сейчас, уже будучи священником, я понимаю: Господь таким образом «готовил» меня к пастырскому служению.
Приходилось общаться и с наркоманами, и с алкоголиками. Обычно это были ночные посетители. Кого-то успокаивал сам, кому-то приходилось вызывать скорую или милицию. Днем меня одолевали посетители иного рода. Часто приходили люди не особо воцерковленные и начинали что-то требовать, иногда самое немыслимое. Одну из таких посетительниц я запомнил на всю жизнь.

«Деточка, у меня котик умер, я его отпеть хочу, как это сделать?» — вот что однажды спросила у меня милейшая бабушка, зашедшая в храм. На мой серьезный и полный богословского мудрствования ответ по поводу того, кого в Церкви можно отпевать, она мне не менее резонно ответила: «А для меня мой котик как человек был, и даже лучше некоторых из людей!» Ее решение отпеть пушистого друга не мог поколебать ни один мой аргумент. И тут на подмогу пришел отец Владимир, в то время штатный священник Троицкой церкви Красноярска.

Деловито выслушав бабушку, он вдруг выдал: «Да, конечно, сейчас отпоем. Как котика звали?» Все участники этой трагикомедии были шокированы: я не мог поверить, что батюшка собирается пойти против учения Святой Церкви и святых отцов, а глаза милой бабушки сияли от осознания своей победы.
Но следующая реплика отца Владимира расставила все по местам: «Да, кстати, котик Ваш крещеный? Он исповедовал православие?» Неожиданно!.. Оказалось, что нет. Когда стала понятна невыполнимость просьбы, бабушке пришлось уйти. Тем не менее во взгляде ее читалась невероятная решимость. Такой взгляд бывает у ребенка, который во что бы то ни стало решил выпросить у мамы новую игрушку в магазине.

Через неделю уже знакомая посетительница снова стояла на пороге храма. Не успел я и рта раскрыть, как она выпалила: «Я хочу покрестить котика!» На руках у нее был маленький пушистый комочек. На мою удачу, совсем недалеко был отец Владимир.

Узнав, в чем дело, он со свойственной ему невозмутимостью и деловитостью сказал: «Конечно, покрестим! — и снова момент торжества милой пожилой женщины. — Только надо, чтобы котик Символ веры выучил наизусть. Сможет?» Она огорченно вздохнула.

Не думайте, что мы хотели просто посмеяться над ней. С этих забавных диалогов началось наше общение, которое переросло в настоящую дружбу.

Бабушка оказалась добрейшим человеком. Каждый раз, когда наступало мое дежурство, она приходила в сторожку и приносила мне гостинцы. Мы пили чай и беседовали о жизни. Бывшая прима-балерина, когда-то любимица публики и похитительница мужских сердец — сейчас одинокий пожилой человек, который нуждался в общении. Выросшая в советское время, она мало что знала о православии. И вот постепенно эта женщина, когда-то так яростно желавшая отпеть кота, начала интересоваться церковной жизнью. Стала заходить в храм, подолгу стояла на службах, горячо молилась у иконы Божьей Матери.

Когда я стал священником, то первым человеком, который пришел ко мне на исповедь, была она, та самая «Маргоша», как она потом просила называть ее. Она же стала первым человеком, кого я отпел.

Иногда, закрыв на пару секунд глаза, я вновь вижу ее седые волосы, собранные в тугую прическу, негнущиеся, больные «профессионально поставленные» ноги и слышу ее голос: «Деточка, послушайте, что я вам скажу. Не живите молодостью, живите будущей старостью. Потому что нет ничего страшней ее, одинокой».
А на коленях мурлыкает ее кот. Тот самый, который не смог выучить Символ веры и так и остался — некрещеным.

Священник Дмитрий Харцыз

Говорить правду трудно и даже сложно. Приведу пример из своей жизни.

Я как-то решил один день не врать. Сказал себе: «С утра и до ночи я не буду врать». Это был ужасный день. Я с утра встаю, иду кушать. Во время обеда хозяйка поставила передо мной первое блюдо и вскоре спросила:

– Ну как супчик?

Я ответил:

– Не досолила.

Когда она принесла второе блюдо, спросила опять:

– Ну как, нравится?

Я сказал:

– У меня повышенная кислотность, а здесь, чувствую, есть то, что не надо бы мне: изжога будет.

Она говорит:

– Ладно, сам выбирай третье. Чай, компот, кефир?

Я говорю:

– Лучше кефир.

Она через минуту спрашивает:

– Кефир-то нормальный?

Я отвечаю:

– Немного прокис.

Хозяйка меня провожает, спрашивает:

– У тебя настроение плохое?

Я отвечаю:

– Просто ужасное.

– А что такое?

– Плохо спал, проблема со здоровьем, расстройство желудка…

Я уж не стал все рассказывать, пошел в храм на Ордынку. Хозяйка позвонила настоятелю храма отцу Борису Гузнякову (ныне покойному), сказала:

– С отцом Олегом что-то случилось, поговорите с ним.

Прихожу в храм, готовлюсь к службе. Отец настоятель заходит и спрашивает:

– Ну как дела? Как настроение?

Я говорю:

– Не очень хорошее.

Он спрашивает:

– А почему?

А он привык, что я всегда деликатно лгал: «Да все нормально, нет проблем». Я говорю:

– Спал плохо, расстройство желудка, накормили плохим супом; вот, решил не врать.

– Молебен сейчас будет, помолимся о твоем здравии. Люди придут, помолятся, ты радуйся, – говорит отец Борис. Я отвечаю, что радуюсь, но боюсь, как бы не пришел сектант Володя и не начал орать.

Когда я покидал храм, ко мне подошел собрат-священник отец Тимофей Гонтарь и спросил:

– Нет ли у тебя проблем? Может, надо деньгами помочь?

Я отвечаю:

– Надо, у меня мало денег.

Он спрашивает:

– Сколько дать?

Я говорю:

– Ну, рублей 50 (тогда это большая сумма была).

Приезжаю домой, а там уже собрались духовные чада.

– Батюшка, благословите! Мы группа поддержки, – говорят. – Вам угрожали по телефону?

– Кроме вас мне никто не звонит, – говорю.

– Мы вас не утомили своими звонками? – спрашивают.

– Ну, представьте себе: вы звоните в двенадцать, в час ночи… – отвечаю.

– Конечно, утомили.

Они смотрят на меня круглыми глазами…

Словом, ни разу не солгав, я с трудом дожил до конца дня. И утром решил, что молчание – золото. Лучше лишний раз промолчать. Так оно правильней будет.

Протоиерей Олег Стеняев

Этот рассказ я слышала от покойной Олимпиады Ивановны. Передавая его, она волновалась, а сын, о котором шла речь, сидел рядом с ней и утвердительно кивал головой, когда она обращалась к нему за подтверждением.

Вот что я от нее услышала:
- Ване было семь лет. Шустрый он был, понятливый и большой шалун. Жили мы в Москве, на Земляном валу, а Ванин крестный - наискосок от нас, в пятиэтажном доме.

Как-то вечером я послала Ванюшу к крестному - пригласить на чай. Перебежал Ваня дорогу, поднялся на третий этаж, а так как до звонка на двери достать не мог, то стал на лестничные перила и только хотел протянуть к звонку руку, как ноги соскользнули и он упал в пролет лестницы.

Старый швейцар, сидевший внизу, видел, как Ваня мешком упал на цементный пол. Старик хорошо знал нашу семью и поспешил к нам с криком:
- Ваш сынок убился!
Мы бросились к Ване, но, когда подбежали к дому, увидели, что он сам медленно идет нам навстречу.

- Ванечка, голубчик, ты жив? - схватила я его на руки. - Где у тебя болит?
- Нигде не болит. Просто я побежал к крестному и хотел позвонить, но упал вниз. Лежу на полу и не могу встать. Тут ко мне подошел старичок -тот, что у нас в спальне на картинке нарисован. Он меня поднял, поставил на ноги, да так крепко, и сказал: "Ну, хлопчик, стой хорошо, не падай". Я пошел, вот только никак не могу вспомнить, зачем вы меня к крестному посылали.

После этого Ванюша мой сутки спал крепко-крепко, а когда встал, был совершенно здоров.
В спальне же у меня висел большой образ преподобного Серафима Саровского

Одна пожилая инокиня из скита Серафимо-Дивеевского монастыря рассказала такой случай.

- Нет у нас транспорта, а зимой никто к нам не едет. Бывает, месяцами никакой попутки, все позаметает. Вот съели мы давно весь хлеб, едим одни сухарики, долго уже их едим.

Я и говорю батюшке (они все преподобного Серафима называют "батюшка" или "батюшка Серафим"): "Батюшка Серафим, хоть бы хлебушка нам прислал, а то уже девочкам наскучили сухарики" (а у них в скиту почти все - очень молодые девчонки).

Через пару часов въезжает к ним машина, полная хлеба, вылезает из нее известный им человек из Дивеева - и прямо к этой инокине:
- Принимай, матушка, хлеб. А сам волнуется, чуть руки не трясутся, и рассказывает:
- Еду я из Дивеева, везу хлеб в... (и называет другой скит). Вдруг голос: "Вези в... (называет их скит)". Я спрашиваю шофера: "Слышал ли что-нибудь?" Он говорит: "Нет".

Через некоторое время голос повторил то же, но более строго. Тот опять к водителю машины: "Как же так, я слышу, а ты нет?"

Прошло еще немного времени. Голос уже совсем строго на него прикрикнул, так что тот сразу развернул водителя, и вот они здесь.

Один парикмахер, подстригая клиента, разговорился с ним о Боге: — Если Бог существует, откуда столько больных людей? Откуда беспризорные дети и несправедливые войны? Если бы Он действительно существовал, не было бы ни страданий, ни боли. Трудно представить себе любящего Бога, который допускает всё это. Поэтому лично я не верю в его существование.

Тогда клиент сказал парикмахеру: — Знаете, что я скажу? Парикмахеров не существует.

— Как это так? — удивился парикмахер. — Один из них сейчас перед вами.

— Нет! — воскликнул клиент. — Их не существует, иначе не было бы столько заросших и небритых людей, как вон тот человек, который идёт по улице.

— Ну, мил человек, дело ж не в парикмахерах! Просто люди сами ко мне не приходят.

— В том-то и дело! — подтвердил клиент. — И я о том же: Бог есть. Просто люди не ищут Его и не приходят к Нему. Вот почему в мире так много боли и страданий.

Однажды ехал в карете барин, увидел крестьянина, сидящего на мостовой, который плакал и приговаривал: «Не как ты хочешь, а как Бог даст! И снова: Не как ты хочешь, а как Бог даст!»

Кучер прошипел: «Ишь, с утра как напился!», а барин велел остановить карету и позвал мужика, чтобы узнать, что случилось. Тот рассказал, что в деревне у него старый отец, и семеро детей. Все тифом больны. Продукты закончились, соседи обходят дом стороной, боясь заразиться, и последнее, что у них осталось – это лошадь.

Послал его отец в город продать лошадь и купить корову, чтобы с ней скоротать зиму и с голоду не помереть. Продал мужик лошадь, да корову так и не купил: деньги у него отобрали лихие люди. И теперь он сидел на дороге плакал и повторял, как молитву: «Не как ты хочешь, а как Бог даст! Не как ты хочешь, а как Бог даст!

Барин посадил мужика рядом в карету и велел кучеру ехать на рынок. Купил там двух лошадей, корову хорошую, дойную, телегу, нагрузил телегу продуктами с верхом. Привязал корову к телеге, отдал вожжи мужику и сказал, чтобы тот поскорей ехал домой к своей семье. Не поверил мужик своему счастью, а барин и говорит: «Не как ты хочешь, а как Бог даст!» Мужик перекрестился, восславил Бога и домой отправился.

А барин вернулся к себе домой. Ходит по комнатам, слова мужика ему так сердце запали, что он ходит и повторяет: «Не как ты хочешь, а как Бог даст! Не как ты хочешь, а как Бог даст!»

Вдруг выходит к нему личный цирюльник, который должен был его в этот день брить и стричь, бросился в ноги к барину и начал каяться: «Барин, прости! Барин не погуби! Откуда знаешь??? Это бес меня попутал! Христом Богом молю тебя, смилуйся!!!»

И как на духу рассказывает оторопевшему барину, что пришел к нему, чтобы ограбить его и зарезать. Видя богатство барина, давно он это черное дело задумал, а сегодня решил исполнить. Стоит с ножом за дверями и вдруг слышит, как барин говорит: «Не как ты хочешь, а как Бог даст!» тут напал страх на злодея и понял он, что неведомо как барин все прознал. Бросился тогда он ему в ноги каяться и молить о прощении.

Выслушал его барин, не стал вызывать полицию, а отпустил с миром. А потом сел за стол и задумался, что, если бы не мужик-горемыка, которого он встретил по дороге и слова его: «Не как хочу, как Бог даст!» – лежать бы ему уже мертвым с перерезанным горлом.

Оглянулся барин на свою жизнь. Как когда-то начинал свой путь простым мальчиком-продавцом в лавке, и дошел до хозяина большой торговли пушниной, нажил огромное богатство и стал «миллионщиком». И решил он все эти миллионы переписать на церкви да на бедных людей, а сам ушел в монастырь и принял там монашеский постриг. Многими послушаниями и молитвой достиг он высот духовных, да таких, что наделил его Господь даром прозорливости, чтобы многих спасти через него и многих обратить к вере. Тысячи людей стали приходить к нему и был он известен на всю Россию. И мы его знаем, почитаем и любим, потому что и после своей блаженной кончины он помогает всякому к нему с верой обратившемуся.

И зовут его – преподобный Серафим Вырицкий, который всей своей жизнью учил доверять святой воле Божией, в которой человеку милость и спасение.

Исповедь «иподьякона».
Два года назад меня пригласили поисповедовать и причастить старушку, которая готовилась умереть. Когда мы уже подходили к дому, где она жила, сопровождающие меня родственники как-то замялись и робко сказали:

— Батюшка, Вы знаете, она ведь у нас курит.

— Ну что ж,— ответил я,— это не такой уж большой грех.

Успокоившиеся родственники повели меня дальше, но через некоторое время снова остановились.

— Батюшка, она ведь у нас всю жизнь была безбожница, ругала Церковь, а попов на дух не переносила…

Это было уже более серьезное препятствие. Довольно часто недавно пришедшие к вере люди хотят во что бы то ни стало спасти всех своих близких. Делают они это чаще всего неумело, и своими уговорами, а иногда и запугиваниями напрочь отталкивают их от Церкви. Однако неофиты упорны, они умеют ждать, и когда неверующий родственник приходит в состояние, делающее невозможным никакое сопротивление, бегут за священником, уговаривая его пособоровать и причастить умирающего человека. Для таких случаев существует особая «глухая исповедь». Священник перечисляет грехи, надеясь на то, что человек, уже потерявший дар речи, еще слышит его, понимает, о чем идет речь и, может быть, кается в своем сердце. Глубина Божественного сострадания поистине бесконечна. Можно согласиться и на «глухую исповедь», но только в том случае, когда человек, которого предстоит исповедовать, все-таки является верующим и, когда был здоров, исповедовался неоднократно. А здесь безбожница, да еще и курит…

— Может быть, лучше вернуться,— сказал я,— не будет ведь никакой пользы от этого формального причащения… один грех…

— Нет, нет, батюшка,— заторопились родственники,— она сама просила привести священника и именно Вас, и вообще — она в здравом рассудке, и память сохранилась, вот возраст только далеко за восемьдесят. И, Вы знаете, в церковь она никогда не ходила, но всегда передавала записку за упокой, правда, с одним только именем. Так что, пожалуйста, пойдемте.

Пришли. Собравшаяся умирать бабушка оказалась известным в городе санитарным врачом. Окруженная несколькими столь же престарелыми родственницами, она восседала в кресле, обложенная со всех сторон подушками, и было видно, что только в таком положении она могла дышать и говорить. Комната, в которой мы находились, сияла умопомрачительной чистотой и поражала выдержанностью стиля. Настоящая декорация в стиле ретро к фильму вроде «Пяти вечеров» Никиты Михалкова. Мебель пятидесятых годов блестела как новая; настольная лампа с зеленым абажуром, покрытая кружевной салфеткой, соседствовала с первым советским телевизором «КВН», который вместе с линзой, казалось, не далее как вчера сошел с заводского конвейера.

Поздоровавшись, престарелая безбожница попросила меня прочесть молитвы из чинопоследования исповеди, немало удивив такой компетентностью в вопросе меня и всех, кто находился рядом. Я попросил оставить нас наедине, однако старушка пожелала исповедоваться прилюдно. Такой неправославный выверт мне зело не понравился, но я решил не противоречить умирающей, решив, что можно будет прервать разговор, если он зайдет не туда, куда надо. Откашлявшись, она начала:

— Я была иподиаконом у последнего Вольского епископа Георгия…

Эта новость поразила меня необыкновенно. В голове пронеслась мысль о преподобной Марине, которая выдавала себя за монаха Марина, о кавалер-девице Дуровой, про которую даже был снят фильм «Гусарская баллада»… Однако старушка, как бы прочитав мои мысли, продолжала:

— Не считайте меня безумной… Я все хорошо помню… Я действительно была иподьяконом у епископа Георгия (Садковского) в 1933–1936 годах, когда он служил в Вольске.

Бабушка оказалась в совершенно здравом рассудке. Более того, у нее была превосходная память. Она рассказала, что когда была двенадцатилетней девочкой, очень любила ходить в церковь. Во второй половине 30-х был единственный в Вольске православный храм, ранее принадлежавший старообрядцам беглопоповского согласия. Отнятый у них советской властью, он был передан православной общине после закрытия остальных городских церквей.

— Я ходила зимой в шапке-ушанке и была очень похожа на мальчика, тем более голова моя была стриженая,— рассказывала Екатерина Михайловна Иванцова,— прихожанки заставляли меня снимать шапку — говорили, ты же мальчик, тебе нельзя в церковь в шапке! Настоящих-то мальчиков в приходе не было. Но для того чтобы совершать службу архиерейским чином, необходимо было найти хотя бы четырех иподьяконов, которыми в старое время всегда были мальчики. А здесь были только два старика да монахиня из уже разоренного Владимирского монастыря. Так что четвертым иподьяконом Владыка назначил меня. Я заходила в алтарь, выносила свечу, стояла с посохом, помогала облачать архиерея. Владыка меня очень любил, старался угостить чем мог в эти голодные годы, всегда оставлял для меня большую просфору…. Прислуживать ему, быть в церкви для меня всегда было большой радостью.

Жила тогда Екатерина Михайловна в Нагибовке, ходила на службу через весь город. Вспомнила она, что Владыка страдал каким-то тяжелым заболеванием ног. Теперь понимает, что это, скорее всего, были трофические язвы. Он получил эту болезнь во время заключения, и с трудом стоял во время длинных богослужений. Ему сшили мягкие сапоги, которые иногда к концу всенощной пропитывались кровью.

— У Владыки Георгия были замечательные облачения, которые ему присылали монахини из Белева, где он раньше служил. Перед Троицей 1936 года я должна была принести к службе только что присланное зеленое облачение. Когда я с узелком уже подходила к храму, меня встретила плачущая монахиня. Она сказала мне, что службы не будет, потому что Владыка арестован.

Горе, обрушившееся на двенадцатилетнюю девочку, казалось непереносимым. Она плакала, не переставая, несколько дней. Залезала повыше на дерево перед зданием городского отдела НКВД, чтобы за забором в глубине двора видеть иногда выводимого из камеры Владыку. А потом его увезли в Саратов.

— От монахинь я знала, что детская молитва быстрее доходит к Богу. Я молилась как могла, молилась изо всех сил, ночью, днем… Наступили каникулы. И ничто не мешало мне молиться целыми днями. Я так молилась! Но через месяц в Вольск пришла весть, что Владыка Георгий расстрелян… И тогда,— старуха заплакала,— я потеряла веру. Я поняла, что Бога, Который не услышал или не захотел ответить на молитву ребенка, просто нет. И всю жизнь я прожила без веры. Пустота, которая образовалась в моей душе, стала не просто отрицанием существования Бога, она наполнилась обидой на этого несуществующего Бога, обидой на Церковь, на священнослужителей, которые из глупости или корысти обманывают людей. И когда в войну в Вольске вновь открыли церковь, я с отвращением проходила мимо ее открытых дверей, а если вдруг слышала отголосок церковного пения, то просто заболевала на несколько дней…

Господи, какая чудовищная ошибка, подумал я, какое заблуждение — ведь епископ Георгий дожил до 1948 года! Но старуха продолжала:

— Недавно я узнала, что моя молитва всё же дошла до Бога, и Владыка Георгий не был расстрелян. Если бы я это знала тогда… Я поехала бы за ним, туда, где он был в лагере, в ссылке… Я жила бы подле него, стирала бы его одежду, добывала бы еду… Моя жизнь была бы совсем другой. И это главный грех моей жизни, в котором я раскаиваюсь перед смертью. Простите, батюшка!..

Екатерина Михайловна умерла к вечеру. На третий день я отпевал ее, думая о том, как удивительно складываются людские судьбы, как милостив Господь, возвращающий к Себе не по своей воле заблудшие души.

Газета «Православная вера» № 18 (374), 2008 г.
Священник Михаил Воробьев

Прабабушка мужа, отметившая этой зимой свое 98-летие, рассказала, от чего так долго живет.

Родилась при царе Николае, в самом начале 1917 года, перенесла весь ужас послереволюционного времени, веры не знала, Бога не помнила, но сердце имела доброе и отзывчивое. Раз, в 1931 году, проходя с булкой только что купленного хлеба мимо жд станции, увидела эшелон со ссыльными монахами, коих тогда много погибло не только от мук, но и от жестокого голода в дальнем пути.

Далее ее текст:
- Иду я, значит, мимо, и вижу: серенькие, худенькие такие попики, меж щелей вагона смотрят, а глаза у них добрые-добрые, лет 14 мне тогда было, отчаянная, пожалела их, да и бросила весь хлеб по кусочкам в вагон. Кругом свист, топот поднялся, конвойный орет, матери сказать грозится, патруль вызвать, а я уж больно смышленая была, да на язык острая, и, не мешкая, ответила: - Дяденька, что кричишь-то, я ж во врагов народа камушками, камушками кидала.

Домой прибежала, сердце остановить не могу... Маме рассказала, а она, на следующий день, снова за хлебом отправила, со словами: - Не оскудеет рука дающего, помни, доченька. Долго они (монахи) мне в след махали, а один не побоялся крикнуть "До ста лет тебе дожить, милая!"

Вот и живу, мучаюсь, - закончила бабушка, так и не ставшая глубоко верующей, но пронесшая память о великих событиях сквозь года.

В канун старого тысяча девятьсот девяносто седьмого года мы целый день слушали большое гражданское дело. К вечеру все устали. Хотелось поскорее снять напряжение. А как его в ту пору снимали, объяснять излишне. Я спешил домой, поэтому выпив пару рюмок водки, вышел во двор и увидел, что там разыгралась метель.

На стоянке, запорошенный снегом, ожидал мой жигуленок.
Трезвым я бы не решился ехать в такую пургу. Но известно, что пьяному море по колено. Видимость была нулевая. Дороги замело. На перекрёстке я не заметил огни идущего впереди транспорта.

В итоге, мой автомобиль въехал в «Москвич- каблучок». Там находился один водитель. Слава Богу, до серьезных последствий не дошло.Тем не менее, ДТП оформили по всем правилам, нас возили на экспертизу, которая показала, что нахожусь я в лёгкой степени опьянения.

Утром пришлось принимать меры по заглаживанию вины. Сделал всё -как положено. Через три дня «Москвич» был восстановлен, потерпевшему выплачена компенсация.

Но главный урок был впереди. Глубокие душевные переживания не проходили. Сожаление о происшедшем не отпускало, чем бы не занимался. В ту пору я делал первые шаги по воцерковлению.
Посещал службы в храмах Москвы, читал духовную литературу. Стал прибегать к церковным таинствам.
Духовника не имел. Слушал советы священников или более опытных прихожан.

В воскресение твердо решил пойти на исповедь. Появилось желание посетить именно Донской монастырь.
К сожалению, проспал, а планировал на раннюю Литургию. Поначалу расстроился и думал отложить поход. Но, повинуясь настойчивому внутреннему призыву, собрался, глотнул чаю и бегом на остановку трамвая.

Незримая борьба захватило моё существо. С одной стороны раздавался шепот:
-Куда тебя несет? всё напрасно, не успеешь.
Но другой голос твердил:
-Вперед, ничего не потеряно.
В таком состоянии вошел в Большой собор Донского монастыря, где ранее уже бывал. Справа и слева исповедовали иеромонахи. К ним стояли в очереди верующие.

В самом дальнем углу увидел толпу. Она напоминала пчелиный рой. Не очередь, а группа людей, плотно облепившая кого-то.
Сердце учащенно забилось. Внутренний голос повторял:
— Не бойся, всё будет хорошо.
Подойдя ближе, понял, что народ пытается пробиться к маленькому старичку, сидящему на стульчике. Он кого-то исповедовал. У меня пронеслось в голове:
— Да тут, полсотни человек, ничего не выйдет.
Кто то запричитал:
— Ой, батюшка закончил исповедь. Уже начали причащать.

В этот момент встал с колен исповедующийся, за ним поднялся старец.
Неожиданно громким, звонким голосом он объявил :
— Простите меня братья и сестры, на сегодня всё.
Люди сокрушались, что не смогли донести свои печали до старца.
Но никто не расходился, а просто смотрел на монаха как на живую икону. Многие плакали. И вдруг, он говорит :
— Дайте дорогу молодцу, который стоит позади всех, пусть подойдёт ко мне.

Народ расступился и оглянулся. Старец указал на меня, а затем, улыбнувшись, рукой пригласил к себе. Не понимая происходящего, я, словно ватный, пошёл. Неведомая сила вела меня вперед. Дальше было как во сне. Помню, что ноги подкосились, я оказался на коленях, лицом к лицу со старцем, уже сидевшим на стульчике.

Я не мог ничего говорить, слёзы ручьём потекли из глаз.
Тем временем он, ласково гладя меня по голове, САМ ПРОИЗНЁС:
— Ну что, понял, как пьяным за рулём ездить. До какого греха можно дойти?
Я был поражен. Что то промычал, вроде :
— Понял батюшка — и снова заревел.
— Ну, успокойся, Господь наш милостив, и если видит, что душа кается, прощает её. А тебе, блюсти себя нужно особо. Пример подавать. Правильно, что решил прийти сюда.
Я немного успокоился. А, батюшка накрыл меня епитрахилью и прочёл молитву. Затем, взглянул строго и спросил:
— Ты всё понял?
Я твёрдо ответил:
– Да, понял.
Он улыбнулся, а меня охватило небывалое состояние. Ласковый голос батюшки, добрый взгляд, улыбка, оказывали сильнейшее воздействие на душу. Подобного не доводилось испытывать раньше. Что-то далекое, детское было схоже с ним. Казалось, скажи мне:

— Сергий, умри у ног старца- И я бы с радостью умер.
Мы поднялись, я поцеловал крест и Евангелие. Он, благословляя меня, шепнул:
— Ступай к Чаше и причастись.
— Отче, я не готовился, не постился.
— Ничего. Если я допускаю, значит можно.
Тебе нужно причаститься сейчас. Иди, не смущайся. С Богом.
Он осенил меня крестным знамением.

Уходя, я ловил светлые взгляды людей, которые по-прежнему не отходили от старца. Невозможно описать состояние, с каким я возвращался. Радость переполняла сердце. Тусклые краски города сменились на светлые, праздничные. На трамвае не поехал. Рванул пешком. Ноги сами несли. Пролетел семь километров, не ощутив усталости.

То была первая встреча с человеком святой жизни. Её было достаточно для укрепления веры.
Я уже не просто верил, я знал, что Церковь наша обладает истинным учением о спасении. Потому что в лоне её находятся подвижники, которым открываются тайны душ человеческих.

К сожалению, мне больше не довелось общаться с дивным батюшкой. Лишь спустя много лет я узнал, что это был известный московский старец, насельник Донского монастыря — архимандрит Даниил (Сарычев). Он погребен в некрополе этой обители.
Духовные чада отца Даниила и поныне стекаются к нему на могилку. Здесь они молитвенно продолжают общение с ним, делясь невзгодами и получая утешение. К ним теперь присоединяюсь и я.

Отче Данииле, моли Бога о нас!

Автор:Сергий Мартусов

АНДРЕЙ КОЧЕНОВ: «ТАМ, ГДЕ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ... »
Много лет подряд я летал в Иерусалим на схождение Благодатного Огня, но каждый раз возвращался со смешанными чувствами – и радости, и, одновременно, разочарования. Радости – потому что Пасхальная миссия по доставке Благодатного Огня — это само по себе важное и торжественное событие. Да и нахождение на Святой земле, пусть даже такое кратковременное, однодневное, тоже повод порадоваться.
А вот разочарование приходило всякий раз, как только в Иерусалиме я попадал в гущу событий. Именно в тот момент, когда весь православный мир готовился ко встрече с воскресшим Христом, и люди, замерев, ждали весточки (Благодатного Огня) от Бога, порой забывая, о чём эта самая весть. Боюсь нарваться на гнев моих братьев и сестёр, которые в красках успели рассказать о явлениях, сопровождающих схождение Благодатного огня. О молниях, и том, что сошедший огонь не жжёт, как сами загораются лампады в храме, и о многих других чудесах, которых мы так ищем и ждём…

Я тоже за эти годы (тринадцать лет) поездок на схождение Благодатного огня немало успел увидеть и испытать. Но каждый раз, проходя по улицам Старого города мимо бесконечных торговцев святостью, лавок, заваленных крестами и иконами, а в самом храме – мимо галдящих людей, суровых и надменных греков-монахов, охраняющих гроб Господень, – я всякий раз ловил себя на одной мысли – нет, что-то тут не так. Как-то всё суетно и лукаво, сплошная торговля и… НЕЛЮБОВЬ к ближним своим, с которыми ты молишься в одном храме, одному Богу.

Всякий раз украинцы косились на русских, грузины – на армян, армяне – на греков, порой доводя неприязнь до драки. Из года в год, возвращаясь домой, я думал: «Пропащий я человек, раз не могу почувствовать благодать на Святом месте.» Но однажды всё изменилось, раз и навсегда. Я понял, что искал благодать и чудо не там. Они оказались гораздо ближе, чем я думал!

В очередной раз вернувшись после схождения Благодатного огня из Иерусалима в Москву, Пасхальным утром я пошёл разговляться к ближайшему ларьку. Несмотря на усталость, накопившуюся от поездки, настроение было праздничным. Всё-таки долгожданная Пасха наступила! Да и вообще, скоро буду дома с Благодатным Огнем, который ждут тысячи красноярцев…

Подойдя к павильону, я громко и торжественно прокричал: «Христос Воскресе!»
И, не дождавшись ответа, попросил, чтобы мне сварганили что-нибудь повкуснее. Не успев договорить, я услышал жалобный голос, похожий на хриплый скрип:
— Мужжик! Куп-пи пож-жрать чего-нибудь!

Я обернулся. Рядом стоял бомж, весь избитый, – один сплошной синяк, но, по виду, еще трезвый. Долго не думая, я попросил продавщицу приготовить и для него что-нибудь вкусное. Но… не тут-то было! Женщина разразилась на бомжа такой руганью, что испугался даже я. Мол, ходит он здесь уже несколько месяцев и мешает ей работать, к людям пристает, и вообще, лучше бы таких и вовсе не было на белом свете. Выслушав ее «гнев праведный», я еще раз повторил попытку сделать заказ для этого человека. Мне вдруг стало его очень жалко, ведь сегодня Пасха, надо же хотя бы в Великий праздник помогать друг другу.

Угомонившись немного, женщина все-таки стала готовить еду и ему, и вскоре две горячие и вкусные «крошки-картошки» были готовы. Я взял свой пакет, второй передал бомжу, и хотел уже уйти, как вдруг обнаружил в своем кармане деревянный крестик, освященный на Гробе Господнем. Не знаю почему, мне сразу захотелось подарить крестик этому мужчине. До этого я дарил святыни только «надёжным» людям, другие ведь могут и выбросить.
Так было всегда, но не в этот раз.
— Держи, брат! — И я подал ему крестик. — Держи, он твой!
Потом я рассказал о том, что только ночью вернулся из Иерусалима, и что эта святыня оттуда, от Гроба Господня. И, похоже, крестик именно для него завалялся в моем кармане. Дальше случилось то, чего не ожидал ни я, ни продавщица, да и вообще никто, кроме… пожалуй, самого Бога!

Бомж, несмотря на то, что был очевидно голодный, бросил еду, крепко сжал в руке этот крест, упал на колени и зарыдал в голос, повторяя лишь одно:
— Слава тебе, Господи! Прости меня, гада, за всё!
Это было настолько по-настоящему, что пакет с едой чуть не вывалился у меня из рук. А продавщица, та и вовсе, выбежала из своего павильона, зарыдала, упала на колени рядом с бомжом, обняла его и стала просить прощения, причитая о том, как же она не замечала, что в нем живёт живая душа, и что он такой… вот такой, оказывается, живой и настоящий ЧЕЛОВЕК!!! У меня сами собой подкосились ноги. Просто и естественно я бухнулся рядом с ними и заплакал. А вслед за этим на меня накатили чувства радости и счастья.

Мы стояли втроем на коленях, обнявшись, плача и жалея друг друга. В этот момент случилось самое настоящее ЧУДО!

18 апреля — день памяти убиенных оптинских насельников, отца Василия, иноков Трофима и Ферапонта...

Ранним Пасхальным утром, 18 апреля 1993 г., в Оптиной Пустыни мученическую кончину приняли трое насельников обители – иеромонах Василий, инок Трофим и инок Ферапонт.

Иеромонах Василий – Игорь Росляков (1960 г.р.) приехал в Оптину 17 октября 1988 года. 23 августа 1990 г. был пострижен в монашество, а через 3 месяца рукоположен во иеромонаха.

Инок Трофим – Леонид Татарников (1954 г.р.) приехал в Оптину в августе 1990 года и обрел здесь то, что долго искала его душа. Через полгода был принят в число братии, а 25 сентября 1991 г. пострижен в иночество.

Инок Ферапонт – Владимир Пушкарев (1955 г.р.). В Оптину пришел пешком летом 1990 г. На Кириопасху (прим. автора: если Пасха совпадает с праздником Благовещения (7 апреля), то она называется Кириопасха - Господня Пасха) в 1991 г. был одет в подрясник, через полгода – на Покров Богородицы – пострижен в иночество.

Прошло уже много лет с того времени, как были зверски убиты три оптинских насельника. Это были святые люди, монахи, усердно подвизавшиеся в посте и молитве. За что же их убили? За то, что они были верными чадами Господа нашего Иисуса Христа. Когда на допросе убийцу спросили о причине убийства, то он откровенно признался, что через смерть этих невинных братьев он желал причинить боль Богу.

18 апреля 1993 года, пасхальное утро

«Братиков убили»

Во время ранней Литургии в день Светлого Христова Воскресения 18 апреля 1993 г. в скитский храм даже не вбежал, а как бы вполз послушник Е., оглушив всех страшной вестью: «Братиков убили!» Вскоре вся православная Россия узнала: после ночной Пасхальной службы рука сатаниста 60-сантиметровым ножом с гравировкой «666» прервала жизнь трех Оптинских насельников: иеромонаха Василия (Рослякова), инока Трофима (Татарникова) и инока Ферапонта (Пушкарева).

До убийства. К шести часам утра двор монастыря опустел. Все разошлись по кельям, а иные ушли на раннюю литургию в скит. Последним уходил в скит игумен Александр, обернувшись на стук каблуков, – из своей кельи по деревянной лестнице стремительно сбегал инок Трофим.

Игумен Александр вспоминает:

Очень радостный был инок Трофим. «Батюшка, - говорит, - благословите, иду звонить». Я благословил и спросил, глядя на пустую звонницу:

- Да как же ты один будешь звонить?

- Ничего, сейчас кто-нибудь подойдет.

Как же меня тянуло пойти с ним на звонницу! Но звонить я не умел – что с меня толку? И надо было идти служить в скит».

В поисках звонарей о. Трофим заглянул в храм, но там их не было. В храме убиралась паломница Елена, устав до уныния после бессонной ночи. А вот уныния ближних инок видеть не мог. «Лена, айда!..» – он не сказал «звонить», но изобразил это. И так ликующе-радостно вскинул руки к колоколам, что Лена, просияв, пошла за ним. Но кто-то окликнул ее из глубины храма, и она задержалась.

С крыльца храма Трофим увидел инока Ферапонта. Оказывается, он первым пришел на звонницу и, не застав никого, решил сходить к себе в келью. «Ферапонт!» – окликнул его инок Трофим. И двое лучших звонарей Оптиной встали к колоколам, славя Воскресение Христово.

Первым был убит инок Ферапонт. Он упал, пронзенный мечом насквозь, но как это было, никто не видел. В рабочей тетрадке инока, говорят, осталась последняя запись: «Молчание есть тайна будущего века». И как он жил на земле в безмолвии, так и ушел тихим Ангелом в будущий век.

Следом за ним отлетела ко Господу душа инока Трофима, убитого также ударом в спину. Инок упал. Но уже убитый – раненый насмерть – он воистину «восстал из мертвых»: подтянулся на веревках к колоколам и ударил в набат, раскачивая колокола уже мертвым телом и тут же упав бездыханным. Он любил людей и уже в смерти восстал на защиту обители, поднимая по тревоге монастырь.

У колоколов свой язык. Иеромонах Василий шел в это время исповедовать в скит, но, услышав зов набата, повернул к колоколам – навстречу убийце.

В убийстве в расчет было принято все, кроме этой великой любви Трофима, давшей ему силы ударить в набат уже вопреки смерти. И с этой минуты появляются свидетели. Три женщины шли на хоздвор за молоком, а среди них паломница Людмила Степанова, ныне инокиня Домна. Но тогда она впервые попала в монастырь, а потому спросила: «Почему колокола звонят?» – «Христа славят», - ответили ей. Вдруг колокола замолкли. Они увидели издали, что инок Трофим упал, потом с молитвой подтянулся на веревках, ударил несколько раз набатно и снова упал.

Господь дал перед Пасхой каждому свое чтение. И Людмила читала накануне, как благодатна кончина, когда умирают с молитвой на устах. Она расслышала последнюю молитву инока Трофима: «Боже наш, помилуй нас!», подумав по-книжному: «Какая хорошая смерть – с молитвой». Но эта мысль промелькнула бессознательно, ибо о смерти в тот миг не думал никто.

Было мирное пасхальное утро. И мысль об убийстве была настолько чужда всем, что оказавшийся поблизости военврач бросился делать искусственное дыхание иноку Ферапонту, полагая, что плохо с сердцем. А из-под ряс распростертых звонарей уже показалась кровь, заливая звонницу. И тут страшно закричали женщины. Собственно, все это произошло мгновенно, и в смятении этих минут последние слова инока Трофима услышали по-разному: «Господи, помилуй нас!», – «Господи, помилуй! Помогите».

Внимание всех в этот миг было приковано к залитой кровью звоннице. И кто-то лишь краем глаза заметил, как некий человек убегает от звонницы в сторону хоздвора, а навстречу о. Василию бежит «паломник» в черной шинели. Как был убит о. Василий, никто не видел, но убит он был тоже ударом в спину.

Однажды в юности о. Василия спросили: что для него самое страшное? «Нож в спину», - ответил он. Нож в спину – это знак предательства, ибо только свой человек может подойти днем так по-дружески близко, чтобы предательски убить со спины. «Сын Человеческий предан будет», – сказано в Евангелии (Мк. 10, 33). И предавший Христа Иуда тоже был оборотнем, действуя под личиной любви: «И пришедше, тотчас подошел к Нему и говорит: «Равви, Равви!» И поцеловал его» (Мк. 14, 15).

Оптинские светильники. Какими они были?

Казалось, они ничем не отличались от других братии монастыря. Однако внутренняя жизнь тех, кто уходит из мира и посвящает себя только Единому Владыке и Господу нашему Иисусу Христу – тайна, неведомая даже близким. И потому не случайно именно их Господь избрал сподобиться мученического венца – «самого большого счастья в этой земной жизни» (свт. Иоанн Златоуст).

Какими же они были? Молчаливый молитвенник инок Ферапонт. Всех любящий, безотказный, мастер на все руки инок Трофим, которого знавшие его называли ласково Трофимушка. Сосредоточенный, самоуглубленный иеромонах Василий.

Разными путями пришли они к Богу, но у каждого был тот миг, когда душа вдруг познала Истину, о чем будущий инок Трофим, переполненный радостью откровения, однажды воскликнул: «НАШЕЛ!»

Брат Ферапонт – только в монастырь

Молодой сибиряк Владимир Пушкарев, которому дано было стать потом иноком Ферапонтом, пришел в монастырь в июне 1990 года, причем пришел из Калуги пешком.

Был в старину благочестивый обычай ходить на богомолье пешком, чтобы уже в тяготах и лишениях странствия понести покаянный труд.

От Калуги до Оптиной 75 километров. И сибиряк пришел в монастырь уже к ночи, когда ворота обители были заперты. Странника приметили, увидев, как он положил перед Святыми вратами земной поклон и замер, распростершись молитвенно ниц. Когда утром отворили ворота, то увидели, что странник все так же стоит на коленях, припав к земле и склонившись ниц.

Владимир был облачен и подрясник и стал иноком Ферапонтом в день памяти сорока Севастийских мучеников, в тот день отец Василий говорил на проповеди: «Кровь мучеников и поныне льется за наши грехи. Бесы не могут видеть крови мучеников, ибо она сияет ярче солнца и звезд, попаляя их. Сейчас мученики нам помогают, а на Страшном Суде будут нас обличать, ибо до скончания века действует закон крови: даждь кровь и приими Дух»...

Инока Ферапонта мало знали даже те, кто жил с ним в одной келье. Вот был одно время сокелейником о. Ферапонта звонарь Андрей Суслов, и все просили его: «Расскажи что-нибудь об о. Ферапонте». «А что рассказывать? - недоумевал Андрей. - Он же молился все время в своем углу за занавеской. Молился и молился – вот и весь рассказ».

У инока Ферапонта была такая жажда молитвы, что ее не насыщали даже долгие монастырские службы. Одна монахиня рассказала, как она, когда была паломницей, увидела однажды стоящего на коленях, под мокрым снегом о. Ферапонта. Через полчаса, выглянув в окно, она застала ту же картину, отметив, что инок мерно перебирает четки. Невероятно, но и через два часа она вновь увидела его, павшего молитвенно ниц, уже припорошенного снегом.

Всех нас любит Господь, но на любовь отвечают по-разному. И самое поразительное в истории сибиряка - его ответ на благодать: сразу после обращения начинается путь аскета-подвижника, отринувшего все попечение о земном.

Отныне он жил только Богом и желал одного - быть с Ним. Кто ищет у Господа земных милостей, кто небесных благ, а инок Ферапонт всю свою краткую монашескую жизнь молил Спасителя о прощении грехов. «Больше вы на этой земле меня не увидите, пока не буду прощен Богом», – сказал он перед уходом в монастырь, и подвиг его жизни – это подвиг покаяния.

В последние дни Великого поста, перед смертью, этот молчальник вообще не ложился спать. Молился ночами.

Тайну своей напряженной молитвенной жизни он унес с собой в вечность, но запомнили его слова: «Да, наши грехи можно только кровью смыть».

Брат Трофим – человек горячий

Мирское имя инока было Алексей Татарников. Но сквозь годы кажется, что он родился Трофимом и родился именно в Оптиной, став настолько же неотъемлемым от нее, как это небо над куполами, вековые сосны, храмы, река.

Человек он был горячий. Зазора между словом и делом у него не было. Например, встречает Трофима некий брат и начинает рассуждать на тему, что вот надо бы сделать в келье полку для икон, но как и из чего эти полки делают, не знает. «Сейчас подумаю», — отвечает Трофим. И тут же приходит в келью брата с молотком и фанерой, сделав полку безотлагательно.

Откладывать он не мог. И если уж из далекой Сибири Трофим ехал в Оптину с мыслью о монашестве, то эта монашеская жизнь должна была начинаться не в отдаленном будущем, а непременно сегодня, с утра.

Из более поздних времен известен случай, когда инок Трофим ходил просить, чтобы его поскорее постригли в монахи. «А может, тебя сразу в схиму постричь?» — спросили его. — «Батюшка, я согласен!» В общем, «схимнику» тут же указали на дверь.

«Трофим был духовный Илья Муромец, и так по-богатырски щедро изливал на всех свою любовь, что каждый считал его своим лучшим другом. Я — тоже», – вспоминал об иноке Трофиме один трудник Владимир.

«Он каждому был брат, помощник, родня», – отзывался о нем игумен Владимир.

«Трофим был истинный монах – тайный, внутренний, а внешней набожности и фарисейства в нем и тени не ныло... Он любил Бога и всех людей!.. Плохих для него на земле не было», – говорил другой паломник.

В монастыре наперед знали — стоит послать Трофима в город вспахать огород одинокой старушке, как все одинокие бабушки сбегутся к его трактору, и он будет пахать им до упора. «Трофим, — предупреждали его,— на трактор очередь».

Сперва распашем огороды монастырским рабочим, а потом постараемся помочь остальным». И он честно ехал на послушание. Но тут на звук Трофимова трактора собиралась такая немощная старушечья рать, что сердце сжималось от боли при виде слезящихся от старости глаз. А старость взывала: «Трофим, сыночек, мой идол опять стащил всю мою пенсию. Дров нету! Силов нету! Жить, сыночек, моченьки нету!» Как же любили своего сынка эти бабушки, и как по-сыновьи любил он их!

Бывало, пришлют ему из дома перевод, а он накупит своим бабулям в подарок платочки: беленькие, простые, с цветами по кайме. И цены этим платкам не было — вот есть в сундуке шерстяной платок от дочки, есть синтетический от зятя, а простые Трофимовы платочки берегли на смерть и надевали лишь в храм.

Эти платки он освящал на мощах, и платочки называли «святыми».

В Трофиме была неукротимость стремления к цели – только Оптина и только монашество. И Господь воздвиг на пути препятствие, укрупняя, возможно, цель: не просто войти, как входят многоие в Оптину, но быть достойным питомцем ее.

И никто при его жизни не знал, что инок Трофим был тайный аскет, но аскет радостный и являющий своей жизнью то торжество духа над плотью, когда, по словам св. прав. Иоанна Кронштадтского, «душа носит тело свое».

Брат Василий – человек молчаливый

Отец Василий, в миру Игорь Росляков, талантливый журналист (окончил журфак МГУ). Подающий надежды поэт. Известный спортсмен, мастер спорта, чемпион Европы, капитан сборной МГУ по ватерполо. И просто мальчик из неверующей семьи, где о Боге практически не вспоминали… Господь наделил его многими талантами.

В монастыре о прошлом не спрашивают и не рассказывают. И об Игоре было известно лишь то, что человек он старательный, молчаливый и скромный до неприметности.

Вспоминает Игумен Владимир: «На переборке картошки усядемся в кружок — разговоры, шутки. Молодые ведь были! А Игорь сядет в сторонке, поставит перед собой три ведра и молча работает».

«Один Бог да душа — вот монах», — записывает он в эти дни в дневнике слова святителя Феофана Затворника. Но эта мощная работа духа была сокрыта от всех. Внешнего же в жизни Игоря было так мало, что, перебирая теперь в памяти яркую устную летопись о первых насельниках Оптиной, с удивлением обнаруживаешь — имя Игоря Рослякова в ней отсутствует и не поминается даже в известной истории о мастерах спорта.

Словом, в послушниках он был послушлив, в порученном деле — исполнителен, а на работу столь безотказен, что вспоминают, например, такое. Идет брат Игорь с послушания, отдежурив ночь на вахте, а навстречу отец эконом: «Игорь, кирпич привезли — разгружать некому. Пойдешь?» — «Благословите».

Наконец, кирпич разгружен и можно идти отдыхать. Но тут бригадир паломников объявляет: «Отец наместник благословил всем, свободным от послушания, идти перебирать картошку». И Игорь спокойно идет на картошку, не находя нужным объяснить, что после ночного дежурства он, по оптинским правилам, вправе отдыхать.

Вспоминает игумен Владимир: «Он мощно шел вперед, как крейсерский корабль, но всегда средним, царским путем».

Сохранившиеся дневники, стихи выдают в нем человека удивительно способного к слову. Его последний дневник оборвался на записи: «Духом Святым мы познаем Бога. Это новый, неведомый нам орган, данный нам Господом для познания Его любви и Его благости... Это как если бы тебе дали крылья и сказали: а теперь можешь летать по вселенной. Дух Святый это крылья души». Неужели так можно писать, не познав?

От юности о. Василий посвятил себя работе над словом и после встречи со Словом, рожденным Духом Святым, для него разом померкли все словеса земного мудрования. Отныне цель жизни была уже иной: «Я от всего отказался и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа» (Флп. 3, 8.). И на этом пути исподволь вызревал данный ему Господом дар. Он отверг душевное ради духовного. Но все же его тянуло писать, и на первых порах в дневнике изредка появлялись строки:

Что, инок, взялся за стихи?
Или тебе Псалтири мало?
Или Евангельской строки
Для слез горячих не достало?
«Его жизнь была столь стремительным восхождением к Богу, – вспоминает иконописец П., – что в душе жил холодок: а вдруг сорвется на крутизне?». Узнав об убийстве о. Василия этот иконописец в потрясении воскликнул: «Отец, ты дошел. Ты победил, отец!».

Прихожане Оптинского подворья в Москве задали вопрос о. Василию:
«Батюшка, а у вас есть какое-нибудь самое заветное желание?» –
«Да, – ответил он. – Я хотел бы умереть на Пасху под звон колоколов».
Это сбылось.

Уже прошло много десятков лет но, каждый год - 18 апреля, в Оптину и Козельск, на дни памяти новомучеников Оптинских собраются представители всей России.

Оптинский священник сказал:
- Мы потеряли трех монахов, а получили трех Ангелов.

Однажды я прихожу в храм. Девять утра, то время, когда зажигаются первые лампады и свечи, храм готовится принять людей. Перекрестившись, прикладываюсь к иконе. Поворачиваюсь и вижу, как из глубины храма ко мне идет женщина. Съежившаяся, с искаженным лицом. Сразу видно, у нее какое-то горе или боль. Ее опережает сторож: «Батюшка, женщина ждет вас с восьми утра. А пришла еще раньше, сидела у закрытых дверей храма».

Женщина подходит ко мне, начинает плакать. Но слез у нее уже нет, выплакала все. Она как-то цепляется за меня, потому что стоять ей трудно.
– Что случилось?..
Я беру ее за плечи, заглядываю в глаза.
И вот какую поистине страшную историю она мне рассказывает. Вчера вечером пришли с прогулки с трехлетним сыном, Ванечкой. Она разула в прихожей сына и сама разувалась. А Ванечка – на кухню. А там у подоконника – стул, так что залезть на подоконник легко. На окне – москитная сетка. Малыш залез и облокотился на сетку. И вместе с ней… вывалился в окно. Пятый этаж, внизу асфальт. Она ничего и не поняла, только услышала крик и стук. Такой стук, который не дай Бог кому-то из нас услышать… И все, больше ни звука. Шагнула на кухню и задохнулась: пустое окно и нет ребенка.

Ванечка еще дышал, но был без сознания. Конечно, скорая, реанимация… Врачи никаких шансов не дают. «Если верующая, – говорят, – молитесь». И она ночью – в храм. Он закрыт. Стояла и плакала под дверью, а как открыли, бросилась искать отца Константина.

«Если верующая!..» Конечно, верующая! Два с половиной года назад этого малыша крестили у нас в соборе. Крестил я. И перед Крещением взял слово с родителей и крестных, что будут ребенка приносить и приводить в храм и причащать.

«Батюшка, мы же так и не выбрались за это время!.. – плачет мама, цепляясь за меня. – То одно, то другое. Все откладывали. И вот, самое-то ужасное, что вы, батюшка, приснились мне за несколько дней до этого. Раньше не снились. Я не думала про вас, чтоб вы снились. А тут приснились. В облачении. Стоите и смотрите так строго. И я во сне думаю: зачем батюшка так смотрит? А потом понимаю, что это оттого, что Ванечку не причащаем. И тут же решаю: все, утром пойдем в храм». Проснулись, в храм не пошли. Решили пойти завтра, но… как это обычно бывает, проспали. А потом выветрился сон, мало ли что, в самом деле, приснится, не ломать же привычный уклад жизни. «Как-нибудь сходим…» Так и не сходили.

– Миленький батюшка, помогите... Не знаю как, помогите!..Мне было отчаянно жалко ребенка, родителей, но ведь я не знал планов Бога… – Мы можем молиться, чтобы Господь спас малыша, если на то будет Его воля, – говорил я маме.
– Мы не можем требовать: обязательно исцели, вылечи…
– Да, да, давайте, умоляю, давайте молиться!
– В таком случае, отпустите меня на службу, – сказал я мягко, потому что женщина так вцепилась в мою куртку – я как вошел в храм, так и был в уличной одежде, – что оторвать ее руки было невозможно.
– Да, да, конечно…
Она отпустила меня, как было очевидно, с неохотой. Так тяжело в одиночку переносить это, так хочется ухватиться за кого-то и держаться…

Я подвел женщину к огромной иконе Пресвятой Богородицы «Всецарица» – в богато украшенном окладе, с десятком разноцветных лампад, возле придела св. муч. Иоанна Воина.
– Стойте здесь и молитесь.
– Я не умею…
– Как умеете. Просите своими словами Богородицу помочь вашему малышу. Я скоро выйду на исповедь. Подойдите ко мне и исповедуйтесь. Попросите у Бога прощения за все свои грехи. Когда начнется служба, отойдите от иконы и встаньте вот здесь. Слушайте службу, все, что диакон говорит, что поется, и молитесь. Потом причащайтесь.– Надо как-то к этому готовиться, я не знаю, как…
– В этот раз я благословляю причаститься так. Господь хочет вас, как дочь Свою, поддержать и напитать силой, поддержкой. Будьте благодарны за это.
Я прошел в алтарь и сообщил грустную новость присутствующим.

Диакон стал вписывать в свой синодик имя «тяжкоболящего младенца Иоанна». «Отдельную ектенью произнесу», – пробасил он.
Чтецы и пономари также отнеслись с самым неподдельным участием…
Мы приступили к службе. Конечно, помянули малыша на проскомидии – я вынул с особой молитвой о болящем, частицу из просфоры. Положил ее на дискос возле Агнца. Потом – исповедь и Божественная литургия. Мне хотелось, чтобы не только клир, но и народ Божий – члены Церкви, молились об этой ситуации, поэтому с просьбой помолиться о беде я обратился к прихожанам.

Мама младенца Иоанна всю службу стояла, как свечечка, было видно, что искренне молится. Потом она подошла к Причастию, а после службы вдруг, смотрю, исчезла. Однако, когда я заканчивал проповедь, опять появилась в храме. Подошла. Ее лицо было светлым.

«Батюшка, простите, я выходила из храма, потому что позвонили из больницы. Сказали, что Ванечка пришел в себя. Сделали повторные снимки и сказали, что все не так страшно, как врачам казалось ночью. Жить будет…»

Потом мы еще молились о младенце Иоанне, и эта женщина каждый день приходила в храм: я так посоветовал. Через, кажется, неделю или чуть больше она принесла к Причастию сына, которого выписали из больницы. Никаких разрывов внутренних органов, никаких переломов, только два ребрышка треснули. Сейчас ходят в храм. Стараются каждую неделю. Ванечка оказался симпатичным и смышленым светловолосым мальчиком, причащаться очень любит. А наши пономари, зная о его истории, наливают ему двойную порцию запивки.

Священник Константин Пархоменко