Я не уверен, что я буду актером, или режиссером, или музыкантом.

Обалденное какое-то интервью. Вообще людей, чье творчество мне нравится (да и не только мне), отличает запредельная честность.

Каждый раз себе об этом напоминаю.
Каждый единый раз — если и собрал пирамидку из слов дом-семья-работа, это не значит, что наступило время стагнации и покоя. Покой, он в движении. А стагнация нам и не снится.

Да и пирамидок нынче не выдают, всё с каким-то конструктором возишься.

Вчера в ночи смотрела биографию Маска. Возможно, вы не знали, но: он работал на ферме, не доучился в университете (да так, что его имени в списках выпускников долгое время не было — как и выданного диплома), решил заниматься Интернетом и отправил резюме лидеру рынка (ему отказали), поступил в Стэнфорд, чтобы не иметь проблем с рабочей визой и начать работать как иностранцу — и опять бросил учёбу. Сейчас он пытается купить тот самый Стэнфорд.

А еще его первенец умер. И никаких хобби, кроме как видеоигры, у него нет (по словам Граймс, после покупки Твиттера он играл до 5 утра).

Не то чтобы надо близко знакомиться с его жизнью: но это и называется честность. Честность широко смотреть на вещи, а не пропускать в представление о других только новости об их успехах.
Даже самых-самых.

Я тоже скучаю по такому театру.
Мне повезло: я видела и «Бунтарей», и «Игроков».

На последних меня позвали друзья — говорят, погнали, наши делают, тебе понравится — и я еще фыркнула так немного, мол, что за театральная площадка странная и не знаю там никого. Сейчас знаю.

Наши отношения с театром прошли от горячей страсти до профессионального знакомства и трансфера. Когда меня спрашивают: а что посмотреть? у меня начинаются вьетнамские флэшбэки.

История началась в 2013 году, когда я поняла, что не хочу всю жизнь делать только рекламу — хочу заниматься театром и кино.

Точнее тогда компас тяготел скорее к театру: в мою жизнь вошли фамилии Каменьковича, Кудряшова, Брусникина. Райхельгауза, Серебренникова, Диденко. Додина, Курочкина, Фильштинского.

Это самая крутая, чистая, ясная и яростная любовь. Её можно описывать только кислотными цитатами из Бегбедера (спасибо рекламе за это). Я пошла на подготовительные курсы в Щепку — зимой, были январские праздники, повсюду в переулке чернели заплаты снега — и умирала от счастья в ледяных аудиториях с видом (сверху, с шапкой сугроба на голове) на памятник во дворе, разогреваясь от кувырков и пощёчин сценбоя, сидя на лекциях об истории драмы.

Говорят, любовь живет три года: врут.

Та любовь вытекла из одного сосуда и полилась во все стороны, наполняя всё, что попадалось по пути.

Мне страшно вспоминать про пул спектаклей, которые я тогда видела: настолько это кайф. И совсем не потому что детские глаза неискушенные или слаще редьки ничего не пробовала: с тех пор я смотрела спекты сотнями, и очень редко когда теперь вздрагиваю.

Просто это невероятное ощущение — когда ты смотришь на ровесников. И оцениваешь, осознавая уже тогда, потенциал и заряд.

Не удивлюсь, если весь мой круг общения на долгие годы будет проистекать из одного и того же истока (почему я в 2010-х не могла смотреть какие-то венчурные конференции в Долине, спрашивается).

Но не только мой. Кто-то из тех ребят канул в лету или притаился. Но некоторые заметные на старте уже вышли в хай-лигу.

Как напоминание законов физики: времени нет, все происходит одномоментно. Я помню этого человека в студенческом спектакле — и вижу в эфире. Вот мальчик, с которым мы смеялась на тему смены профессии — а теперь каждая вторая роль его. А вот, а вот.

Самая из историй, про которую я могу написать (остальные не могу, под них только жечь мемуары на долларовых банкнотах): с одним из приятелей я познакомилась тоже благодаря спектаклю, он прямо во время выхода на сцену поймал мой взгляд и замер — да так, что на меня оборачивались, перегибаюсь, зрители нашего ряда. И когда несколько месяцев спустя я спустилась в «Камчатку», взял за руку и повел со всеми знакомить.

И это не было романом — знаю его семью, близких. Просто такая гравитация, что собираешь своих.

Это были сообщающиеся сосуды: без разделения на тех, кто играет, и тех, кто смотрит. Помрачение без плана, карты и цели: просто ныряешь в среду, которая тебе очень нравится. Впитываешь. Кайфуешь.
Как будто вырулит.

И куда-то ведь вырулила.

Среда становится глубже, водит и петляет, как хохочущая русалка, хороводами, и не отпускает. Это как инстинкт, который заставляет прижиматься ближе к тому, что тянет, нравится. Наверное, так выглядит любовь: неосознанное притяжение и движение. Желание трогать, вечно трогать рукой.

Я очень хочу, чтобы хотя бы толика той ярости, которую я видела, как я её чувствовала и до сих пор ощущаю, вылилась на киноэкран — потому что это будет совсем другое российское кино, не такое, к которому все привыкли.

А будет сгусток живой энергии, катарсис, молодость и анархия.

Люди должны нравиться, вызывать желание потискать или на худой конец интересовать с точки зрения экспоната. Самый верный вывод, которого я пытаюсь придерживаться: работать с людьми, а не командами.

То есть даже если проект вау. Очень хороший потенциал. Все вокруг милые и корректные — но тебе не нравящиеся люди — это нет.

Такой вот пример, когда рациональное может не сработать, а интуиция — уберечь от проблем.

У меня на этаже в лифте застрял Искандер. Как я узнала, что это Искандер? Он стучал и был явно недоволен раскладом. Говорит, а как выйти? И я призадумалась. Маршрут простраивается. Кнопки жали? Он, понимая, что у него нет альтернатив, обреченно отвечал на вопросы. Ну в самом деле, что он, не догадался бы сам?

Ну тут мы, конечно, позвонили в диспетчерскую. Чтобы узнать её номер, мне пришлось вызвать другой лифт — и списать номер с бумажки объявления. Добрые люди дали номер, но не подумали, что в лифте плохая связь.

Я звоню диспетчеру и говорю: лифт застрял. А она мне: он и не должен работать, вот у меня тут всё записано. Я говорю: там человек в лифте! Она: что же вы говорите, что лифт застрял? Это человек в лифте застрял. Дельное уточнение. Еще она говорит: вас плохо слышно! А я ей: придется потерпеть!

Ну а дальше я передаю эту успокоительную информацию Искандеру (всего-то полчаса, за вами выехали), а он тогда не был Искандером — просто мужик в лифте — и он мне: а можете позвонить? И вот сюда еще? Говорю, от кого звонок? Скажите, от мужа, вворачивает Искандер. Но я не привыкла врать даже в чрезвычайной ситуации, поэтому пресекла попытки наделить меня воображаемым мужем — говорю, как вас зовут? Ну вот то-то. Значит, чей-то муж Искандер, так и запишем.

Иду в противоположную сторону по площадке через пять минут — опять стук. Спрашиваю, Искандер, это вы? Самый нелепый вопрос в этой ситуации — не бабайка же. Искандер не теряет надежды на общение с внешним миром, всем бы такое упорство. Но я строго сказала: не волнуйтесь! Надо дождаться.

Сама думаю: Насть, ну ты просто гуру советов. Но все же советую: телефон аварийки надо иметь. Не имеете — ходите пешком.

Я так теперь без шуток хожу. Сначала думала: это полезно! тренирую сердечно-сосудистую! Но кому мы врем: я просто боюсь диспетчеров.

Ох уж эти четверги.
Сижу в караоке с Димой Якуниным.

Вот вы смеетесь, а в прошлый раз в караоке я была с Юрасовым — это продюсер «Квартирников у Маргулиса».
И он мне говорит: Настя, не пой, это не твое.

Я вчера его вижу, говорю: Саша, я вокал прокачала!

А он мне: да? ну верю-верю, это профорган. от меня тут Пересильд воет, концертную программу репетируем — мне не нравится.

Думаю, ну ладно — вдвоем с Пересильд быть замоченными не так обидно.

Но в караоке почему-то не поехал.