Дикий душераздирающий крик и смех, раздавшийся в голове, заставил затрястись, но никак не отпустить тесак.
Наоборот — побудило к действиям.
— И не смей трогать моего сына. — он выдохнул, делая резкое движение рукой.
Больно. Но совсем немного.
Темная кровь сочилась с раны, марая деревянный пол, на которое с грохотом упало тело. Светлая рубашка стремительно впитывала в себя кровь, в точности как в ту злополучную ночь, когда тело принимало раскаленные стрелы и удары топором.
Ему было жаль. Жаль Дэвиса, который вложил кучу сил, чтобы помочь бесу восстановиться. Жаль Эна — ребёнка с тяжелым прошлым, и теперь с таким же настоящим, которому возможно придётся найти бездыханное окровавленное родителя. Жаль жителей городов и участников организаций, что почти ежедневно страдали от его приступов и...
Слишком жаль, что все закончилось. У него не получилось прожить еще одну счастливую жизнь и навряд ли теперь получится.
за последним хрипом раздался смех:
— dumm.⁶ Мы еще увидимся, Винсент.

¹ wie schade (нем.) — какая жалость.
² mein lieber Junge (нем.) — мой милый мальчик.
³ du unterschätzst mich. (нем.) — ты меня недооцениваешь.
⁴ mein Lieber. (нем.) — здесь: мой дорогой.
⁵ du wirst nicht den Mut haben, das zu tun. (нем.) — здесь: у тебя кишка тонка чтобы это сделать.
⁶ dumm. (нем.) — глупый.

— 2077

эх видели бы вы мои последние зарисовки



вы бы заплакали
#щп

руку обожгло холодом. происходящее останется неизгладимой раной на моей душе и в ответ на эту мысль я лишь обреченно вздыхаю, словно заключённый, что только-только получил пожизненный срок за преступление, которого на деле не совершал.
пальцы быстро перебирали пыльные листы старой бумаги, что в свою очередь издавали шелест и хруст, заполняющие тишину.
отопление в старой хрущевке отключили еще где-то в марте, и пусть прошло уже больше полугода и наступил холодный ноябрь, его так и не включили.
я постоянно мерз. в какой-то момент даже задумался о том, что неплохо было бы купить обогреватель, но увы — зарплату сократили чуть ли не вдвое, из-за чего я даже коммунальные услуги еле-еле тянул, каким-то чудом умудряясь закрывать. о таблетках, еде, штрафах и накопившихся долгах я мог просто молчать.
в холодильнике — пачка гречки, давно испортившиеся макароны и пара овощей, сорт которых я терпеть не мог, однако он был самым дешёвым и выбора особо у меня не было. ел я их всегда с мыслями о том, что в каком-то смысле было бы легче проглотить бензин или уксус, чем прожевать этот несчастный помидор.
от окна сильно дуло. верхняя форточка была разбита к чертям еще летом и заклеена куском картона в середине сентября, когда начался холод.
я нехотя скольжу уставшим взглядом по строчкам текста, даже не вникая в него и ищу лишь ключевые слова. если нахожу, то сохраняю документ в отдельную папку и читаю дальше.
сверка документов двадцатилетней давности не была частью моей работы, однако за это мне пообещали добавить пару тысяч к месячной зарплате, в связи с чем отказаться я просто не мог.

взросление — пожалуй, худшее, что произошло со мной. после переезда времени стало критически не хватать: работа, учёба, подработка, сон... все это отнимало слишком много времени.
а еще гребаная треть зарплаты шла на новоиспеченные зависимости... кофеин и никотин. уж никогда не думал, что так конкретно подсяду на это, но, увы. пришлось. и отныне на моем рабочем столе красуется старая треснувшая чашка, полностью забитая бычками. а где-то позади — мусорный пакет, до края, забитый смятыми банками от энергетиков и крафтовыми стаканами от кофе.
я ненавидел и продолжаю ненавидеть все это: работу; учебу, из-за которой желание просыпаться по утрам пропало напрочь; все подработки, которые никогда не заканчивались ничем хорошим; арендодателей; и все-все-все зависимости, медленно и верно сводящие меня в могилу.
единственное, что держит меня здесь — моя «стая» котов, количество которых давно превысило десяти. пятнадцать, если быть точнее.
я всегда любил кошек. каждая из них — особенная: со своим окрасом, историей, даже характером.
и не стоит врать: да, устаю. но только они способны поддержать меня в трудный момент и разбудить рано утром. порой, даже раньше будильника. в шесть, или даже четыре часа утра. в общем — о спокойной жизни и речи не шло.
по возможности нахожу каждому из них дом. тащить на себе всех — задачка та еще, ведь я даже свое существование тащу с огромным трудом.
но пока справляюсь.
безусловно, расставаться с каждым очень тяжело — вот, кажется, жили бок о бок несколько месяцев или лет, а потом ты его отдаешь совершенно чужому человеку и не знаешь, что с ним будет дальше. остаётся лишь надеяться, что все будет хорошо.
так недавно расстался с жаном — черный кот с желтыми глазами, что мурлыкал почти с французским акцентом — было больно. три года душа в душу, а потом это.
но я позаботился о том, чтобы он жил в хорошей семье. потому что жить в полуразваленной двушке, хозяин которой тянет ее аренду еле-еле и покупает не самый качественный корм — такое себе наслаждение. уж кому, как не мне это знать.
вот и получалось, что лишних денег никогда не было. треть на сигареты, треть на корм котам и треть на налоги и коммуналку.
и дай боже останется тысячи две на еду. это в лучшем случае. в худшем — приходится жить на пачке овсянки (вкус которой напоминал мне картон) еще две недели или месяц. до аванса.

#зарисовки

это была вторая неделя после переезда. темная осенняя ночь — сентябрь обещал быть тёплым, однако с самых первых чисел показал, что в нем от тепла останется ровно ничего: почти каждый день льют ливни, грозы и даже снег; холодный осенний ветер забирается в комнату, не давая и единого шанса остаться здоровым; и даже самый горячий чай остаётся на столе нетронутым.
я не был против этого — я любил сидеть у себя, не выходя из дома в принципе, любил слушать стук дождя и изредка шорохи листьев, любил читать и слушать музыку. да и впрочем — меня все устраивало.
вместе с летом ушли и энергия, желание жить и внутренняя заполненность — тоже ушла.
дни шли долго. учебный день для меня начинается в четыре часа утра, а заканчивается обычно в двенадцать ночи.
зато сплю я как никогда крепко (пусть и беспокойно), если выдаётся такая возможность в принципе.

это — раннее утро восемнадцатого сентября. я стою на балконе в одной футболке и шортах, изредка переступаю с ноги на ногу от пробирающегося в самую душу холода, а в дрожащей моей руке крепко сжата кружка горячего кофе. отвратительно приготовленный раф напоминал мне о доме — время шло, но не менялось ровно ничего: начиная кофе, заканчивая мной.
за последний год я не изменился совсем. разве что, внешне — остриг волосы чуть короче обычного, вывел их в свой натуральный цвет и синяки под глазами от переработок стали лишь темнее.

тихо. только дождь настукивает какой-то ритм по крыше, и я стучу в такт ему, ловя себя на мысли, что мелодия мне напоминает что-то до боли родное, только вспомнить, что именно, я уже не могу.
это было лишь раз. слишком давно, чтобы повторить подобное. даже при большом желании, уже не выйдет. это было, наверное, счастье? или то самое тепло, когда люди с искрами в глазах говорят о своих близких?
не знаю.

мысли крутятся в голове, образуя большой несвязный ком из отрывков.
«надо позвонить маме»
«надо записаться на стирку»
«химия, геометрия, алгебра»
«сессия к зимним каникулам»
«не забыть выпить таблетки»
и многие другие.
связать их между собой не получается. я теряюсь, и в итоге единственное, что делаю — открываю в смартфоне контакт матери, смотрю на время, и жму на кнопку выключения.
«позвоню позже».
она ведь, вероятно, спит. тревожить ее сон совсем не хочется. знаю ведь, как устает.
следом идут мысли о том, что спустя две недели учебы здесь, я испытываю необоснованно сильное желание написать заявление на отчисление, уехать, и больше никогда сюда не возвращаться. желательно, даже не вспоминать.
усталость изо дня в день сковывает меня. нагрузки с каждой неделей лишь умножаются, и потому я перестаю вывозить, то и дело вспоминая чьи-то слова о «нормальным людям делать здесь нечего».

кофе в кружке медленно остывает, мысли бегут своим странным темпом, а время идёт, идёт, идёт...

#зарисовки

тв: селфхарм

от «шага в бездну» удерживал не страх, а отсутствие смысла в этом поступке.
вспотевшая от волнения рука дрогнула, позволив лезвию выскольнуть, упасть на пол и остаться там.
пустой мой взгляд остался там же — где-то с ним, на полу, пока я не почувствовал, как тело пробивает боль, а следом и крупная дрожь.
я наблюдал, никак не реагируя: кровь медленно стекала до локтя и впитывалась в рукав рубашки.
единственный вопрос, который пришел в голову и остался в ней, не желая ускользать точно так же, как и остальные, был лишь

«а зачем?»

ответа на него у меня не было неприлично долго.
целая рука инстинктивно тянется за бинтом, отрывает какой-то кусок и зажимает им раны.

«действительно, зачем?»

мне просто было тяжело. все силы были выжаты еще в середине сентября, а тут и начало октября уже.
требования были высоки. настолько, что самый минимум был для меня недостижимым потолком.

«прыгнуть выше головы я так и не смог.»

я кинул взгляд на настенные часы. четыре часа утра — ложиться спать было уже поздно.
чувство вины накрыло меня с новой силой. новый страх, новая тревога. я поднимаю лезвие и кладу его на край стола, не решаясь выбросить.

шли дни. месяца. год. несколько лет.
мой характер в лучшую сторону не менялся от слова совсем — спросите у людей, и они с очевидной уверенностью ответят вам, что прямолинейность — не столь важное качество.
с каждым годом я становлюсь все хуже, хуже, хуже.
по ощущениям, я сходил с ума все сильнее. синдром отличника убивал во мне человека.

я должен был быть первым везде. по крайней мере, мне хотелось.
правда, никогда не получалось.
я всегда отказывался на шаг позади. своеобразной тенью.
не было ничего, что я умел бы делать лучше других.

вернее, я умел все и ничего: готовить, вязать, шить, лепить, рисовать, писать, играть, читать, слушать, сочинять, учиться и работать.
хотелось быть первым хоть где-то. хоть у кого-нибудь.
потому что быть «запасным человеком» мне не нравилось.

сейчас происходило все то же самое: снова я был худшим, снова был запасным, снова выбирали не меня.

и быть может, мне стоило привыкнуть: смириться, сделать выводы, изменить что-то. но как бы, я ни старался, никогда не выходило.

именно поэтому, когда я вновь услышал новость о том, что я — второстепенный, малознакомый человек в жизни моего «близкого», я снова пришел к этому.

у меня закружилась голова. я открыл глаза, взглянув на бинт, успевший полностью пропитаться кровью, и расплылся в слабой улыбке, осознавая весь абсурд происходящего и факт того, что это не последний раз.

#зарисовки

хотелось остаться. задержаться здесь, в этом моменте еще на мгновенье, прежде чем запустить новый поток мыслей, мешающих спать.

я делаю несколько больших глотков из кружки с остывшим чаем, разглядывая свои дрожащие руки. холодный ветер дует прямо в лицо, и я замерзаю, но от распахнутого окна не отхожу — это состояние казалось до боли родным.

«одиночество»

в голове совершенно пусто. я не понимаю, в чем причина такой тишины, но наслаждаюсь ей.
наслаждаюсь тем, от чего страдаю уже битый год. сейчас оно ощущалось совершенно иначе — так правильно и хорошо, будто оно всегда должно быть таковым.

с улицы шёл приятный запах сырого асфальта и осенней, давно опавшей листвы деревьев.
я закрываю глаза.
мне хотелось домой. холод, ощущаемый физически, никогда бы не сравнился с тем, что происходит в душе.
это было тяжело, больно и попросту невыносимо.

я не замечаю, как запускаю новый поток мыслей и ставлю кружку на подоконник, пялясь в одну точку минут пятнадцать, пока не начинаю трястись, вспоминая о том, что простыть мне не хотелось.

отхожу, тяжело выдыхая. смотрю на часы.
«17:46.»
впереди — тяжелая неделя, которую не хотелось даже начинать, и все, что меня мотивировало — поездка домой.

поджимая губы, я закрываю окно, вновь засматриваюсь на одно единственное дерево во дворе и сравниваю себя с ним, пока за стенкой снова громко играет что-то из репертуара земфиры.

#зарисовки

твкв: упом. смерти

здесь — космос, звезды, облака.
все есть для мира и покоя,
но небо наше навсегда
затмило самым темным горем.

его не вылечить никак,
все это — смерть, в ней нету жизни
ни капли. никогда. и как
мне выжить в месте ненавистном?

тебя здесь нет. не будет. ты мертва.
не выбраться из этого болота.
скучаю так, что к себе тянет темнота
того же темного, как ду‌ши, небосвода.

и смерть твоя убьет во мне все счастье,
скучаю — не забыть тебя никак.
ведь было резким наше расставание,
люблю тебя, увидимся во снах.

#стихи

Я хорошо это помню. Как вчера — крепкие, но слишком холодные объятия, тяжелые всхлипы в плечо и неразборчивые слова. И как бы я ни пытался уцепиться тогда за его речь и по частицам сложить пазл, у меня не выходило:

«отец»
«лаборатория»
«образец»
«убийства»
«больно»

Это был первый и последний раз, когда я услышал от него искреннее «прости». Он повторял это из раза в раз, запинаясь в собственных словах.
я был в шаге от ненависти, но этот случай... остался в моей голове. он засел крепко и надолго — и несмотря на все мучения, на которые этот изверг меня обременял, всякий раз в моей голове всплывал образ того слабого юноши, что сам не разбирался в своих чувствах и мыслях и не нашел решения лучше, чем прийти к собственной жертве и остаться с ней на ночь, позволив большее, чем просто рукопожатие.

я чувствовал, как он стискивает мои рёбра, сжимая ослабшего меня в объятиях, всхлипывает и прижимается, кажется, уже не заботясь о целостности собственного эго. я знал, что моя жизнь находится полностью в моих руках. если канц захочет, то сможет легко убить меня, или заставить забыть о произошедшем.

но по каким-то причинам этого не случилось.

и сейчас, смотря на существо, которое даже животным назвать было бы сложно, я кусаю губы и сжимаю кулаки в попытке не зарыдать — то ли от злости, то ли от разочарования, потому что в нем я все еще видел человека. человека, который утыкался мне в плечо и клялся, что больше никогда меня не тронет, извинялся за свои поступки и обещал, что мы увидимся.
пазл сложился самостоятельно — я наконец-то понял, о чем он говорил тогда, но сейчас эти слова не имели ни малейшего значения.

театвус нехотя, но оставляет нас наедине по моей просьбе.
я открываю камеру — не доверяю Канцу совершенно, из-за чего при себе держу пистолет, но стоит мне взглянуть в его глаза, как я понимаю:
вооружен здесь был исключительно он.

#зарисовки

жесткий хед по взаимоотношениям канца и винса

ладно канц бы выстрелил винсу в голову скорее🫶

предупреждения! лапслок, травмы, упоминания смерти.

он не издал ни звука, когда самолет потерпел крушение, а некоторые его пассажиры громко и пронзительно закричали от боли.
болевой порог у юноши был выкручен на минимум. вернее — отключен совсем. винсент знал, кто этим управлял, однако совершенно не понимал, для чего: пару суток назад он подписал контракт о неразглашении и был депортирован.
только сейчас, выбравшись из самолёта, кажется, почти целым и невредимым — хотя, стоило подметить глубокую рану на его шее, обильно кровоточащую, — он не может признать, что перед ним его дом. германия. новицки был готов поставить на кон все, что у него имелось — увы, это лишь ключи от квартиры, сто тысяч безналичными и рюкзак с вещами — и оказаться правым. это далеко не германия.
но откинув лишние мысли, был сделан вывод, что действовать стоило быстрее. следующим шагом было просканировать состояние пострадавших и расставить приоритеты:
1. красные — экипаж, находящийся предположительно в критическом состоянии.
2. желтые — пострадавшие с травмами средней тяжести и ниже.
3. зеленые — люди, не получившие особо тяжких травм.
4. чёрные — погибшие.
вытащить помогли окружающие, которых винсент оценивал как «желтых» и «зеленых». скорая помощь оказывалась ровно до того момента, пока в глазах не потемнело, а тело пробила внезапная дрожь от накатившей боли, заставившая винсента опомниться и обработать собственную рану, тысячи раз проклиная «доктора канца» за такой «подарок».
резко раздавшийся звук, словно взрыв, заставил вздрогнуть и закрыть уши, отшатнувшись назад. лишь спустя минуту было принято решение открыть глаза, и...
испуг, удивление, непонимание последовали в определенной последовательности.
потому что, как понял новицки, никакого взрыва, писка, или иных звуков не слышал никто, кроме него.
легонько толкнув плечом ближайшего к себе человека и обратив внимание на себя, он спрашивает «что это было? вы слышали?» и получив отрицательный ответ и осуждающий взгляд, юноша скрывается из виду, не решаясь обсудить это с кем-то ещё.
проклинать собственного «создателя» — а на деле просто мучителя и поехавшего психопата, было бесполезно.
винсент никогда не видел его лично. он знал, что именно доктор канц разработал все его импланты, именно он давал указания всем сотрудникам, но лично никогда не появлялся.
будто его и не было никогда. одна лишь голограмма, которую новицки видел за счет оптического импланта.
подтверждением его существования были новости с его выступлениями, которых винсент никогда не видел, ведь телевизора в его комнате не было — но слышал от сотрудников — и пара фотографий, которые удалось увидеть, когда его проводили в кабинет руководителя.
в его комнате в принципе не было почти ничего. за десять лет своего заключения там он накопил лишь сто тысяч безналичными, ключи от родительской квартиры, два комплекта одежды и вещи для личной гигиены. и, медицинский халат, конечно.
который прямо сейчас лежал в рюкзаке, все ожидая своего часа, что никак не наступал.
ощущение взгляда на себе заставило парня обернуться, затаив дыхание.

никого.

лишь вдалеке выжившие что-то очень бурно обсуждали, но, кажется, ничего важного. стоило бы познакомиться с кем-нибудь, однако это винсент сделает позже. как только разберётся с имплантами — из-за потери сигнала, разговаривать на языках, отличных от немецкого, английского или ломаного русского, становилось просто невозможно.
раздался знакомый шум и звон в ушах. значит, поймал. только было одно «но», которое не только напрягло, но и крайне сильно напугало.


«скучал?»

написал месяца три назад

если не больше..

тв: упоминание смерти

я снова стою на твоей могиле и долго не могу выдавить из себя даже глупое «привет».
а когда все таки получается, я всхлипываю от того, насколько пусто это прозвучало.
рядом никого.
снова.
прошло несколько лет с момента твоей смерти. и одному лишь мне бало известно, как я скучал все это время.
не было ни дня без мысли о тебе.
по началу то были слёзы, истерики, обиды.
а позже лишь...

пустота.

я перестал чувствовать что-либо, как только отступила боль. и чувство это показалось мне до нездорового... родным. знакомым. казалось, все и должно было быть так.
определённо, решение покинуть жизнь было именно твоим. я не судил тебя за это — потому что вина, как мне казалось, висела исключительно на мне.
я не смог тебя спасти.
отговорить. прилететь, как только получил сообщение с предсмертной запиской. обнять. утешить. и никогда больше не отпускать.
я помню выражение лица твоего отца. его слова. помню его пустой взгляд.

в следующие дни я не мог есть, говорить, даже ходить. на меня снова навалилась бессонница — меня вырубало посреди дня, а позже я просыпался с незнакомым ранее чувством одиночества и холода, пробирающегося под самую кожу.
и всякий раз, если у меня получалось заснуть, я заведомо понимал, что — или кто — мне приснится.
я искал тебя везде. в очередях, в школе, магазинах, на пустых улицах — не мог найти никак.
но слышал. слышал до боли родной голос и никогда не знал, где ты.

ведь ты исчез.

самым тяжёлым трудом было принять этот факт. я видел, как закрывалась крышка гроба. а до этого видел безжизненное тело и непривычно бледное и грустное лицо.
таковым оно никогда не было: все наши воспоминания заканчивались на твоей искренней и солнечной улыбке.

мне казалось, я схожу с ума: от тебя у меня не осталось почти ничего, кроме пары жалких фотографий, какого-то сувенира, привезённого тобою с отдыха в турции, и теплой рубашки, что будет храниться у меня, пока на ней не появятся дыры.

сегодня — 14 ноября. вероятно, мы отпраздновали бы его вместе... будь у меня такая возможность.
я смотрю на твою фотографию. на ней — ты и илья. я познакомился с ним значительно позже твоей смерти, однако это не помешало мне потерять и его.

он сделал то же самое, что и ты.
оставил меня в одиночестве.

я зажигаю свечу, вставленную в небольшой кекс, и чувствую, как к горлу подступает огромный ком, перекрывая мне дыхание.
я начинаю неудержимо рыдать.

в комнате холодно и никого нет. только я и фотография моих бывших друзей.
мои руки дрожат, когда я осторожно глажу ее, словно в попытке снова потрепать по волосам, и ловлю себя на мысли, что мы когда-нибудь встретимся.

я обещаю.