я в каждом твоём тяжёлом вздохе.
каждый встречный кот с тёмными голубыми глазами. пепел, осыпающийся с твоих вишневых сигарет из потертой упаковки с надписью «Marlboro». каждый поздний осенний ливень с грозой, уносящий с собой листья и оставляющий запах сырости. каждые слезы ревности.
я не оставлю за собой ни одной памятной вещи кроме выцветшей белой рубашки, измазанной маркерами, помадой и тушью, пахнущей мандаринами, ванилью и пряностями.
не оставлю многочисленных писем, стихов, рисунков, книг и песен, которые слагал, разлагаясь сам.
не останется теплого пледа, не останется ни одной записки, тетради с мыслями, не останется коробки с высохшими цветами, не останется плеера, фотоаппарата и старых, давно поломанных наушников.
все исчезнет вслед за мной. не исчезнут лишь воспоминания, однако и те быстро сотрутся, смогут вытечь с последним октябрьским дождем или декабрьской вьюгой. не исчезнут тепло рук и слова, слышимые в каждом шорохе осенней листвы:

«я всегда рядом.»

#softness

твкв насилие

я чувствую, как кровь забивается в мои лёгкие и дышать становится гораздо тяжелее.
он меня не щадит — бьет. бьет со всей силы. не разбирая, куда — по щекам, носу, скулам, губам.
уже не больно. острая боль перестала быть триггером для слез, хотя в носу все равно защипало, а в глазах появились слёзы. защитная реакция.
в голове не мысли, а сплошная каша из шума и кучи несвязных мыслей.
он злится. хочется дёрнуть рукой и прикрыть лицо, чтобы защититься, но и те плотно прижаты без единой возможности вырваться.
мне хочется спать. а еще вкус крови во рту настолько мерзкий и вязкий, что за глоток воды я готов продать душу прямо сейчас, правда подтвердить наличие той никогда не получалось.
пальцы подрагивают. сжимают ткань на теле, что та начинает трещать.
я перевожу взгляд на стены. один глаз определённо уже заплыл кровью, и второы , кажется, недалеко уйдет.
с трудом разбираю несколько надписей:
«требуется уборщик в морг. зарплата от 15000 руб./мес.»
«РИТУАЛЬНЫЕ УСЛУГИ: +7 (923) ...-.. .. »
«отдам котенка в хорошие руки. +7913.....»
киваю. будто сам себе. подмечаю, что стоило бы запомнить последние два номера. выберу одно из двух позже. понятия не имею, откуда эти объявления появились на нашей кухне. как и другие заметки. в прочем, ерунда.
уже не слышу, о чем кричит мой собеседник, но он, не сдерживаясь, продолжает меня избивать.
ком встает поперек горла лишь тогда, когда я вспоминаю, как эти пальцы нежно гладили мои запястья, а не душили. обкусанные губы дрожали, с них срывались строки о бесконечной любви, счастливом будущем и привязанности, а не истязали меня криками о ненависти и нецензурным лексиконом.
в комнате этим и пахнет — ненавистью, отвращением и дымом сигарет.
от нежности не осталось ничего — ни мягких поцелуев, ни теплых строк, ни объятий, ни душевных разговоров на кухне в четыре часа утра за чашкой крепкого кофе. ничего, что могло бы отсылаться на любовь. нет. здесь ею и не пахнет.
пахнет лишь табаком, едким полюбившимся мне парфюмом близкого человека и газом от не выключенной плиты, суп с которой я должен был снять еще минут сорок пять назад.
я получу позже еще и за это.
заглядываю в совершенно чужие глаза с небывалой теплотой и растворяюсь в контрасте.
хотя, быть может, это и есть — любовь.

#softness

что это?
что это?
что это?
что это?
что это?

«этот портал я вижу впервые.»

мысли мешаются в кучу. тело горит. я стою в оцепенении, не в силах что-либо предпринять. предо мной — портал в совершенно иной мир. в Незере о нем ходили легенды. дети считали, что это — глупые сказки от недавно прибывших душ.
я давно забыл о нем. сразу после смерти — тысячи лет назад. вернее, меня заставили о нем забыть. лишь клеймо на руке напоминало о том болезненном событии.
хотя, когда твоя работа напрямую связана со смертью, ты перестаешь воспринимать ее, как что-то ужасное и серьёзное. я не видел никакой ценности в жизнях грешников и совершенно не понимал их стремления к жизни.

но сейчас, когда у меня есть шанс вернуться... я должен сделать это и пожить в верхнем мире еще немного. хотя бы десять минут.
пусть меня найдут. пусть понизят — хотя, куда еще ниже? — пусть отправят на «исправительные работы» еще на тысячи или миллионы лет.

послышался звон, выбивший меня из мыслей. портал начал ломаться — похоже, кто-то из «наружности» решил его сломать. а дальше громкую пьяную ругань где-то сзади, но я не слышал:

«беги.
беги.
беги.
не оглядывайся. »

что-то внутри подсказывало действовать быстрее. и я действовал.

сначала — агония. словно мягкую кожу вновь опалили раскаленным металлом с выдавленными цифрами «2077».
дальше — холод. дикий холод. будто я снова отправился на «исправительные работы».
ослепляющий свет.
непривычный шум не раскаленной лавы или магмы, а совершенно иной, мягкой жидкости.
всплеск — черт возьми — воды!

остального не помню. помню лишь холод; крупную дрожь, пробивающую тело насквозь; боль от чего-то жесткого на дне; чужие руки, что с трудом тащили меня наверх и страх. бесконечный страх и мандраж перед происходящим.

разлепив глаза, я впервые почувствовал себя по-настоящему живым: я лежал на песке, пусть и в мокром халате, глаза мои слепило солнце — но как приятно было ощутить это снова спустя тысячи лет заключения. и слышал что-то кроме бурлящей лавы и визга грешных душ...

здесь хорошо.

я приподнялся, усевшись и посмотрел на свои руки. неестественно бледные и тонкие, одна из которых была рассечена и как-то подозрительно аккуратно забинтована.

позади послышался чей-то голос. человек — а точно ли человек? — отчётливо чеканил на русском, коего языка я почти не разбирал и знал его от силы наполовину. поэтому единственное, что я сделал — окинул его непонимающим взглядом и глупо кивнул.

#mushroomssmp

XXXX год. Милд-Хейм.

«Верхний мир» отчетливо пах смертью.
Юноша не молил о пощаде, когда в его тело впивались тысячи раскалённых стрел и кожу рассекал топор, а после — когда еще полуживым кидали в воду.
Так было даже лучше. Даже при смерти сохранил свою честь и достоинство.
Почти ничего не произнес. Прошептал одно лишь имя — только его, прежде чем захлебнуться.
Убийство — дело слишком простое. Или, быть может, люди слишком хрупки.
На небе мерцали звёзды, луна, частично скрытая за облаками, едва виднелась, освещая дороги и темные переулки, в одном из которых кто-то тщательно уничтожал улики.
И никто ничего не заметил. В Милд-Хейме в принципе никто ничего не замечал.
Поэтому и дело, не имеющее улик, быстренько замяли «во благо репутации полицейского участка» и даже независимые детективы за это дело не взялись.
В прочем, и тело то доставали не сотрудники полиции, а прохожие люди, когда труп волнами вынесло на берег.
Бездыханное тело было от и до располосовано самой различной тяжести ранами, хотя сохранилось, на удивление, хорошо — таких жертв в Милд-Хейме называли утопленниками.
И ни одного живого родственника юноши найдено не было. Единственный опекун — брат утопленного, скончался год назад от инфаркта. В общем, похороны были оплачены каким-то неравнодушным незнакомцем, который на них и не явился. Ожидаемо.

—2077

— Тревога ! Подъем ! — Что случилось ?
— Пока ничего, но мне что-то приснилось, а что — я не помню
Я помню, что это был сон, я куда-то бежал
Я не помню, куда и зачем этот бег
Как будто бы кто-то вломился в мой сон
И шептал, наклоняясь во тьме к моему изголовью
Как будто бы чьи-то шаги раздавались оттуда,
Где явно не может пройти человек.
«тревога» — сплин
_____

Кровь, смешанная с соленой морской водой, снова обожгла легкие, но гораздо больнее, чем в тот раз. Дрожь пробила тело, напоминая о событиях той кровавой ночи. Только вместо страха на душе повисла непривычная пустота — не страх, не тревожность или неловкость, а пустота. Понимания ситуации не было совсем.
Пришлось разлеплять глаза и подниматься на ноги. Громкий кашель разнёсся эхом по душному помещению, на пол пролилась кровь — или это все еще была вода, непонятно — а дрожащие ноги отказывались держать юношу на ногах.
Первой мыслью было похищение. В сырой комнате, вероятно состоящей полностью из бетона, было совершенно темно, и одна только лампа на полу слабо мигала, подавая признаки жизни.
— здесь кто-нибудь есть? — крикнуть не получилось: голос хрипел, да и кашель его перебивал.
Он не помнит, кто он, как он сюда попал, что случилось и почему все так болит. Вскоре было принято решение лечь обратно — однако рядом с лампой была обнаружена папка, содержимое которой юношу никак не обрадовало: это были его документы, скрытые улики, личное дело и фотографии с места преступления. Опознать, что это — именно он, удалось по одежде и красным волосам.
Надежд на что-то хорошее уже не имелось.
И единственным, что можно было уловить из всего потока текста, было:
«Винсент Новицки. 21 год. Н/У.»
В случае которого, «Н/У» означало лишь: «Найден. Убит.»
Руки судорожно затряслись. Фотографии, одна за другой, оказывались в его ладонях. На них — посиневший юноша, его зрачки, и следы насильственной смерти. Дальше — справка о том, что дело досрочно закрыто.
Все больше вопросов появлялось в светлой голове юноши:

Что это значит?
Где он?
Что произошло?
Что будет дальше?

В руках оказалась плотно запечатанная коробка, на которой маркером была написана фраза на немецком:
«ОСТОРОЖНО! ХРУПКОЕ! 2077.»
Цифры все те же, что и в личном деле.
И почерк тот же.

Губы дрогнули в немом всхлипе. Все казалось нереальным. И Винсент поставил бы на кон все свое имущество — пусть на данный момент из имущества у него была одна лишь резинка для волос, потрепанные шорты и порванная грязная рубашка — и заявить, что это ночной кошмар, после которого он проснётся и выдохнет с облегчением.
Только именно сейчас дышать, почему-то, не получалось: юноша мог лишь пытаться ухватить воздух губами и хрипло стонать от накатившей боли, когда он ухватился и сжал пальцами рубашку, ненароком задев пару ран.
Воздух перекрыло совсем. Помимо того, что в помещении было через чур душно — может, градусов пятьдесят, хотя печки или батарей в помещении не наблюдалось — так и сейчас юноша потёр лишь в разы сильнее, надеясь, что этот кошмар поскорее закончится.
Но он не заканчивался.
Эти мучения длились часами. Вскоре даже фонарь потух, и кроме собственного хрипа Новицки не слышал ничего. Только спустя время дыхание удалось вернуть в норму, однако на этом проблемы не закончились: вывести себя из состояния сна никак не получалось — ни ударами руками, липкими от какой-то жидкости, ни самовнушением, ни попытками придумать стоп-слово.
Осознать, что происходящее — не сон получилось осознать только тогда, когда люк в дальнем углу комнаты открылся и свет в помещении включили. Пред ним предстало двое мужчин, рост которых явно превышал человеческий максимум. В сравнении с ними Винсент казался совсем маленьким, и за счёт этого покрутить его не было особо тяжелой задачей.
Сердце в этот момент будто остановилось и начало биться с большей силой и скоростью. Осознание происходящего накатило лишь сейчас и страх за собственную жизнь — точно ли жизнь? — заставил его трястись и вырываться, умолять их отпустить и кричать о том, что за свободу он отдаст все, что потребуется.
О достоинстве в эти моменты и речи не шло.

Больно наблюдать за тем, как ту самую коробку с кривой надписью на немецком «ОСТОРОЖНО! ХРУПКОЕ! 2077.» вскрывали и с наглейшей ухмылкой демонстрировали ему без всяких слов, полагая, что Винсент — смышлёный мальчик и обо всем догадается сам.
И Винсент догадывался.
Темные сильные руки нагревали штамп, поднося к нему огниво и где-то позади послышался несдержанный смех. Попытки договориться прекратились, но выбраться — нет.
И в какой-то момент это даже срабатывает: приноровившись, у юноши получается толкнуть локтем мужчину позади него и заставить отпустить руки, но увы — непродуманной частью был сам побег: лестницы наверх как таковой не было. Существам, ростом вроде этих, не составило бы труда подняться и просто так, но Винсент был значительно ниже. В голову не пришло ничего, кроме попытки забиться в угол и попытаться что-то нащупать, но судя по выражению лиц злоумышленников, он самостоятельно загнал себя в ловушку.
Остальное как в тумане: его держат, один из рукавов рубашки рвётся еще сильнее от чужого напора, левую руку насильно вытягивают, а потом запястье обжигают, кажется, тем самым раскаленным штампом, на деле носившем такое понятие, как «клеймо».
Он не помнит, как запястья раз за разом обжигали — но уже не клеймом, а, наверное, огнём. Не помнит точно, куда и с какой силой били. Руками, ногами — тоже неясно. Только раны, успевшие немного затянуться, вновь разошлись и начали кровоточить. Не помнит ни разговоров, ни громкого смеха, ни грохота от захлопнувшегося люка, в котором исчезли два силуэта, после чего свет снова погас.
Заметить все это получается, конечно, не сразу: боль была настолько сильной, что сосредоточиться на чем-то, кроме нее, не представлялось возможным.

—2077

— стой.
Несколько шагов назад, раз, два, три, четыре.
— не подходи.
Еще. Раз. Два. Три.
— не смей, черт возьми, подходить.
Тесак в руке звонко свистнул.
Существо напротив нагло улыбалось, настигая и загоняя в тупик.
Четыре. Пять. Шесть.
— не смей.
Ответа не было. Лишь дикий хохот, разнёсшийся по помещению и разбившийся вдребезги о стены.
— ты меня не заставишь.
Он не был уверен, что говорит с чем-то материальным — в отражении стекол виднелся лишь один высокий силуэт человека. Дикого существа в нем не было.
Одно из них внезапно лопнуло, словно его выбили чем-то массивным — кирпичом или крепким незеритовым топором.
Дрожь пробила тело, заставляя ноги подкоситься от страха. Дыхание сперло от мысли о том, что все закончится прямо сейчас.
— wie schade... ¹ — существо, что несколько тысяч лет назад носило имя «Риккерт», а сейчас являлось не более чем духом, изредка принимающим человеческий облик, разросся в более диком смехе, надвигаясь быстрее.
Семь. Восемь. Девять.
— Ты не посмеешь!
— mein lieber Junge... ² — Риккерт усмехнулся, прожигая чужую душу одним лишь взглядом — du unterschätzst mich.³
Люди хрупки. Их жизнь — как песок, быстро уходящий из пальцев. Как хрупкий фарфор, на который достаточно лишь слегка надавить, чтобы сломать. Сжать, чтобы перемолоть в мелкую крошку. И почти не порезаться.
Винсент не знал, кого он пытается убедить — себя или обезумевшее существо, которое его угрозы благополучно игнорировало и лишь посмеивалось.
— Уже забыл о том, за что ты мне жизнью обязан? — фраза была распознана четче в силу языка, однако ее смысл совсем не радовал.
— Я ничем тебе не обязан, — он запинается в словах, стремительно отходя назад. — ты сам это сделал. Хватит. Разве семнадцати тысяч лет не было достаточно?
Ответа не последовало. Лишь звонкий удар, за счёт которого получилось преодолеть расстояние равное еще трем шагам.
Десять.
Одиннадцать.
Двенадцать.
Его голос в голове твердил об одном — он должен был их убить. Потому что он — собственность. Раб, неспособный принимать решения самостоятельно. Грешник, что должен поплатиться за все свои грехи, продав свою свободу.
Увы, сделать это Винсент не мог — несмотря на количество убийств, совершенных им во время работы в Незере, какое-то странное чувство не давало этому случиться.
В какой-то момент Винсент понял, что такое «семья», о каком тепле твердят люди, рассказывая о своих друзьях, детях, родителях...
И решил, что прошлое давно позади и никто не помешает ему прожить еще одну жизнь, в этот раз куда счастливее и спокойнее.
Но и те суждения были ошибкой.
Несколько счастливых лет пролетели как мгновение, оставив за собой приятное тепло на оттаявшей душе.
А после — снова ад. Ад, который собственноручно начал Новицки. И не было так важно, под чьим влиянием.
И бороться с собой было сложнее, чем находиться в заключении несколько тысяч лет. Потому что в этот раз смерть грозила не только ему, а многим людям.
Некоторые из них были слишком близки. И позволить им умереть, что предать всех и самого себя — невыносимо.
И Винсент не допустит этого.
Он срывается на крик, бросая на существо полный ненависти взгляд и злится еще больше.
— Не смей их, блять, трогать! Ты не сделаешь этого. Нет. Нет. Не ври.
— Конечно я не сделаю этого... Потому что сделаешь ты. — улыбка кажется в тысячи раз острее тесака в дрожащей руке.
Ещё одно окно треснуло где-то за спиной. Это не вызвало даже мелкого испуга.
— я убью себя, — он выдыхает резко, поднося лезвие к шее. — и тогда ты не сможешь им навредить.
— mein Lieber, — взгляд его словно охладел, а улыбка с лица спала. — du wirst nicht den Mut haben, das zu tun.
— думаешь? — с сарказмом усмехнулся Винс, дернув ногой. — убить тысячи людей в Незере у меня ведь вышло.
Взгляд сущности казался нереальным — ледяным от злости и непонимания. Страха в нем не было, но и это ожидаемо.

Дикий душераздирающий крик и смех, раздавшийся в голове, заставил затрястись, но никак не отпустить тесак.
Наоборот — побудило к действиям.
— И не смей трогать моего сына. — он выдохнул, делая резкое движение рукой.
Больно. Но совсем немного.
Темная кровь сочилась с раны, марая деревянный пол, на которое с грохотом упало тело. Светлая рубашка стремительно впитывала в себя кровь, в точности как в ту злополучную ночь, когда тело принимало раскаленные стрелы и удары топором.
Ему было жаль. Жаль Дэвиса, который вложил кучу сил, чтобы помочь бесу восстановиться. Жаль Эна — ребёнка с тяжелым прошлым, и теперь с таким же настоящим, которому возможно придётся найти бездыханное окровавленное родителя. Жаль жителей городов и участников организаций, что почти ежедневно страдали от его приступов и...
Слишком жаль, что все закончилось. У него не получилось прожить еще одну счастливую жизнь и навряд ли теперь получится.
за последним хрипом раздался смех:
— dumm.⁶ Мы еще увидимся, Винсент.

¹ wie schade (нем.) — какая жалость.
² mein lieber Junge (нем.) — мой милый мальчик.
³ du unterschätzst mich. (нем.) — ты меня недооцениваешь.
⁴ mein Lieber. (нем.) — здесь: мой дорогой.
⁵ du wirst nicht den Mut haben, das zu tun. (нем.) — здесь: у тебя кишка тонка чтобы это сделать.
⁶ dumm. (нем.) — глупый.

— 2077

эх видели бы вы мои последние зарисовки



вы бы заплакали
#щп

руку обожгло холодом. происходящее останется неизгладимой раной на моей душе и в ответ на эту мысль я лишь обреченно вздыхаю, словно заключённый, что только-только получил пожизненный срок за преступление, которого на деле не совершал.
пальцы быстро перебирали пыльные листы старой бумаги, что в свою очередь издавали шелест и хруст, заполняющие тишину.
отопление в старой хрущевке отключили еще где-то в марте, и пусть прошло уже больше полугода и наступил холодный ноябрь, его так и не включили.
я постоянно мерз. в какой-то момент даже задумался о том, что неплохо было бы купить обогреватель, но увы — зарплату сократили чуть ли не вдвое, из-за чего я даже коммунальные услуги еле-еле тянул, каким-то чудом умудряясь закрывать. о таблетках, еде, штрафах и накопившихся долгах я мог просто молчать.
в холодильнике — пачка гречки, давно испортившиеся макароны и пара овощей, сорт которых я терпеть не мог, однако он был самым дешёвым и выбора особо у меня не было. ел я их всегда с мыслями о том, что в каком-то смысле было бы легче проглотить бензин или уксус, чем прожевать этот несчастный помидор.
от окна сильно дуло. верхняя форточка была разбита к чертям еще летом и заклеена куском картона в середине сентября, когда начался холод.
я нехотя скольжу уставшим взглядом по строчкам текста, даже не вникая в него и ищу лишь ключевые слова. если нахожу, то сохраняю документ в отдельную папку и читаю дальше.
сверка документов двадцатилетней давности не была частью моей работы, однако за это мне пообещали добавить пару тысяч к месячной зарплате, в связи с чем отказаться я просто не мог.

взросление — пожалуй, худшее, что произошло со мной. после переезда времени стало критически не хватать: работа, учёба, подработка, сон... все это отнимало слишком много времени.
а еще гребаная треть зарплаты шла на новоиспеченные зависимости... кофеин и никотин. уж никогда не думал, что так конкретно подсяду на это, но, увы. пришлось. и отныне на моем рабочем столе красуется старая треснувшая чашка, полностью забитая бычками. а где-то позади — мусорный пакет, до края, забитый смятыми банками от энергетиков и крафтовыми стаканами от кофе.
я ненавидел и продолжаю ненавидеть все это: работу; учебу, из-за которой желание просыпаться по утрам пропало напрочь; все подработки, которые никогда не заканчивались ничем хорошим; арендодателей; и все-все-все зависимости, медленно и верно сводящие меня в могилу.
единственное, что держит меня здесь — моя «стая» котов, количество которых давно превысило десяти. пятнадцать, если быть точнее.
я всегда любил кошек. каждая из них — особенная: со своим окрасом, историей, даже характером.
и не стоит врать: да, устаю. но только они способны поддержать меня в трудный момент и разбудить рано утром. порой, даже раньше будильника. в шесть, или даже четыре часа утра. в общем — о спокойной жизни и речи не шло.
по возможности нахожу каждому из них дом. тащить на себе всех — задачка та еще, ведь я даже свое существование тащу с огромным трудом.
но пока справляюсь.
безусловно, расставаться с каждым очень тяжело — вот, кажется, жили бок о бок несколько месяцев или лет, а потом ты его отдаешь совершенно чужому человеку и не знаешь, что с ним будет дальше. остаётся лишь надеяться, что все будет хорошо.
так недавно расстался с жаном — черный кот с желтыми глазами, что мурлыкал почти с французским акцентом — было больно. три года душа в душу, а потом это.
но я позаботился о том, чтобы он жил в хорошей семье. потому что жить в полуразваленной двушке, хозяин которой тянет ее аренду еле-еле и покупает не самый качественный корм — такое себе наслаждение. уж кому, как не мне это знать.
вот и получалось, что лишних денег никогда не было. треть на сигареты, треть на корм котам и треть на налоги и коммуналку.
и дай боже останется тысячи две на еду. это в лучшем случае. в худшем — приходится жить на пачке овсянки (вкус которой напоминал мне картон) еще две недели или месяц. до аванса.

#зарисовки

это была вторая неделя после переезда. темная осенняя ночь — сентябрь обещал быть тёплым, однако с самых первых чисел показал, что в нем от тепла останется ровно ничего: почти каждый день льют ливни, грозы и даже снег; холодный осенний ветер забирается в комнату, не давая и единого шанса остаться здоровым; и даже самый горячий чай остаётся на столе нетронутым.
я не был против этого — я любил сидеть у себя, не выходя из дома в принципе, любил слушать стук дождя и изредка шорохи листьев, любил читать и слушать музыку. да и впрочем — меня все устраивало.
вместе с летом ушли и энергия, желание жить и внутренняя заполненность — тоже ушла.
дни шли долго. учебный день для меня начинается в четыре часа утра, а заканчивается обычно в двенадцать ночи.
зато сплю я как никогда крепко (пусть и беспокойно), если выдаётся такая возможность в принципе.

это — раннее утро восемнадцатого сентября. я стою на балконе в одной футболке и шортах, изредка переступаю с ноги на ногу от пробирающегося в самую душу холода, а в дрожащей моей руке крепко сжата кружка горячего кофе. отвратительно приготовленный раф напоминал мне о доме — время шло, но не менялось ровно ничего: начиная кофе, заканчивая мной.
за последний год я не изменился совсем. разве что, внешне — остриг волосы чуть короче обычного, вывел их в свой натуральный цвет и синяки под глазами от переработок стали лишь темнее.

тихо. только дождь настукивает какой-то ритм по крыше, и я стучу в такт ему, ловя себя на мысли, что мелодия мне напоминает что-то до боли родное, только вспомнить, что именно, я уже не могу.
это было лишь раз. слишком давно, чтобы повторить подобное. даже при большом желании, уже не выйдет. это было, наверное, счастье? или то самое тепло, когда люди с искрами в глазах говорят о своих близких?
не знаю.

мысли крутятся в голове, образуя большой несвязный ком из отрывков.
«надо позвонить маме»
«надо записаться на стирку»
«химия, геометрия, алгебра»
«сессия к зимним каникулам»
«не забыть выпить таблетки»
и многие другие.
связать их между собой не получается. я теряюсь, и в итоге единственное, что делаю — открываю в смартфоне контакт матери, смотрю на время, и жму на кнопку выключения.
«позвоню позже».
она ведь, вероятно, спит. тревожить ее сон совсем не хочется. знаю ведь, как устает.
следом идут мысли о том, что спустя две недели учебы здесь, я испытываю необоснованно сильное желание написать заявление на отчисление, уехать, и больше никогда сюда не возвращаться. желательно, даже не вспоминать.
усталость изо дня в день сковывает меня. нагрузки с каждой неделей лишь умножаются, и потому я перестаю вывозить, то и дело вспоминая чьи-то слова о «нормальным людям делать здесь нечего».

кофе в кружке медленно остывает, мысли бегут своим странным темпом, а время идёт, идёт, идёт...

#зарисовки

тв: селфхарм

от «шага в бездну» удерживал не страх, а отсутствие смысла в этом поступке.
вспотевшая от волнения рука дрогнула, позволив лезвию выскольнуть, упасть на пол и остаться там.
пустой мой взгляд остался там же — где-то с ним, на полу, пока я не почувствовал, как тело пробивает боль, а следом и крупная дрожь.
я наблюдал, никак не реагируя: кровь медленно стекала до локтя и впитывалась в рукав рубашки.
единственный вопрос, который пришел в голову и остался в ней, не желая ускользать точно так же, как и остальные, был лишь

«а зачем?»

ответа на него у меня не было неприлично долго.
целая рука инстинктивно тянется за бинтом, отрывает какой-то кусок и зажимает им раны.

«действительно, зачем?»

мне просто было тяжело. все силы были выжаты еще в середине сентября, а тут и начало октября уже.
требования были высоки. настолько, что самый минимум был для меня недостижимым потолком.

«прыгнуть выше головы я так и не смог.»

я кинул взгляд на настенные часы. четыре часа утра — ложиться спать было уже поздно.
чувство вины накрыло меня с новой силой. новый страх, новая тревога. я поднимаю лезвие и кладу его на край стола, не решаясь выбросить.

шли дни. месяца. год. несколько лет.
мой характер в лучшую сторону не менялся от слова совсем — спросите у людей, и они с очевидной уверенностью ответят вам, что прямолинейность — не столь важное качество.
с каждым годом я становлюсь все хуже, хуже, хуже.
по ощущениям, я сходил с ума все сильнее. синдром отличника убивал во мне человека.

я должен был быть первым везде. по крайней мере, мне хотелось.
правда, никогда не получалось.
я всегда отказывался на шаг позади. своеобразной тенью.
не было ничего, что я умел бы делать лучше других.

вернее, я умел все и ничего: готовить, вязать, шить, лепить, рисовать, писать, играть, читать, слушать, сочинять, учиться и работать.
хотелось быть первым хоть где-то. хоть у кого-нибудь.
потому что быть «запасным человеком» мне не нравилось.

сейчас происходило все то же самое: снова я был худшим, снова был запасным, снова выбирали не меня.

и быть может, мне стоило привыкнуть: смириться, сделать выводы, изменить что-то. но как бы, я ни старался, никогда не выходило.

именно поэтому, когда я вновь услышал новость о том, что я — второстепенный, малознакомый человек в жизни моего «близкого», я снова пришел к этому.

у меня закружилась голова. я открыл глаза, взглянув на бинт, успевший полностью пропитаться кровью, и расплылся в слабой улыбке, осознавая весь абсурд происходящего и факт того, что это не последний раз.

#зарисовки

хотелось остаться. задержаться здесь, в этом моменте еще на мгновенье, прежде чем запустить новый поток мыслей, мешающих спать.

я делаю несколько больших глотков из кружки с остывшим чаем, разглядывая свои дрожащие руки. холодный ветер дует прямо в лицо, и я замерзаю, но от распахнутого окна не отхожу — это состояние казалось до боли родным.

«одиночество»

в голове совершенно пусто. я не понимаю, в чем причина такой тишины, но наслаждаюсь ей.
наслаждаюсь тем, от чего страдаю уже битый год. сейчас оно ощущалось совершенно иначе — так правильно и хорошо, будто оно всегда должно быть таковым.

с улицы шёл приятный запах сырого асфальта и осенней, давно опавшей листвы деревьев.
я закрываю глаза.
мне хотелось домой. холод, ощущаемый физически, никогда бы не сравнился с тем, что происходит в душе.
это было тяжело, больно и попросту невыносимо.

я не замечаю, как запускаю новый поток мыслей и ставлю кружку на подоконник, пялясь в одну точку минут пятнадцать, пока не начинаю трястись, вспоминая о том, что простыть мне не хотелось.

отхожу, тяжело выдыхая. смотрю на часы.
«17:46.»
впереди — тяжелая неделя, которую не хотелось даже начинать, и все, что меня мотивировало — поездка домой.

поджимая губы, я закрываю окно, вновь засматриваюсь на одно единственное дерево во дворе и сравниваю себя с ним, пока за стенкой снова громко играет что-то из репертуара земфиры.

#зарисовки

твкв: упом. смерти

здесь — космос, звезды, облака.
все есть для мира и покоя,
но небо наше навсегда
затмило самым темным горем.

его не вылечить никак,
все это — смерть, в ней нету жизни
ни капли. никогда. и как
мне выжить в месте ненавистном?

тебя здесь нет. не будет. ты мертва.
не выбраться из этого болота.
скучаю так, что к себе тянет темнота
того же темного, как ду‌ши, небосвода.

и смерть твоя убьет во мне все счастье,
скучаю — не забыть тебя никак.
ведь было резким наше расставание,
люблю тебя, увидимся во снах.

#стихи

Я хорошо это помню. Как вчера — крепкие, но слишком холодные объятия, тяжелые всхлипы в плечо и неразборчивые слова. И как бы я ни пытался уцепиться тогда за его речь и по частицам сложить пазл, у меня не выходило:

«отец»
«лаборатория»
«образец»
«убийства»
«больно»

Это был первый и последний раз, когда я услышал от него искреннее «прости». Он повторял это из раза в раз, запинаясь в собственных словах.
я был в шаге от ненависти, но этот случай... остался в моей голове. он засел крепко и надолго — и несмотря на все мучения, на которые этот изверг меня обременял, всякий раз в моей голове всплывал образ того слабого юноши, что сам не разбирался в своих чувствах и мыслях и не нашел решения лучше, чем прийти к собственной жертве и остаться с ней на ночь, позволив большее, чем просто рукопожатие.

я чувствовал, как он стискивает мои рёбра, сжимая ослабшего меня в объятиях, всхлипывает и прижимается, кажется, уже не заботясь о целостности собственного эго. я знал, что моя жизнь находится полностью в моих руках. если канц захочет, то сможет легко убить меня, или заставить забыть о произошедшем.

но по каким-то причинам этого не случилось.

и сейчас, смотря на существо, которое даже животным назвать было бы сложно, я кусаю губы и сжимаю кулаки в попытке не зарыдать — то ли от злости, то ли от разочарования, потому что в нем я все еще видел человека. человека, который утыкался мне в плечо и клялся, что больше никогда меня не тронет, извинялся за свои поступки и обещал, что мы увидимся.
пазл сложился самостоятельно — я наконец-то понял, о чем он говорил тогда, но сейчас эти слова не имели ни малейшего значения.

театвус нехотя, но оставляет нас наедине по моей просьбе.
я открываю камеру — не доверяю Канцу совершенно, из-за чего при себе держу пистолет, но стоит мне взглянуть в его глаза, как я понимаю:
вооружен здесь был исключительно он.

#зарисовки

жесткий хед по взаимоотношениям канца и винса