степени боли в литературе:

4️⃣ бывшая репостит сетевых автор_ков в духе "какой закат, мессир, какой закат";
3️⃣ действующая жена не одобряет твоих текстов;
2️⃣ жене понравился кто-то, кто тоже не одобряет твоих текстов;
1️⃣ борис кутенков не включил в обзор тысячи лучших стихотворений первой половины недели.

вчерашний вечер оказался бессовестно щедр на моменты, после которых хочется побегать или подраться — это я так реагирую на внезапные сочувствия (одно — самое внезапное); в целом начинаю понимать, зачем вы это все в своих москвах устраиваете конечно. оказалось, что мне это тоже помогает жить; ну ничего себе.

p.s. кажется, у меня есть дурацкая привычка всех как-то трогать: вроде как можно подвязать ее к евангельскому методу вложения перстов ради уверования, но я прошу прощения в любом случае 👐

оказалось что николай звягинцев украл все мои рифмы когда я еще учился в начальной школе 😕

летом, как никогда казавшимся странно последним
(потому что пятое? потому что сорок второе?)
бледный художник из дома художников, сам
сдавший семью врагу, всё ненужное теперь время

посвящал давно отложенным книгам и вот
поражался, едва ли не вынужденный озираться,
что в абсолютно любой из них, хоть в дон-кихоте, хоть
в доме на набережной рассказывается о нём

в необъяснимых подробностях, о которых
он и сам порой думать забыл – и всё же, опять же;
ошалев, он оставил прежние списки, но поздно:
лето знай себе развивалось, и всё, что только

помещалось в его растущем пространстве, любая
ящерица в перебитом лесу, любая
двухколесная хуета мчащаяся навстречу, все
догоревшие на склада́х упаковки предназначались

лично ему, как и со всей господдержкой
снятые кинофильмы, весь русский рэп: как-то так
мир сумел потрясающе без него состояться
и не ждёт никаких вложений, только бы он

не отстранял своих глаз и пальцев, иначе
для кого оно пишется, затлевает и дрогнет,
разлетается на обугленные лоскуты,
собирается снова почти мурчащим клубком

московские духоловы сообщают кст, что поименованные стаканчики из-под кофе нельзя сбрасывать в общественную урну и тем более оставлять на деталях фасадов исторических зданий, т.к. цыгане (настоящие, а не те, которые обещают научить вас писать стихи) наложат проклятие. лучше всего относить такое в непопираемое место в малом харитоньевском переулке ну или хотя бы как-то замазать/соскоблить имя перед сбросом, нетрудно же совсем, давайте к таким вещам все-таки ответственно подходить

пока поуехавшие уныло снуют по дегенеративным выставкам милана и вены, в д. караваево богородского уезда как нехуй делать раскрыли фреску XVI века

переслушивая какие-то пластинки 2017, 2018, 2019 годов под доносящиеся из павловского посада взрывы ловлю себя на малодушном были же годы, когда можно было жить без вот этого всего; забавным образом совпадаю в этом со своей хтонической бабушкой по материнской линии (1927-2003), утверждавшей что более-менее нормально жить стали ровно перед великой отечественной.

семья это когда 800граммовую пачку пельменей вываливаешь в кипяток целиком

в 21:17 красивая опоздавшая женщина на ст мцд курская обреченно стучала по обшивке уже захлопнувшегося но ещё не тронувшегося владимирского экспресса, бесполезно; и потом шла вдоль платформы и людей с таким погасшим лицом, что с этим надо было что-то поделать, но ничего поделать было нельзя.

с тех пор, как я мотаюсь в мск только ради неких сомнительных развлечений, от меня более-менее отступил весь комплекс неуютных ощущений, связанных с пригородными поездами, в которых прошла заметная часть моей, лол, молодости; и вместе с тем примеряя на себя разные нелепые смерти я как-то больше всего совпадаю с человеком из подольска, который в 2016 г. оказавшись перед захлопнувшейся электричкой с досады разбил кулаком окно в тамбуре и так разодрался, что истек кровью до приезда скорой. вероятно, из этой истории выросла моя главная воспитательная присказка последних лет: всегда можно сделать всё ещё хуже. впрочем сам я, кажется, нередко пользуюсь этой формулой в сугубо разрешительной трактовке: раз можно, то почему бы не.

здесь он жил и дёргался как кёртис,
и маршрутным удирающим такси
с остановок вслед кричал: ещё ускорьтесь,
сам пешком до дома через полруси
чапал, но в трамвайном сбитом парке
мог раскинуться во весь центральный неф,
рваться и сползать оцепенев,
и о лучшем не мечтать подарке.

ото всех травимый, замышлял же
на комиссии проситься в химвойска,
чтоб потом в лиловом камуфляже
порешать с районом в полсвистка,
впрочем был отогнан. что же, надлежало
самопально всё изобрести
и в конце рассчитанное жало
в городской водопровод ввести.

годы опытов и наблюдений
за полузабывшими его
шли скользя, и только беспредельней
приуготовлялось торжество,
но судьбы издёвкою голимой
тех же именно, кого старался для,
повели рукой неумолимой
в штурмовые южные поля.

в ужасе за свой никчёмный промах
он следил за списками потерь,
тряской вдов на траурных приёмах
и пустыми лицами детей,
в целом отличавшихся едва ли
от него же в возрасте, когда
их отцы его впервые приковали
скотчем к огражденью у пруда.

приходя к их школам и своими
корчами страша и веселя,
он свыкался всё неоспоримей,
что теперь они его семья
на пути к расплаву всякой плоти,
на земной налипнувшей коре,
в самой окончательной заботе
и не выбирающем добре.

че все поуехали-то