Иногда человек теряет веру, потому что это его единственная защита против совести, – говорил митрополит Сурожский Антоний. Вот одна история. Был у владыки знакомый батюшка – очень тонкий, образованный человек. В прошлом он был безбожником, но однажды услышал от знакомого по эмиграции священника:
– А ты попробуй, Саша, вспомнить, когда и почему ты захотел, чтобы Бога не было.
Саша вернулся домой озадаченный. Перебрал в уме всю жизнь, а когда дошел до шестилетнего возраста, то вдруг начал что-то понимать.
Он жил тогда в одном из городов России, каждое воскресенье бывал в церкви. Родители давали ему копеечку для нищего, и для мальчика это много значило. Он входил в храм с мыслью, что сделал доброе дело, оказал любовь.
Но однажды Саше ужасно захотелось купить лошадку – она стоила всего шесть копеек, но мама отказала ему в деньгах. И тогда в ближайшее воскресенье он решил, что если шесть раз не дать нищему денежки, то мечта исполнится. И он прошел мимо несчастного. Потом наступило второе воскресенье, третье. В четвертый раз Сашей овладела мысль позаимствовать копейку из шапки убогого. Тогда можно будет купить лошадку еще раньше.
Он так и сделал, но вдруг почувствовал, что он не может больше в церкви предстоять перед Богом, и забился в какой-то угол. И когда однажды вернулся из Петербурга брат мальчика со словами, что Бога нет, Саша за эту идею немедленно ухватился.
Впоследствии он оградил свое неверие стеной философии и самых разумных доводов. Знакомство с богословием никак не повлияло. Стена все росла и готова была уже достигнуть неба, когда вдруг рухнула от одного честного, любящего вопроса сельского священника.

Не ум нужно будить в атеисте, а совесть.

До того, как стать священником, в 30-х годах отец Григорий Долбунов отправился на заработки в г.Горький, где работал бригадиром опалубщиков на постройке моста. Однажды один человек заметил ему, молящемуся перед обедом:

– В такое-то просвещенное время ты все еще молишься? У вас все, что ли, в деревне такие?

– Нет, – спокойно ответил Григорий, – у нас в деревне много таких, кто перед едой не молится: это кошки, собаки, лошади...

В Египте, где в глубокой христианской древности было много великих монастырей, один монах дружил с неученым бесхитростным крестьянином-феллахом.

Однажды крестьянин сказал монаху :

- Я тоже почитаю Бога, сотворившего этот мир! Каждый вечер я наливаю в миску козьего молока и ставлю его под пальмой. Ночью Бог приходит и выпивает мое молочко. Оно Ему очень нравится! Ни разу не было, чтобы в миске хоть что-нибудь осталось.

Услышав эти слова, монах не мог не рассмеяться. Он добродушно и доходчиво объяснил своему приятелю, что Бог не нуждается в козьем молоке. Однако крестьянин упрямо настаивал на своем. И тогда монах предложил в следующую ночь тайком проследить, что происходит после того, как миска с молоком останется под пальмой.

Сказано-сделано: ночью монах и крестьянин затаились неподалеку и при лунном свете скоро увидели, как к миске подкралась лисичка и вылакала все молоко дочиста.

Крестьянин как громом был сражен этим открытием.

- Да, - сокрушенно признал он, - теперь я вижу – это был не Бог.

Монах попытался утешить крестьянина и стал объяснять, что Бог – это Дух, что Он совершенно иной по отношению к нашему миру, что люди познают Его особым образом… Но крестьянин лишь стоял перед ним понурив голову, а потом заплакал и пошел в свою лачугу.

Монах тоже направился в келью. Но, подойдя к ней, он с изумлением увидел у двери Ангела, преграждающего ему путь. Монах в страхе упал на колени, а Ангел сказал:

- У этого простого человека не было ни воспитания, ни мудрости, ни книжности, чтобы почитать Бога иначе, чем он это делал. А ты со своей мудростью и книжностью отнял у него эту возможность. Ты скажешь, что, без сомнения, рассудил правильно? Но одного ты не ведаешь, о мудрец: Бог, взирая на искреннее сердце этого крестьянина, каждую ночь посылал к пальме лисичку, чтобы утешить его и принять его жертву.

«Когда я жил с бабушкой и мамой, у нас в квартире завелись мыши, – рассказывал митрополит Антоний Сурожский.

– Они полками бегали, и мы не знали, как от них отделаться. Мышеловки мы не хотели ставить, потому что нам было жалко мышей.

Я вспомнил, что в требнике есть увещевание одного из святых диким зверям. Там начинается со львов, тигров и заканчивается клопами. И я решил попробовать. Сел на койку перед камином, надел епитрахиль, взял книгу и сказал этому святому: «Я ничуть не верю, что из этого что-то получится, но раз ты это написал, ты, значит, верил. Я твои слова скажу, может быть, мышь поверит, а ты молись о том, чтобы это получилось».

Я сел. Вышла мышь. Я ее перекрестил: «Сиди и слушай!» – и прочел молитву. Когда я кончил, перекрестил ее снова: «Теперь иди и скажи другим».

И после этого ни одной мыши у нас не было!»

Митрополит Вениамин (Федченков) вспоминал об одном ревностном священнике, который так увлекся строительством храма, что пропадал на работах днем и ночью.

Матушка поначалу тихо роптала – у нее раз ужин пропал, другой – детей забросил... Но однажды твердо сказала супругу:

– Если ты не изменишь жизни, то я уйду к родителям.

Задумался батюшка, кого ему предпочесть: храм или жену?

Когда об этой истории узнал старец Анатолий Оптинский, он воскликнул: «Ах, беда какая!»

– Жена для батюшки и есть Церковь, – сказал старец, – об этом и апостол говорил. Храм-то строить великое дело, но и мир семейный хранить – святое. Пусть этот батюшка послушает матушки, а иначе плохо будет, плохо».

Затем, подумав, добавил: «Добро-то, добро храм строить, да ведь и здесь тайно примешивается тщеславие. Хочется поскорее дело кончить, людям понравиться».

Когда эти слова передали священнику-строителю, тот раскаялся, и мир семейный был восстановлен.

Паисий Святогорец рассказывал о том, как некий юноша спросил у старца:

– Батюшка, найду ли я хорошую девушку, чтобы с утешением жениться?

Старец, улыбаясь, ответил:
– Если все найдут себе хороших девушек, тогда что с остальными будем делать?

Впервые мне довелось увидеть отца Кирилла Павлова в 1995 году. Это был непростой, переломный и вместе с тем очень хороший для меня период. Мне было неполных 24 года, за спиной оставались 5 лет работы в «Аргументах и фактах» и «Общей газете», командировки в разные уголки страны, череда поездок в Чечню – с самых первых дней войны. Впереди, казалось, ждало самое светлое будущее: к этому моменту я занимал должность обозревателя отдела национальных проблем «Общей газеты», все складывалось для меня на удивление удачно, работа была по-настоящему интересной, я ее любил. И вместе с тем… Вместе с тем эту любовь превозмогало одно непреодолимое желание: принадлежать всецело Богу, служить Церкви и людям, и монашество я видел как самый прямой путь к этому. На тот момент я был уже готов уволиться из газеты и поступить на работу на московское подворье Троице-Сергиевой Лавры, чтобы начать таким образом свой труд в Церкви. И честно скажу – мало кто поддерживал меня тогда в этом намерении, никому, видимо, не верилось, что решение это носит основательный характер, что мне удастся так легко отказаться от той жизни, к которой я, казалось, был так крепко привязан.

Поэтому тогдашний настоятель подворья игумен Лонгин (Корчагин; ныне – митрополит Симбирский и Новоспасский) и отправил меня к отцу Кириллу – за благословением на этот переход.

В тот день или, скорее, уже вечер, батюшка принимал в крестильне у храма святителя Филиппа, митрополита Московского, в Переделкино, где находилась резиденция Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия: уже в то время отец Кирилл большую часть времени проводил именно в Переделкино, лишь периодически возвращаясь в Лавру.

В крестильне собралось много народу, было сумеречно (так, по крайней мере, запомнилось мне), царила тишина – мы все либо думали о том, о чем хотим спросить батюшку, или молились. Очередной человек отходил от отца Кирилла, выходил из крестильни, и на его место заступал следующий. Кто-то исповедовался, кто-то просил совета, кто-то, наверное, просто изливал свою скорбь.

И вдруг… Никогда этого не забуду. Вдруг раздался – даже не крик, а какой-то дикий вопль, похожий одновременно на плач и на хохот. В нем не было ничего человеческого: человек не может так ни плакать, ни смеяться. Такая в этих звуках была боль, такое отчаяние и такая вместе с тем злоба… Я очень хорошо помню, какой ужас ощутил в тот момент. И, конечно, не я один – невозможно было не испугаться: так неожиданно и так страшно было происходящее. Но помню я еще отчетливее и другое: совершенно непоколебимое спокойствие отца Кирилла. Он словно не заметил происходящего.
– Помогите батюшке подняться, – попросил он тех, кто находился рядом.
И люди бросились поднимать стоящего на коленях перед отцом Кириллом пожилого священника. Это он так кричал… Его, притихшего, сразу обмякшего и, как ни удивительно это звучит, успокоенного, утешенного, отвели в сторонку, где он и присел, потому что идти в этот момент не мог.
Спустя какое-то время наступил и мой черед. Я хотел поговорить обстоятельно, но народу оставалось по-прежнему много, а один вопрос был важнее всех прочих: благословит ли отец Кирилл мое решение и мои планы. Я волновался – и оттого, что не знал, что ответит мне батюшка, и просто потому что впервые встретился с ним. Общение с самыми разными людьми было моим привычным занятием, рабочей повседневностью, но все профессиональные навыки в одно мгновение оказались забыты, и я чувствовал себя беспомощным и бестолковым ребенком – такая сумятица царила и в мыслях, и в душе.
И именно как с ребенком, которого нужно успокоить и поддержать, говорил со мной отец Кирилл. Выслушав мой вопрос, он благословил меня на смену моей деятельности и поддержал в намерении связать свою жизнь со служением Церкви. На тот момент это было главным, в чем я нуждался.

После меня к батюшке подошла моя мама. Я не знал, о чем они говорят, но в какой-то момент увидел, что отец Кирилл, сидевший чуть наклонившись, вдруг распрямился и радостно, по-детски рассмеялся.
Я не мог не спросить потом маму, что вызвало у батюшки такую реакцию. Оказалось, что она говорила ему о том, как переживает в связи с моим выбором, а точнее – с желанием всем сердцем монашества. В этот-то момент отец Кирилл и рассмеялся так неожиданно и так радостно и сказал:
– А ты вместе с ним иди!

Прошли годы после этой первой встречи, и по благословению Патриарха Московского и всея Руси Алексия игумен Лонгин совершил на Московском подворье Лавры постриг моей мамы в монашество с именем Евфросиния в честь преподобной Евфросинии Полоцкой – уже после того, как я был пострижен с наречением имени Нектарий в честь святителя Нектария, Эгинского чудотворца.

Игумен Нектарий (Морозов)

История моего церковного служения началась с того, что я стал сторожем при храме. Казалось бы, что тут «духовного»? Сиди себе, посматривай на приходящих, отвечай на телефонные звонки, ночью обходи территорию, а в зимнее время подкидывай уголь в кочегарку.

Тем не менее никогда в жизни я не читал так много духовной литературы и не молился так горячо и усердно, как в тот период. Я встречал самых необыкновенных людей, попадал в самые абсурдные ситуации, но только сейчас, уже будучи священником, я понимаю: Господь таким образом «готовил» меня к пастырскому служению.
Приходилось общаться и с наркоманами, и с алкоголиками. Обычно это были ночные посетители. Кого-то успокаивал сам, кому-то приходилось вызывать скорую или милицию. Днем меня одолевали посетители иного рода. Часто приходили люди не особо воцерковленные и начинали что-то требовать, иногда самое немыслимое. Одну из таких посетительниц я запомнил на всю жизнь.

«Деточка, у меня котик умер, я его отпеть хочу, как это сделать?» — вот что однажды спросила у меня милейшая бабушка, зашедшая в храм. На мой серьезный и полный богословского мудрствования ответ по поводу того, кого в Церкви можно отпевать, она мне не менее резонно ответила: «А для меня мой котик как человек был, и даже лучше некоторых из людей!» Ее решение отпеть пушистого друга не мог поколебать ни один мой аргумент. И тут на подмогу пришел отец Владимир, в то время штатный священник Троицкой церкви Красноярска.

Деловито выслушав бабушку, он вдруг выдал: «Да, конечно, сейчас отпоем. Как котика звали?» Все участники этой трагикомедии были шокированы: я не мог поверить, что батюшка собирается пойти против учения Святой Церкви и святых отцов, а глаза милой бабушки сияли от осознания своей победы.
Но следующая реплика отца Владимира расставила все по местам: «Да, кстати, котик Ваш крещеный? Он исповедовал православие?» Неожиданно!.. Оказалось, что нет. Когда стала понятна невыполнимость просьбы, бабушке пришлось уйти. Тем не менее во взгляде ее читалась невероятная решимость. Такой взгляд бывает у ребенка, который во что бы то ни стало решил выпросить у мамы новую игрушку в магазине.

Через неделю уже знакомая посетительница снова стояла на пороге храма. Не успел я и рта раскрыть, как она выпалила: «Я хочу покрестить котика!» На руках у нее был маленький пушистый комочек. На мою удачу, совсем недалеко был отец Владимир.

Узнав, в чем дело, он со свойственной ему невозмутимостью и деловитостью сказал: «Конечно, покрестим! — и снова момент торжества милой пожилой женщины. — Только надо, чтобы котик Символ веры выучил наизусть. Сможет?» Она огорченно вздохнула.

Не думайте, что мы хотели просто посмеяться над ней. С этих забавных диалогов началось наше общение, которое переросло в настоящую дружбу.

Бабушка оказалась добрейшим человеком. Каждый раз, когда наступало мое дежурство, она приходила в сторожку и приносила мне гостинцы. Мы пили чай и беседовали о жизни. Бывшая прима-балерина, когда-то любимица публики и похитительница мужских сердец — сейчас одинокий пожилой человек, который нуждался в общении. Выросшая в советское время, она мало что знала о православии. И вот постепенно эта женщина, когда-то так яростно желавшая отпеть кота, начала интересоваться церковной жизнью. Стала заходить в храм, подолгу стояла на службах, горячо молилась у иконы Божьей Матери.

Когда я стал священником, то первым человеком, который пришел ко мне на исповедь, была она, та самая «Маргоша», как она потом просила называть ее. Она же стала первым человеком, кого я отпел.

Иногда, закрыв на пару секунд глаза, я вновь вижу ее седые волосы, собранные в тугую прическу, негнущиеся, больные «профессионально поставленные» ноги и слышу ее голос: «Деточка, послушайте, что я вам скажу. Не живите молодостью, живите будущей старостью. Потому что нет ничего страшней ее, одинокой».
А на коленях мурлыкает ее кот. Тот самый, который не смог выучить Символ веры и так и остался — некрещеным.

Священник Дмитрий Харцыз

Говорить правду трудно и даже сложно. Приведу пример из своей жизни.

Я как-то решил один день не врать. Сказал себе: «С утра и до ночи я не буду врать». Это был ужасный день. Я с утра встаю, иду кушать. Во время обеда хозяйка поставила передо мной первое блюдо и вскоре спросила:

– Ну как супчик?

Я ответил:

– Не досолила.

Когда она принесла второе блюдо, спросила опять:

– Ну как, нравится?

Я сказал:

– У меня повышенная кислотность, а здесь, чувствую, есть то, что не надо бы мне: изжога будет.

Она говорит:

– Ладно, сам выбирай третье. Чай, компот, кефир?

Я говорю:

– Лучше кефир.

Она через минуту спрашивает:

– Кефир-то нормальный?

Я отвечаю:

– Немного прокис.

Хозяйка меня провожает, спрашивает:

– У тебя настроение плохое?

Я отвечаю:

– Просто ужасное.

– А что такое?

– Плохо спал, проблема со здоровьем, расстройство желудка…

Я уж не стал все рассказывать, пошел в храм на Ордынку. Хозяйка позвонила настоятелю храма отцу Борису Гузнякову (ныне покойному), сказала:

– С отцом Олегом что-то случилось, поговорите с ним.

Прихожу в храм, готовлюсь к службе. Отец настоятель заходит и спрашивает:

– Ну как дела? Как настроение?

Я говорю:

– Не очень хорошее.

Он спрашивает:

– А почему?

А он привык, что я всегда деликатно лгал: «Да все нормально, нет проблем». Я говорю:

– Спал плохо, расстройство желудка, накормили плохим супом; вот, решил не врать.

– Молебен сейчас будет, помолимся о твоем здравии. Люди придут, помолятся, ты радуйся, – говорит отец Борис. Я отвечаю, что радуюсь, но боюсь, как бы не пришел сектант Володя и не начал орать.

Когда я покидал храм, ко мне подошел собрат-священник отец Тимофей Гонтарь и спросил:

– Нет ли у тебя проблем? Может, надо деньгами помочь?

Я отвечаю:

– Надо, у меня мало денег.

Он спрашивает:

– Сколько дать?

Я говорю:

– Ну, рублей 50 (тогда это большая сумма была).

Приезжаю домой, а там уже собрались духовные чада.

– Батюшка, благословите! Мы группа поддержки, – говорят. – Вам угрожали по телефону?

– Кроме вас мне никто не звонит, – говорю.

– Мы вас не утомили своими звонками? – спрашивают.

– Ну, представьте себе: вы звоните в двенадцать, в час ночи… – отвечаю.

– Конечно, утомили.

Они смотрят на меня круглыми глазами…

Словом, ни разу не солгав, я с трудом дожил до конца дня. И утром решил, что молчание – золото. Лучше лишний раз промолчать. Так оно правильней будет.

Протоиерей Олег Стеняев

Этот рассказ я слышала от покойной Олимпиады Ивановны. Передавая его, она волновалась, а сын, о котором шла речь, сидел рядом с ней и утвердительно кивал головой, когда она обращалась к нему за подтверждением.

Вот что я от нее услышала:
- Ване было семь лет. Шустрый он был, понятливый и большой шалун. Жили мы в Москве, на Земляном валу, а Ванин крестный - наискосок от нас, в пятиэтажном доме.

Как-то вечером я послала Ванюшу к крестному - пригласить на чай. Перебежал Ваня дорогу, поднялся на третий этаж, а так как до звонка на двери достать не мог, то стал на лестничные перила и только хотел протянуть к звонку руку, как ноги соскользнули и он упал в пролет лестницы.

Старый швейцар, сидевший внизу, видел, как Ваня мешком упал на цементный пол. Старик хорошо знал нашу семью и поспешил к нам с криком:
- Ваш сынок убился!
Мы бросились к Ване, но, когда подбежали к дому, увидели, что он сам медленно идет нам навстречу.

- Ванечка, голубчик, ты жив? - схватила я его на руки. - Где у тебя болит?
- Нигде не болит. Просто я побежал к крестному и хотел позвонить, но упал вниз. Лежу на полу и не могу встать. Тут ко мне подошел старичок -тот, что у нас в спальне на картинке нарисован. Он меня поднял, поставил на ноги, да так крепко, и сказал: "Ну, хлопчик, стой хорошо, не падай". Я пошел, вот только никак не могу вспомнить, зачем вы меня к крестному посылали.

После этого Ванюша мой сутки спал крепко-крепко, а когда встал, был совершенно здоров.
В спальне же у меня висел большой образ преподобного Серафима Саровского

Одна пожилая инокиня из скита Серафимо-Дивеевского монастыря рассказала такой случай.

- Нет у нас транспорта, а зимой никто к нам не едет. Бывает, месяцами никакой попутки, все позаметает. Вот съели мы давно весь хлеб, едим одни сухарики, долго уже их едим.

Я и говорю батюшке (они все преподобного Серафима называют "батюшка" или "батюшка Серафим"): "Батюшка Серафим, хоть бы хлебушка нам прислал, а то уже девочкам наскучили сухарики" (а у них в скиту почти все - очень молодые девчонки).

Через пару часов въезжает к ним машина, полная хлеба, вылезает из нее известный им человек из Дивеева - и прямо к этой инокине:
- Принимай, матушка, хлеб. А сам волнуется, чуть руки не трясутся, и рассказывает:
- Еду я из Дивеева, везу хлеб в... (и называет другой скит). Вдруг голос: "Вези в... (называет их скит)". Я спрашиваю шофера: "Слышал ли что-нибудь?" Он говорит: "Нет".

Через некоторое время голос повторил то же, но более строго. Тот опять к водителю машины: "Как же так, я слышу, а ты нет?"

Прошло еще немного времени. Голос уже совсем строго на него прикрикнул, так что тот сразу развернул водителя, и вот они здесь.

Один парикмахер, подстригая клиента, разговорился с ним о Боге: — Если Бог существует, откуда столько больных людей? Откуда беспризорные дети и несправедливые войны? Если бы Он действительно существовал, не было бы ни страданий, ни боли. Трудно представить себе любящего Бога, который допускает всё это. Поэтому лично я не верю в его существование.

Тогда клиент сказал парикмахеру: — Знаете, что я скажу? Парикмахеров не существует.

— Как это так? — удивился парикмахер. — Один из них сейчас перед вами.

— Нет! — воскликнул клиент. — Их не существует, иначе не было бы столько заросших и небритых людей, как вон тот человек, который идёт по улице.

— Ну, мил человек, дело ж не в парикмахерах! Просто люди сами ко мне не приходят.

— В том-то и дело! — подтвердил клиент. — И я о том же: Бог есть. Просто люди не ищут Его и не приходят к Нему. Вот почему в мире так много боли и страданий.

Однажды ехал в карете барин, увидел крестьянина, сидящего на мостовой, который плакал и приговаривал: «Не как ты хочешь, а как Бог даст! И снова: Не как ты хочешь, а как Бог даст!»

Кучер прошипел: «Ишь, с утра как напился!», а барин велел остановить карету и позвал мужика, чтобы узнать, что случилось. Тот рассказал, что в деревне у него старый отец, и семеро детей. Все тифом больны. Продукты закончились, соседи обходят дом стороной, боясь заразиться, и последнее, что у них осталось – это лошадь.

Послал его отец в город продать лошадь и купить корову, чтобы с ней скоротать зиму и с голоду не помереть. Продал мужик лошадь, да корову так и не купил: деньги у него отобрали лихие люди. И теперь он сидел на дороге плакал и повторял, как молитву: «Не как ты хочешь, а как Бог даст! Не как ты хочешь, а как Бог даст!

Барин посадил мужика рядом в карету и велел кучеру ехать на рынок. Купил там двух лошадей, корову хорошую, дойную, телегу, нагрузил телегу продуктами с верхом. Привязал корову к телеге, отдал вожжи мужику и сказал, чтобы тот поскорей ехал домой к своей семье. Не поверил мужик своему счастью, а барин и говорит: «Не как ты хочешь, а как Бог даст!» Мужик перекрестился, восславил Бога и домой отправился.

А барин вернулся к себе домой. Ходит по комнатам, слова мужика ему так сердце запали, что он ходит и повторяет: «Не как ты хочешь, а как Бог даст! Не как ты хочешь, а как Бог даст!»

Вдруг выходит к нему личный цирюльник, который должен был его в этот день брить и стричь, бросился в ноги к барину и начал каяться: «Барин, прости! Барин не погуби! Откуда знаешь??? Это бес меня попутал! Христом Богом молю тебя, смилуйся!!!»

И как на духу рассказывает оторопевшему барину, что пришел к нему, чтобы ограбить его и зарезать. Видя богатство барина, давно он это черное дело задумал, а сегодня решил исполнить. Стоит с ножом за дверями и вдруг слышит, как барин говорит: «Не как ты хочешь, а как Бог даст!» тут напал страх на злодея и понял он, что неведомо как барин все прознал. Бросился тогда он ему в ноги каяться и молить о прощении.

Выслушал его барин, не стал вызывать полицию, а отпустил с миром. А потом сел за стол и задумался, что, если бы не мужик-горемыка, которого он встретил по дороге и слова его: «Не как хочу, как Бог даст!» – лежать бы ему уже мертвым с перерезанным горлом.

Оглянулся барин на свою жизнь. Как когда-то начинал свой путь простым мальчиком-продавцом в лавке, и дошел до хозяина большой торговли пушниной, нажил огромное богатство и стал «миллионщиком». И решил он все эти миллионы переписать на церкви да на бедных людей, а сам ушел в монастырь и принял там монашеский постриг. Многими послушаниями и молитвой достиг он высот духовных, да таких, что наделил его Господь даром прозорливости, чтобы многих спасти через него и многих обратить к вере. Тысячи людей стали приходить к нему и был он известен на всю Россию. И мы его знаем, почитаем и любим, потому что и после своей блаженной кончины он помогает всякому к нему с верой обратившемуся.

И зовут его – преподобный Серафим Вырицкий, который всей своей жизнью учил доверять святой воле Божией, в которой человеку милость и спасение.

Исповедь «иподьякона».
Два года назад меня пригласили поисповедовать и причастить старушку, которая готовилась умереть. Когда мы уже подходили к дому, где она жила, сопровождающие меня родственники как-то замялись и робко сказали:

— Батюшка, Вы знаете, она ведь у нас курит.

— Ну что ж,— ответил я,— это не такой уж большой грех.

Успокоившиеся родственники повели меня дальше, но через некоторое время снова остановились.

— Батюшка, она ведь у нас всю жизнь была безбожница, ругала Церковь, а попов на дух не переносила…

Это было уже более серьезное препятствие. Довольно часто недавно пришедшие к вере люди хотят во что бы то ни стало спасти всех своих близких. Делают они это чаще всего неумело, и своими уговорами, а иногда и запугиваниями напрочь отталкивают их от Церкви. Однако неофиты упорны, они умеют ждать, и когда неверующий родственник приходит в состояние, делающее невозможным никакое сопротивление, бегут за священником, уговаривая его пособоровать и причастить умирающего человека. Для таких случаев существует особая «глухая исповедь». Священник перечисляет грехи, надеясь на то, что человек, уже потерявший дар речи, еще слышит его, понимает, о чем идет речь и, может быть, кается в своем сердце. Глубина Божественного сострадания поистине бесконечна. Можно согласиться и на «глухую исповедь», но только в том случае, когда человек, которого предстоит исповедовать, все-таки является верующим и, когда был здоров, исповедовался неоднократно. А здесь безбожница, да еще и курит…

— Может быть, лучше вернуться,— сказал я,— не будет ведь никакой пользы от этого формального причащения… один грех…

— Нет, нет, батюшка,— заторопились родственники,— она сама просила привести священника и именно Вас, и вообще — она в здравом рассудке, и память сохранилась, вот возраст только далеко за восемьдесят. И, Вы знаете, в церковь она никогда не ходила, но всегда передавала записку за упокой, правда, с одним только именем. Так что, пожалуйста, пойдемте.

Пришли. Собравшаяся умирать бабушка оказалась известным в городе санитарным врачом. Окруженная несколькими столь же престарелыми родственницами, она восседала в кресле, обложенная со всех сторон подушками, и было видно, что только в таком положении она могла дышать и говорить. Комната, в которой мы находились, сияла умопомрачительной чистотой и поражала выдержанностью стиля. Настоящая декорация в стиле ретро к фильму вроде «Пяти вечеров» Никиты Михалкова. Мебель пятидесятых годов блестела как новая; настольная лампа с зеленым абажуром, покрытая кружевной салфеткой, соседствовала с первым советским телевизором «КВН», который вместе с линзой, казалось, не далее как вчера сошел с заводского конвейера.

Поздоровавшись, престарелая безбожница попросила меня прочесть молитвы из чинопоследования исповеди, немало удивив такой компетентностью в вопросе меня и всех, кто находился рядом. Я попросил оставить нас наедине, однако старушка пожелала исповедоваться прилюдно. Такой неправославный выверт мне зело не понравился, но я решил не противоречить умирающей, решив, что можно будет прервать разговор, если он зайдет не туда, куда надо. Откашлявшись, она начала:

— Я была иподиаконом у последнего Вольского епископа Георгия…

Эта новость поразила меня необыкновенно. В голове пронеслась мысль о преподобной Марине, которая выдавала себя за монаха Марина, о кавалер-девице Дуровой, про которую даже был снят фильм «Гусарская баллада»… Однако старушка, как бы прочитав мои мысли, продолжала:

— Не считайте меня безумной… Я все хорошо помню… Я действительно была иподьяконом у епископа Георгия (Садковского) в 1933–1936 годах, когда он служил в Вольске.

Бабушка оказалась в совершенно здравом рассудке. Более того, у нее была превосходная память. Она рассказала, что когда была двенадцатилетней девочкой, очень любила ходить в церковь. Во второй половине 30-х был единственный в Вольске православный храм, ранее принадлежавший старообрядцам беглопоповского согласия. Отнятый у них советской властью, он был передан православной общине после закрытия остальных городских церквей.

— Я ходила зимой в шапке-ушанке и была очень похожа на мальчика, тем более голова моя была стриженая,— рассказывала Екатерина Михайловна Иванцова,— прихожанки заставляли меня снимать шапку — говорили, ты же мальчик, тебе нельзя в церковь в шапке! Настоящих-то мальчиков в приходе не было. Но для того чтобы совершать службу архиерейским чином, необходимо было найти хотя бы четырех иподьяконов, которыми в старое время всегда были мальчики. А здесь были только два старика да монахиня из уже разоренного Владимирского монастыря. Так что четвертым иподьяконом Владыка назначил меня. Я заходила в алтарь, выносила свечу, стояла с посохом, помогала облачать архиерея. Владыка меня очень любил, старался угостить чем мог в эти голодные годы, всегда оставлял для меня большую просфору…. Прислуживать ему, быть в церкви для меня всегда было большой радостью.

Жила тогда Екатерина Михайловна в Нагибовке, ходила на службу через весь город. Вспомнила она, что Владыка страдал каким-то тяжелым заболеванием ног. Теперь понимает, что это, скорее всего, были трофические язвы. Он получил эту болезнь во время заключения, и с трудом стоял во время длинных богослужений. Ему сшили мягкие сапоги, которые иногда к концу всенощной пропитывались кровью.

— У Владыки Георгия были замечательные облачения, которые ему присылали монахини из Белева, где он раньше служил. Перед Троицей 1936 года я должна была принести к службе только что присланное зеленое облачение. Когда я с узелком уже подходила к храму, меня встретила плачущая монахиня. Она сказала мне, что службы не будет, потому что Владыка арестован.

Горе, обрушившееся на двенадцатилетнюю девочку, казалось непереносимым. Она плакала, не переставая, несколько дней. Залезала повыше на дерево перед зданием городского отдела НКВД, чтобы за забором в глубине двора видеть иногда выводимого из камеры Владыку. А потом его увезли в Саратов.

— От монахинь я знала, что детская молитва быстрее доходит к Богу. Я молилась как могла, молилась изо всех сил, ночью, днем… Наступили каникулы. И ничто не мешало мне молиться целыми днями. Я так молилась! Но через месяц в Вольск пришла весть, что Владыка Георгий расстрелян… И тогда,— старуха заплакала,— я потеряла веру. Я поняла, что Бога, Который не услышал или не захотел ответить на молитву ребенка, просто нет. И всю жизнь я прожила без веры. Пустота, которая образовалась в моей душе, стала не просто отрицанием существования Бога, она наполнилась обидой на этого несуществующего Бога, обидой на Церковь, на священнослужителей, которые из глупости или корысти обманывают людей. И когда в войну в Вольске вновь открыли церковь, я с отвращением проходила мимо ее открытых дверей, а если вдруг слышала отголосок церковного пения, то просто заболевала на несколько дней…

Господи, какая чудовищная ошибка, подумал я, какое заблуждение — ведь епископ Георгий дожил до 1948 года! Но старуха продолжала:

— Недавно я узнала, что моя молитва всё же дошла до Бога, и Владыка Георгий не был расстрелян. Если бы я это знала тогда… Я поехала бы за ним, туда, где он был в лагере, в ссылке… Я жила бы подле него, стирала бы его одежду, добывала бы еду… Моя жизнь была бы совсем другой. И это главный грех моей жизни, в котором я раскаиваюсь перед смертью. Простите, батюшка!..

Екатерина Михайловна умерла к вечеру. На третий день я отпевал ее, думая о том, как удивительно складываются людские судьбы, как милостив Господь, возвращающий к Себе не по своей воле заблудшие души.

Газета «Православная вера» № 18 (374), 2008 г.
Священник Михаил Воробьев

Прабабушка мужа, отметившая этой зимой свое 98-летие, рассказала, от чего так долго живет.

Родилась при царе Николае, в самом начале 1917 года, перенесла весь ужас послереволюционного времени, веры не знала, Бога не помнила, но сердце имела доброе и отзывчивое. Раз, в 1931 году, проходя с булкой только что купленного хлеба мимо жд станции, увидела эшелон со ссыльными монахами, коих тогда много погибло не только от мук, но и от жестокого голода в дальнем пути.

Далее ее текст:
- Иду я, значит, мимо, и вижу: серенькие, худенькие такие попики, меж щелей вагона смотрят, а глаза у них добрые-добрые, лет 14 мне тогда было, отчаянная, пожалела их, да и бросила весь хлеб по кусочкам в вагон. Кругом свист, топот поднялся, конвойный орет, матери сказать грозится, патруль вызвать, а я уж больно смышленая была, да на язык острая, и, не мешкая, ответила: - Дяденька, что кричишь-то, я ж во врагов народа камушками, камушками кидала.

Домой прибежала, сердце остановить не могу... Маме рассказала, а она, на следующий день, снова за хлебом отправила, со словами: - Не оскудеет рука дающего, помни, доченька. Долго они (монахи) мне в след махали, а один не побоялся крикнуть "До ста лет тебе дожить, милая!"

Вот и живу, мучаюсь, - закончила бабушка, так и не ставшая глубоко верующей, но пронесшая память о великих событиях сквозь года.

В канун старого тысяча девятьсот девяносто седьмого года мы целый день слушали большое гражданское дело. К вечеру все устали. Хотелось поскорее снять напряжение. А как его в ту пору снимали, объяснять излишне. Я спешил домой, поэтому выпив пару рюмок водки, вышел во двор и увидел, что там разыгралась метель.

На стоянке, запорошенный снегом, ожидал мой жигуленок.
Трезвым я бы не решился ехать в такую пургу. Но известно, что пьяному море по колено. Видимость была нулевая. Дороги замело. На перекрёстке я не заметил огни идущего впереди транспорта.

В итоге, мой автомобиль въехал в «Москвич- каблучок». Там находился один водитель. Слава Богу, до серьезных последствий не дошло.Тем не менее, ДТП оформили по всем правилам, нас возили на экспертизу, которая показала, что нахожусь я в лёгкой степени опьянения.

Утром пришлось принимать меры по заглаживанию вины. Сделал всё -как положено. Через три дня «Москвич» был восстановлен, потерпевшему выплачена компенсация.

Но главный урок был впереди. Глубокие душевные переживания не проходили. Сожаление о происшедшем не отпускало, чем бы не занимался. В ту пору я делал первые шаги по воцерковлению.
Посещал службы в храмах Москвы, читал духовную литературу. Стал прибегать к церковным таинствам.
Духовника не имел. Слушал советы священников или более опытных прихожан.

В воскресение твердо решил пойти на исповедь. Появилось желание посетить именно Донской монастырь.
К сожалению, проспал, а планировал на раннюю Литургию. Поначалу расстроился и думал отложить поход. Но, повинуясь настойчивому внутреннему призыву, собрался, глотнул чаю и бегом на остановку трамвая.

Незримая борьба захватило моё существо. С одной стороны раздавался шепот:
-Куда тебя несет? всё напрасно, не успеешь.
Но другой голос твердил:
-Вперед, ничего не потеряно.
В таком состоянии вошел в Большой собор Донского монастыря, где ранее уже бывал. Справа и слева исповедовали иеромонахи. К ним стояли в очереди верующие.

В самом дальнем углу увидел толпу. Она напоминала пчелиный рой. Не очередь, а группа людей, плотно облепившая кого-то.
Сердце учащенно забилось. Внутренний голос повторял:
— Не бойся, всё будет хорошо.
Подойдя ближе, понял, что народ пытается пробиться к маленькому старичку, сидящему на стульчике. Он кого-то исповедовал. У меня пронеслось в голове:
— Да тут, полсотни человек, ничего не выйдет.
Кто то запричитал:
— Ой, батюшка закончил исповедь. Уже начали причащать.

В этот момент встал с колен исповедующийся, за ним поднялся старец.
Неожиданно громким, звонким голосом он объявил :
— Простите меня братья и сестры, на сегодня всё.
Люди сокрушались, что не смогли донести свои печали до старца.
Но никто не расходился, а просто смотрел на монаха как на живую икону. Многие плакали. И вдруг, он говорит :
— Дайте дорогу молодцу, который стоит позади всех, пусть подойдёт ко мне.

Народ расступился и оглянулся. Старец указал на меня, а затем, улыбнувшись, рукой пригласил к себе. Не понимая происходящего, я, словно ватный, пошёл. Неведомая сила вела меня вперед. Дальше было как во сне. Помню, что ноги подкосились, я оказался на коленях, лицом к лицу со старцем, уже сидевшим на стульчике.

Я не мог ничего говорить, слёзы ручьём потекли из глаз.
Тем временем он, ласково гладя меня по голове, САМ ПРОИЗНЁС:
— Ну что, понял, как пьяным за рулём ездить. До какого греха можно дойти?
Я был поражен. Что то промычал, вроде :
— Понял батюшка — и снова заревел.
— Ну, успокойся, Господь наш милостив, и если видит, что душа кается, прощает её. А тебе, блюсти себя нужно особо. Пример подавать. Правильно, что решил прийти сюда.
Я немного успокоился. А, батюшка накрыл меня епитрахилью и прочёл молитву. Затем, взглянул строго и спросил:
— Ты всё понял?
Я твёрдо ответил:
– Да, понял.
Он улыбнулся, а меня охватило небывалое состояние. Ласковый голос батюшки, добрый взгляд, улыбка, оказывали сильнейшее воздействие на душу. Подобного не доводилось испытывать раньше. Что-то далекое, детское было схоже с ним. Казалось, скажи мне:

— Сергий, умри у ног старца- И я бы с радостью умер.
Мы поднялись, я поцеловал крест и Евангелие. Он, благословляя меня, шепнул:
— Ступай к Чаше и причастись.
— Отче, я не готовился, не постился.
— Ничего. Если я допускаю, значит можно.
Тебе нужно причаститься сейчас. Иди, не смущайся. С Богом.
Он осенил меня крестным знамением.

Уходя, я ловил светлые взгляды людей, которые по-прежнему не отходили от старца. Невозможно описать состояние, с каким я возвращался. Радость переполняла сердце. Тусклые краски города сменились на светлые, праздничные. На трамвае не поехал. Рванул пешком. Ноги сами несли. Пролетел семь километров, не ощутив усталости.

То была первая встреча с человеком святой жизни. Её было достаточно для укрепления веры.
Я уже не просто верил, я знал, что Церковь наша обладает истинным учением о спасении. Потому что в лоне её находятся подвижники, которым открываются тайны душ человеческих.

К сожалению, мне больше не довелось общаться с дивным батюшкой. Лишь спустя много лет я узнал, что это был известный московский старец, насельник Донского монастыря — архимандрит Даниил (Сарычев). Он погребен в некрополе этой обители.
Духовные чада отца Даниила и поныне стекаются к нему на могилку. Здесь они молитвенно продолжают общение с ним, делясь невзгодами и получая утешение. К ним теперь присоединяюсь и я.

Отче Данииле, моли Бога о нас!

Автор:Сергий Мартусов