Морган, мать-одиночка с тремя детьми, работает уборщицей в полицейском участке. Однажды она становится свидетельницей преступления. Ее исключительный ум позволяет ей быстро упорядочивать разные факты, и это не остается незамеченным — женщину приглашают в качестве консультанта для работы над расследованием.

Жербунов постучал пальцем по своей чашке.
— Нет, Жербунов, — сказал я твердо, — работать не сможешь.
Во взгляде Жербунова мелькнуло что-то похожее на обиду.
— Да ты что? — прошептал он. — Не доверяешь? Да я… Я за революцию жизнь отдам!
— Знаю, товарищ, – сказал я, — но кокаин потом. Вперед.

Матросы встали и пошли к сцене. Они ступали разлаписто и крепко, словно под ногами у них был не паркет, а кренящаяся палуба попавшего в шторм броненосца; в этот момент я испытывал к ним почти симпатию. Поднявшись по боковой лесенке, они исчезли за кулисами. Я опрокинул в рот остатки ханжи с кокаином, встал и пошел к столику, за которым сидели Толстой и Брюсов. На меня смотрели. Господа и товарищи, думал я, медленно шагая по странно раздвинувшемуся залу, сегодня я тоже имел честь перешагнуть через свою старуху, но вы не задушите меня ее выдуманными ладонями. О, черт бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека! И черт бы взял русского человека, который только ее и видит вокруг!

— Добрый вечер, Валерий Яковлевич. Отдыхаете?
Брюсов вздрогнул и несколько секунд глядел на меня, явно не узнавая.
Потом на его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка.
— Петя? — спросил он. — Это вы? Сердечно рад вас видеть. Присядьте к нам на минуту.

Я сел за столик и сдержанно поздоровался с Толстым — мы часто виделись в редакции "Аполлона", но знакомы были плохо. Толстой был сильно пьян.
— Как вы? — спросил Брюсов. — Что-нибудь новое написали?
— Не до этого сейчас, Валерий Яковлевич, — сказал я.