А это первый в моей жизни приём устного экзамена! Абсолютное безумие!

Автора сего опуса звали, кажется, Даней. Обожаю свою работу за такие штуки!

Обожаю это сочинение! Сказал как отрезал

Когда-то я вела уроки в 9 м, и они оказали мне честь, изобразив среди своих богов. Это, наверное, был пик моей карьеры! Стать богом! Выше уже не прыгнешь)

Вот еще работа. Обожаю!! Автор его, Максим, был максимально гопнического вида парень из Стрельны. Ходил исключительно в спортивном костюме, вел себя соответствующе. Умный при этом ужасно. Поступил в СПбГУ на политологию, кажется.


Если не видно:
"Убийство одной бабки - капля в море"
"Надо было убивать не одну бабку, а "бабку" как явление"
"Соня в романе - святой человек. Она против насилия, все по Библии, по православию. Такие люди будут всегда. В жизни каждого пацана бывает встреча, которая меняет его жизнь и мировосприятие. Из вчерашнего "лютого" он становится заботливым, добрым. Его идеи умирают после этой встречи. Единственная его идея - она".

Вот ещё важный этап моей педагогической жизни. Это был удивительный класс. Человек десять детдомовцев, одна девочка с тяжелыми интеллектуальными нарушениями, куча опекаемых с поведенческими проблемами, несколько ребят из Узбекистана и человек 6 мегаумных и старательных. Такой срез всех видов детей, человек 30. Я их обожала безумно! Что мы только с ними не делали. Паренёк-узбек очень любил литературу, вечно читал на уроке под партой. Я даже до сих пор помню его округлый красивый почерк. Был там сложный детдомовский мальчик Егор, он был ко мне очень привязан, слушался одну меня. Мы устраивали читательские конференции, они просто орали от восторга. Какой-то у нас случился мэтч. Им нужны были не корни в чередованиях, а просто нормальный надёжный взрослый. И я старалась им быть как могла. Год с ними проработала, а потом учительница, которую я замещала, вышла из декрета, и я ушла на полную ставку в АГ. Для меня так было, конечно, лучше. Но дети - это не такая работа, чтобы можно было уйти и забыть.

Этот Егор всюду за мной ходил, очень был ко мне привязан. Мы много беседовали о жизни. Мама его умерла от наркотиков, бабушка не выдержала его поведения и отдала в детдом. Как-то накануне лета (после пятого класса) он говорит, что их всем детдомом повезут на море. Я говорю: как это замечательно - море! А он: зачем мне это море.. я бы лучше остался с вами! А я молчу. Что я могу сказать? У меня двое детей-дошкольников, я одна их ращу... я не потянула бы ещё девиантного подростка. И так его жалко! Все на него жаловались, везде он творил дичь (у меня на уроках он старался). Понятно было, что дальше будет только хуже. Так оно и вышло...

Три учительницы (за кадром - еще две). О чем мы говорим в свой выходной? ТОЛЬКО о школе, преподавании, детях, родителях. Ну и немного - об антидепрессантах. Что, в целом, неудивительно.

Я, не принимавшая антидепрессантов: скачу у порога в дикой тревоге, потому что таксист уже на подходе!
Ксюша, их принимавшая: ест ещё одну сосиску)

Наталья Горбаневская (1936-2013)


* * *
В моем родном двадцатом веке,
где мертвых больше, чем гробов,
моя несчастная, навеки
неразделенная любовь

средь этих гойевских картинок
смешна, тревожна и слаба,
как после свиста реактивных
иерихонская труба.


* * *
Милый, милый, удивленный,
вижу, вижу: над тобой
с деревянною трубой
ангел деревянный.

Он трубит, но глух и тих
голос дерева сухого,
и неслышно слуху слово
с пересохших губ твоих.

За стеной в застенке тонким
стоном вспыхнул трубный глас,
ангел вспыхнул и погас,
уголь в угол, да и только.

Сохнет, сохнет трубный глас,
сохнут слезы возле глаз.
Дождь по веточке зеленой,
ангел гаснет удивленный.


* * *
Твой взгляд ложится мне в глаза,
как на‌ плечи ложатся годы,
как предсказаньем непогоды
к земле, покинув неба своды,
ложатся птичьи голоса.

И как он полон, легкий взгляд,
такого тяжкого давленья,
как на конце стихотворенья,
где рифмы сбились все подряд,
уж ничего не говорят,
но руки ломят и горят...
И все же нет во мне смиренья.


* * *
Любовь, любовь! Какая дичь,
какая птичья болтовня.
Когда уже не пощадить,
не пожалеть меня,
то промолчи. Да, промолчи,
не обожги моей щеки
той песенкой, что, заучив,
чирикают щеглы.

Той песенкой, где, вкось и вкривь
перевирая весь мотив,
поэт срывается на крик,
потом на крики птиц,
потом срывается на хрип,
на шепот, на движенье губ,
на темное наречье рыб
и на подземный гул.

Любовь из каждого угла,
всего лишь пища для стихов,
для глупой песенки щегла,
для крика петухов.
Так промолчи. И помолчи.
Коснись рукой моей щеки.
Как эти пальцы горячи.
Как низки потолки.


* * *
Нет, не самоуглубленность,
не сонливость и не леность,
не любовь и не влюбленность,
но открытая валентность,

обращающая голо,
без заплат и без застежек,
душу к миру, тело к молу,
губы к страсти безнадежной.


* * *
Захлебываясь песней,
шагал пехотный полк.
А мы стоим на бровке
Садового кольца.
Ах, бедный мой ровесник,
из нас не вышел толк,
мы выскочили за пол-
остановки до конца.

И если захлебнемся -
не маршем строевым,
но лепетом полночным
в полубреду, в полу-
сознаньи, что пробьемся
сквозь дождь и шум травы
к мелодии внезапной,
водосточной по стеклу.


* * *
Гримасою прощальной
на мой закат печальный,
на пройденный зенит,
на мой печальный запад,
где прежней жизни запах
едва в ушах звенит,

на мой холодный ужас,
на мой остывший ужин,
на пайку новых лет,
и оклик твой печальный,
плеснувший в берег дальный,
последний мне привет...

У меня были очень хорошие выходные, но предыдущая неделя была такой, что при мысли о работе начинало потряхивать. От тревоги не могла спать. В понедельник (это мой выходной в школе) работала почти весь день без отрыва то в унынии, то в отчаянии. Под конец я пришла уже к такому ощущению абсолютного безразличия. Сегодня надо было подписать заявление на отпуск, а в табличке напротив моей фамилии написано "бессрочный [контракт]". И я думаю: бессрочный отпуск! Вот моя мечта сейчас! Ладно...

И вот я иду на урок в седьмой класс. А там у нас "Судьба человека". И как-то он меня растрогал так... Я поставила им у себя на компьютере "Прасковью" в исполнении Бернеса, они сидели тихо-тихо, почти не дыша. Мне показалось, даже кто-то всплакнул. Я спросила их про строчку "Не осуждай меня, Прасковья, / Что я пришёл к тебе такой" - какой такой? И дети сказали: мир изменился, и герой изменился, он прошёл через такое, что он уже чужой для жизни, жить не может. "Слеза несбывшихся надежд" - тоже важный и глубокий образ. Слеза есть и у Шолохова в конце рассказа - да, это штамп "скупая мужская слеза", но, подсвеченный стихотворением Исаковского, он приобретает смысл и глубину.

А ещё мы посмотрели самое начало и самый конец фильма Бондарчука. И так интересно: в фильме хорошая, сухая дорога изображена, а в рассказе - дорога ранней весной: снег, лужи, каша, непролазная грязь. Вопрос: почему? И ещё: у Шолохова герой с мальчиком ждут парома на переправе, ну и случается разговор. А в фильме они потом идут вдоль реки, то есть рассказ героя ничем не мотивирован, кроме желания излить душу незнакомому человеку. У Шолохова герой собирается переплыть реку, и так выходит гораздо интереснее, все эти символы: река, переправа, разбитая непроходимая дорога, весна... на фоне простенького фильма рассказ гораздо глубже и содержательнее выглядит.

У Полины Барсковой в книге о блокадной поэзии "Седьмая щелочь" есть такое выражение: город заминирован памятью. По-моему, это из стихов Татьяны Гнедич. Это значит, что каждое место о чём-то напоминает, и это мучительно: никогда не знаешь, где "рванет". Вспомнила об этом, когда мимо меня проехал автобус, а на нём надпись "Малая Балканская". В роддоме на Малой Балканской родился Петя, я ехала туда в автобусе на схватках. Это был настолько счастливый день, что даже увидеть адрес роддома - как встретить друга. Ещё одно заминированное место - остановка, откуда уезжают автобусы в сторону Осиной ветклиники. После последней поездки туда я не то что к ней не подходила - мне тяжело даже туда смотреть. Мне кажется, я больше никогда не поеду в ту сторону. А ещё я часто бываю на Ковенском, а там в створе улицы виден готический кирпичный Институт пульмонологии. Там месяц пролежал папа, там ему поставили окончательный безнадежный диагноз. Папа и умер, и похоронен в Новгороде, это слишком далеко от меня, поэтому мой мозг организовал папе мысленный мемориал в этом институте. Когда я вижу красное кирпичное здание, даже очень издалека, я как будто снова вижу папу и снова его оплакиваю. Очень странно ощущать, как город постепенно прошивается памятью. Всюду ездят куда-то памятные автобусы, стоят памятные больницы. Всего этого будет всё больше и больше. В какой-то момент памятным станет всё.