Позволю себе зайти в соседский огород и дать несколько комментариев относительно материалов Владимира Козлова и неотрадиционализма. Как правило, я стараюсь не писать о современной поэзии, если только это не уважаемые столпы моего повседневного (и того, что его фундирует) мышления и мироощущения — таковы, например, поэзия Аркадия Драгомощенко, либо какая-нибудь новая книга Александра Бренера — и ещё мириады почтенных авторов, о которых пойдёт речь при ином удобном случае.

Всю историю дискуссии пересказывать не буду, только крайнюю сводку: Владимир Козлов выпустил 23-й номер журнала о поэзии «Prosodia», который открывался колонкой «18 тезисов о неотрадиционализме в русской поэзии», а спустя какое-то время — написал даже полноценный манифест неотрадиционализма. В этом тексте неотрадиционализм определяется как особый тип художественного сознания в русской поэзии, который противопоставляет себя бездумному повторению классики, так и отрицающему преемственность авангарду. Поэт-неотрадиционалист осознанно и открыто вступает в диалог с мировой культурой, используя ритмы, жанры и сюжеты в качестве материала для новаторского высказывания от лица самой литературы (это не шутка, почитайте оригинальный текст).

Хотелось бы сказать, что после всего этого началось гейзерообразное бурление нечистот; но нет — все вели себя довольно сдержанно... Пока Михаил Павловец не опубликовал короткий и, будем откровенны, довольно правдивый текст о манифесте Козлова. И вот сейчас г-н Козлов решил ответить на тезисы Павловца.

Вы меня простите, дорогие подписчики, но это совершенно комично. Вот Козлов в первом же абзаце пишет: «Исследователь авангарда Михаил Павловец с высоты пьедестала...»; затем добавляет: «Оцените красоты чванливого стиля». Весь ответ исполнен в интонации пренебрежительной иронии, мол, автора антологии о неотрадиционализме обвиняют в дилетантизме, путанице с типами художественного сознания и неспособностью предложить верифицированных критериев «неотрадиционализма». Последнее, кстати, правда: ни одного примера «того самого», исходного, кристаллизованного и незамутнённого неотрадиционализма мы так и не увидели. Есть, конечно, опрос молодых авторов о традиции, но я не представляю, как его можно читать, не испытывая при этом испанского стыда.

Зато увидели следующее: Козлов обвиняет Павловца в попытке удержать монополию на определение «настоящей» современной поэзии, — напомню, что это сентенция автора, который в своём исходном документе претендует на позицию говорения от лица самой литературы — прямая попытка приватизации художественного дискурса. Психотип осаждённой крепости. Не совсем понимаю, как во всём вот этом можно усмотреть хоть что-то, кроме ресентиментарной попытки продуцирования типичных властных нарративов внутрь литературного процесса, чтобы иметь свою нишу, влияние, представительство в учебниках по истории литературы, либо академических апологетов в n-ом количестве герметичных филологических факультетов. Об одном лишь сожалею: что Андрей Левкин не дожил до сих дней — вот чей текст о нынешних события я бы почитал с превеликим удовольствием.

#хроника_отсутствия

Если у кого-то плохо работает (или полностью не функционирует) telegram, поставьте на компьютер вот этот exe-файл. Ещё прикреплю небольшую инструкцию, если возникнут проблемы при установке.

Блокировки не поддерживаю, переходить в ВК не буду: пишу только здесь, либо (но реже) в фейсбуке. Всех с Пасхой, православные!

Конечно, рекорды — не самоцель. Всё дело в стремлении оказаться там, где никто до тебя не был, довести поиск до экстремума и крайней точки, ведь само рождение Петербурга было подобной точкой. Театральный элемент здесь неизбежен, но играют абсолютно всерьёз, живя и умирая на сцене, даже когда зрители разошлись. Сцена нигде не заканчивается. Гармония и хаос, меланхолия и эксцентрика, мистерия и балаган, классицизм и авангард, рай и ад — именно в силу радикальной мотивации — докаляются до предела и, в сущности, перестают различаться, переплавляясь друг в друга. Сама традиция трактуется неканонично — как изначально противоречивая, незавершённая и поэтому требующая продолжения, вечно актуальная.

Проснувшись утром от беспокойного сна, прочитал увлекательный диалог Михаила Гудкова со Станиславом об антологии, о которой было неоднократно упомянуто много выше. Оставим несколько в стороне содержание разговора, хочется акцентировать взгляд на цитате выше: именно с таким целеполаганием и настроением пишу уже не первый месяц новую повесть; её, видимо, придётся расчленить и размножить разными приписками по толстым журналам, — что, в общем-то, не изменит в ней некоторой новаторской оптики и предметности, не характерной и почти не раскрываемой в русскоязычной литературе.

Дорогие читатели! Издательство оказалось в сложной финансовой ситуации. Такое бывает, и мы, разумеется, выкарабкаемся. Но нам нужна ваша помощь – прежде всего информационная. Прошлым летом ваши репосты помогли нам выжить. Распродажа для такого маленького издательства, как Jaromír Hladík press, это всегда отложенные убытки, но она помогает удержать равновесие, когда становится совсем хреново. Если, конечно, о ней узнаёт много хороших людей.
Ссылка на сайт:
https://jaromirhladik.com
Репосты очень важны. Спасибо!

Портрет Виктора Сосноры

Художник: Елена Казарина
12.10.1999

Мне только что сообщили, что ушёл из жизни близкий друг — поэт и композитор Павел Мамушкин. Остальные подробности будут позже.

Сегодня, 04 мая 2026 года (понедельник) трагически погиб на 38 году жизни наш большой друг, подлинный поэт и музыкант, петербургский хранитель истины Паша Мамушкин!

Мир вовеки!

P.S. Нам будет тебя не хватать!

Ссылка на подборку.

Вчера умер поэт и композитор Павел Мамушкин.

С ним меня познакомил в 22-м году писатель Антон Заньковский, тогда темы, которые столь яро будоражили Павла, только начинали меня интриговать. В тот февральский день мы долго бродили вдоль Набережной Карповки, говорили о Моцарте, обсуждали «Бесплодную землю» Элиота, потом выяснили адреса друг друга.

В ту пору я был частым посетителем его купчинской квартиры; Паша жил в состоянии неумолимого праздника, который лишь пытается стать ярче самого себя. Он обладал чувством прямого, но трагического авантюризма: исполнить каждую ноту так, чтобы всё говорило и дышало смертью, пойти на совершенно безумный поступок с полным осознанием краха. Однажды, прогуливаясь вдоль Пряжки, мы с Павлом сняли дорожный знак со своего постамента — и знак довольно быстро оказался в воде. После — Павел долго отшучивался о нелёгкой судьбе водолазов-кладоискателей.

В нём странно сочетались два измерения: ультра-телесно-ориентированный гедонизм и беспрецедентная вера во Христа. Иногда казалось, что религиозный опыт Павел усвоил где-то на уровне моторики и костного мозга — Христос поселился в его жилах, придавал движение суставам и разливал кровь по телу. Он мог говорить о Христе в любом состоянии — с одинаковой интонацией знания и чувства собственности.

Мы общались много, иногда слишком много, бесконечно много. Но теперь это время мне представляется бесконечно малым — такая вот, так сказать, апория.

Пашиных стихов публика не знает — это вполне закономерно, он не любил суеты печатных изданий, поэтических подборок и прочего. Вопросы, которые его занимали, напрямую связаны с воплощёнными идеями о самозабвенности — для него это имело предельное значение. Все свои тексты он писал либо мгновенно, либо оставлял от них лишь обрывки в виде клочков бумаг, которые всегда были разбросаны по его квартире. Человек прямого литературного производства — с чудовищно перегруженной символической метрикой на единицу биографии.

Как-то раз мы бродили по Волковскому кладбищу — хотели найти могилу Галины Ивановы Уствольской. Но могила не находилась. Мы продолжали поиски ещё несколько часов, пока Павлу не пришла в голову симпатичная мысль: позвонить его великой учительнице — Настасье Хрущёвой — и уточнить все детали. Выслушав нашу просьбу, но не уточнив географического положения, Настасья сухо ответила «Идите налево» — и бросила трубку. Сделав в нужную сторону примерно 20-30 шагов, могила Галины Ивановны была найдена.

Таким, наверное, я и запомню Павла — склочным воплощение тайны Петербурга, его неумолимой противоречивости; и напряжённой цепочкой случайностей, которые так долго его преследовали в этом городе.

*

Груша у метро зацвела, а ты, Паша, умер. 
И больше не будешь писать никакую музыку. 
«только бедные маленькие кроты будут / стукаться
головами о твоё жилище». Будут лягушки
надувать пузыри звука, будут дразниться
мокрые языки ночных агав у ночного театра.
И пока я иду в сторону скульптуры из песчаника,
вырастающей из скалы, похожей одновременно
на сфинкса и героиню Врубеля, с торжественным
каменным чубчиком, отделенной от дороги каскадным
фонтаном в виде упорядоченных петербургских болот,
помещенных в прямоугольные ячейки, заполненные
ряской, под мелким дождем неслышно семенит,
то опережая, то отставая, с грустным
силуэтом, как небольшой путеводный друг,
светится душа ничьей собаки. 

Сегодня хоронили Павла Мамушкина.

Обсудили со Станиславом бесформенность, Левкина, прозу и её историю, его ранние тексты и антологию «За чертой горизонта».

«Земля романов ускользает за горизонт, оставляет без почвы, изобретать роман приходится заново, хотя все изобретения давно испытаны, и заново обживать его, как необитаемый остров».

Интервью со Станиславом Снытко — прозаиком, составителем антологии «За чертой горизонта».

https://gorky.media/context/bez-nulya-ne-budet-nichego-novogo

Меня тут посетила хандра, но я, простите за пошлость, совершенно разучился закрывать перед ней дверь. Ещё вспомнил вот это стихотворение, поделюсь им с вами.