после чтения сегодня человек, которого я не знаю, принёс на подпись ТРИ моих книжки, разных! я был очень взволнованный и взмокший и только вот теперь понял, как это велико (а откуда у меня столько книг, по-прежнему не понимаю).

из валентина распутина
 
проверенное место на земле,
в которое смотреть, и то не вспомнишь,
с каких платформ, как сладить при нуле:
 
сам проклянёшь, но часть свою исполнишь
по имени, пока не прогорят
все игры сборной, схватки и бесчинства
в чужих ненужных городах подряд,
и ничего на свете не случится.
 
когда бы нас приговорили здесь
к какому-то концу на самом деле,
и то не знали бы, с чего начать –
где выскрести, куда ещё нищать,
и только бы старательно глядели
сквозь мелкую угашенную взвесь.
сочтись же, верность, тоже на бог весть
каких немногих пальцах, как бы спица,
об нас сработавшая остриё,
не видя никогда, как долго длится
твой чистый день, блистание твоё.

когда грустно, помогает купить еды

ну или бензина залить https://www.youtube.com/watch?v=4615uSXbXF8

в целом в городе сегодня ситуация гораздо оживленнее чем 24.02

да за што ебать

стихи для о. а.

ангел фестов неотпизженных и ладно,
но и сколько можно было, вдуматься пора,
даже в северные кирхи за бесплатно
на органные сочиться вечера,
помавая тем что привозил
в краснодар бет гиббонс, звал остаться,
торговал транслитом после танцев,
всех предупреждал, иным грозил

у московского растерянного лета
оправданий нет давно, и тем глупей
на еще одну секретную ступень
оползает продолженье это:
нас ведь вычислили, но тогда по чьей
недомолвке в основном законе
мы сидим в одной прохладной коме
там же где и дети палачей?

не от неспособности ли нашей
к явному веселью даже в те
годы кубков уефа и русских маршей
все к такой придвинулось черте,
где подходит обменяться именами
с призраками на краю стола,
с музыкой которая над нами
только издевалась как могла?

у нее глаза кубанской цапли,
темный след на маленькой спине,
крест шотландский, скобочки как сабли,
выходки с безумьем наравне
то на пальцах запросто растает,
к впадинам примкнет необжитым,
всех проводит и к другим пристанет,
ничего про нас не скажет им

а да: кто изящный, приходите послушать это самое; с бархатом ситуация настораживающая, но я постараюсь особо не натоптать.

степени боли в литературе:

4️⃣ бывшая репостит сетевых автор_ков в духе "какой закат, мессир, какой закат";
3️⃣ действующая жена не одобряет твоих текстов;
2️⃣ жене понравился кто-то, кто тоже не одобряет твоих текстов;
1️⃣ борис кутенков не включил в обзор тысячи лучших стихотворений первой половины недели.

вчерашний вечер оказался бессовестно щедр на моменты, после которых хочется побегать или подраться — это я так реагирую на внезапные сочувствия (одно — самое внезапное); в целом начинаю понимать, зачем вы это все в своих москвах устраиваете конечно. оказалось, что мне это тоже помогает жить; ну ничего себе.

p.s. кажется, у меня есть дурацкая привычка всех как-то трогать: вроде как можно подвязать ее к евангельскому методу вложения перстов ради уверования, но я прошу прощения в любом случае 👐

оказалось что николай звягинцев украл все мои рифмы когда я еще учился в начальной школе 😕

летом, как никогда казавшимся странно последним
(потому что пятое? потому что сорок второе?)
бледный художник из дома художников, сам
сдавший семью врагу, всё ненужное теперь время

посвящал давно отложенным книгам и вот
поражался, едва ли не вынужденный озираться,
что в абсолютно любой из них, хоть в дон-кихоте, хоть
в доме на набережной рассказывается о нём

в необъяснимых подробностях, о которых
он и сам порой думать забыл – и всё же, опять же;
ошалев, он оставил прежние списки, но поздно:
лето знай себе развивалось, и всё, что только

помещалось в его растущем пространстве, любая
ящерица в перебитом лесу, любая
двухколесная хуета мчащаяся навстречу, все
догоревшие на склада́х упаковки предназначались

лично ему, как и со всей господдержкой
снятые кинофильмы, весь русский рэп: как-то так
мир сумел потрясающе без него состояться
и не ждёт никаких вложений, только бы он

не отстранял своих глаз и пальцев, иначе
для кого оно пишется, затлевает и дрогнет,
разлетается на обугленные лоскуты,
собирается снова почти мурчащим клубком