Я болею. Лежу, смотрю кино.
Входит Юрка с пылесосом, говорит: вырубай фильм, я пылесосить буду!
Я: а что, тебе фильм помешает?
Юра: нет, это тебе мой шум помешает.
В общем, пропылесосил мне комнату... А Петя заварил мне вкусный чай.

Новый способ попросить денег!

Мама скучает по семье, и её подружка-художница нарисовала для неё портреты всех нас. Меня всегда раньше рисовали только дети, а тут вдруг целый настоящий портрет! Мне нравится! Мне кажется, он неплохо бы смотрелся на моём надгробном памятнике!

А я тут думаю об одной цитате и о роли случайности. На втором курсе я от балды выбрала тему для учебной курсовой - "Нарратив баллад Жуковского". Во-первых, я очень любила в детстве все эти "Замки Смальгольмы", "Рыцари Тоггенбурги" (мой краш), поедание епископа мышами и пр. Во-вторых, ужасно была растрогана историей Жуковского и Маши Протасовой в изложении Лотмана. Вот это: все благородны, все любят друг друга, все несчастны. Ах, как это было красиво. В классе седьмом или восьмом я читала "Беседы о русской культуре" зимой на улице, стоя под фонарем и ожидая свою новгородскую электричку в 7 утра. Там были Жуковский с Машей, Наталья Долгорукая со своим осетром, декабристы, являвшиеся на бал не снимая шпаг, - в общем, всё мои душевные друзья. В общем, написала я 2 курсовые и диплом по Жуковскому. И вот смотрю - а Жуковский, мирный, грустный, - вот же мой главный друг и учитель.
А цитата такая, вполне сойдёт за жизненное кредо:
"Обстоятельств не переменишь. По крайней мере, не вижу, чем и когда они могут перемениться. Что же? Биться головой об стену? Уничтожить себя отчаянием? Нет! Ум размышлению, сердце небу, судьбе презрение".

Сегодня я в ужасном утомлении. Очередной день с пятью парами когда-нибудь меня доконает. Но дети такие лапочки, что грех жаловаться. Сегодня у меня случился классный урок в 8 классе (с которыми, стучу по дереву, постепенно становится всё лучше и лучше). Мы обсуждали 2 главу "Капитанской дочки". Я вообще не готовилась, только перечитала за минуту до урока эту главу. На самом деле, я заметила, что, если не придумывать заранее задания, лучше получается слышать детей в моменте, реагировать на них и действовать по ситуации интуитивно, а не быть скованной планом (который уже, возможно, провалился...)
Короче, я не знала, что делать, и просто впала в текст. Говорю им: глупый мальчик покидает дом и отправляется в дорогу неизвестно куда, где его ждёт масса неприятностей и смертельные опасности. Никакой жанр не напоминает? Дети говорят: да это сказка! Вот мы и пошли от сказки. Сказочный герой - наивный дурачок и простак, чистая душа, который тем не менее побеждает, как будто вопреки всему, а хитрецы - проигрывают. Вот у нас и ключ к образу Гринева. А где сказочный герой, там и волшебный помощник. И классно получилось заметить, как появился Пугачев, который как бы соткался из пустоты, посреди хаоса и бури. Получился тоже довольно мифологический образ. Мы уцепились за "довольно приятное, но плутовское" лицо, и решили, что Пугачев - это демон, трикстер, который может погубить, а может и спасти, если ты ему понравишься. А еще он "то ли волк, то ли человек", как сказал кучер, - короче, анимаг-оборотень и немножко сказочный серый волк, спасающий Ивана-царевича.

Сегодня я должна была на совещании получить по голове за некоторые свои прегрешения. Отчасти это было бы и справедливо. Я думала о том, как к этому мероприятию подготовиться, и хотела всеми силами, хоть каким-то образом, сохранить в такой ситуации достоинство. Конечно, ни увольняться, ни что-то подобное я не собиралась, и это делало меня уязвимой. Прежде мысль о том, что, если что, всегда можно уволиться, давала некоторое облегчение. А сейчас я не в той ситуации. В общем, я волновалась.

В итоге! Я высказалась. Никто меня не бил и не обижал. Я была как в панцире и чувствовала такую свободу и силу, что никто свете не смог бы причинить мне никакого вреда. Никто не смог бы меня унизить. Я очень рада, что преодолела свой страх.

Я не знаю, как Петя придумывает эти формулировки!!!! Но я не могу восхищаться ими в одиночку!

Вообще, дорогие ребята, я так много думаю о чести, потому что мы как раз читаем сейчас "Капитанскую дочку" с восьмым классом. Как беречь честь смолоду? Как ничего не бояться и быть внутренне свободным человеком? Как быть неуязвимым перед манипуляциями? Пушкин всё прекрасно описал! Будем как Гринев!

Продолжаю думать о возможности внутренней свободы для внешне несвободного (финансово или юридически) человека.
Пару лет назад я написала такой текст о поэзии, который мне и сейчас нравится, но одновременно я с ним уже не слишком согласна. Сейчас аристократизм и гордость для меня из социальных стали скорее метафизическими понятиями. Текст такой:


Сегодня мы анализировали с ученицей стихи Некрасова, и, разбирая "Вора", я вдруг задумалась о странном выборе размера. Почему стихотворение, единственное в цикле, написано александрийским стихом (шестистопным ямбом с цезурой на третьей стопе, с парной рифмовкой) - стихом классицистической трагедии?

Понятно, что, когда Некрасов выбирает эту форму для своей "Музы":

Нет! Музы ласково поющей и прекрасной
Не помню над собой я песни сладкогласной!
В небесной красоте, неслышимо, как дух
Слетая с высоты, младенческий мой слух
Она гармонии волшебной не учила,
В пеленках у меня свирели не забыла... -

он полемически противопоставляет свое творчество пушкинской традиции, вот этому:

В младенчестве моем она меня любила
И семиствольную цевницу мне вручила... и т.д.

пушкинские отвлеченно-традиционные "пелены" сменяются конкретными прописанными младенческими "пелёнками", а общность размера подчеркивает контраст. Дескать, пишу пушкинским размером антипушкинское стихотворение. А вот почему тем же размером написан "Вор" - "безобразная сцена" воровства калача больным и голодным человеком, увиденная неким равнодушным досужим наблюдателем?

Спеша на званый пир по улице прегрязной,
Вчера был поражен я сценой безобразной:
Торгаш, у коего украден был калач,
Вздрогнув и побледнев, вдруг поднял вой и плач
И, бросясь от лотка, кричал: «Держите вора!»
И вор был окружен и остановлен скоро.
Закушенный калач дрожал в его руке;
Он был без сапогов, в дырявом сертуке;
Лицо являло след недавнего недуга,
Стыда, отчаянья, моленья и испуга...

Зачем александрийский стих для такого низкого сюжета? С чего он тут? Мне пришло в голову, что для этого стихотворения контрастной "подкладкой" может послужить пушкинское "Из Пиндемонти", тоже написанное александрийским стихом. В стихотворении Пушкина говорится о том, что "громкие права" (читай: политические свободы) не нужны, а нужно наслаждаться искусством и красотой природы, и только так можно обрести духовную свободу и независимость:

По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.

А Некрасов, используя тот же размер и сталкивая тем самым два мира, "низкий" и "высокий", как бы снижает пушкинский пафос, намекая на то, что для такого возвышенно-философского взгляда на мир (кстати, тем же размером написано и "Пора, мой друг, пора") нужно, во-первых, "наследственное" имение, то есть какая-то финансовая независимость, которая явно есть не у всех, а во-вторых, равнодушие к горю больных и голодных, которое как раз демонстрирует рассказчик, не вмешиваясь и спокойно проезжая мимо. Такой сюжет про семантический ореол метра.

Умерла Ольга Альбертовна Светлакова. Умирают мои учителя... а мне они казались абсолютно бессмертными. Она не вела у нас на курсе, но я услышала одну её лекцию и стала ходить на занятия с другой группой. Это был курс зарубежной литературы, она в шутку называла его "от Гомера до Флобера". Как она читала нам Шекспира! Для меня все его трагедии - в её интерпретации! Потом я слушала её спецкурс о Дон-Кихоте и его литературных источниках, об испанской религиозной поэзии. Я ходила бы к ней на что угодно! Такая щедрость, такое величие души! Огромная печаль.

Наш рок-н-ролл: едим блины

Мои молодые коллеги вчера собрались на мегатусу, звали и меня, а я после работы вместо всего угара, веселья и дионисийства зашла к бабушке попить чаю, потом поехала домой, провела урок и легла спать в одиннадцать. Сейчас после завтрака с детьми сижу в кресле и пью чай с кошкой на коленях. Вот так незаметно и приходит старость.

У меня сегодня какой-то день грустного писка

Юра с Петей за завтраком обсуждают преимущества адроида над айфоном.
Я занимаюсь своими делами.
Петя задаёт мне какой-то вопрос.
Я: ...
Петя: Мама!
Я поднимаю голову.
Петя: Мама, какой же у тебя большой пинг!

Вчера пересмотрела фильм Луи Маля 1957 года "Любовники". Фильм изначально обвинили в порнографичности, но это не единственная его проблема. Главная героиня - выдающаяся бездельница, у нее унылый муж-бизнесмен и такой же унылый любовник-спортсмен. У мужа унылая интрижка с секретаршей. Все чрезвычайно богаты и глупы. Героиню один раз подвозит до дома случайный мужчина из другой среды, когда у неё ломается машина. Его приглашают переночевать в доме, и у них начинается любовная связь - ни с чего: он просто взял её за руку. Она абсолютно счастлива, влюблена. Рано утром они садятся в машину и уезжают в новую жизнь, ничего с собой не взяв, ни с кем не попрощавшись и никому ничего не объяснив (а у героини маленькая дочка, с мужем своим она прожила 8 лет - не чужой человек). Финал: счастливые герои в обнимочку едут на машине вдаль, наперебой признаваясь друг другу в любви, притом друг о друге они знают приблизительно только имена. Короче, я в шоке - даже не от фильма (там есть свои плюсы: прекрасное лицо Жанны Моро и её наряды от Шанель), а от себя: как эта дичь могла мне казаться верхом романтизма?? Или романтизм всегда дичь?

Но ещё я подумала о советском фильме со сходным сюжетом - "Долгая счастливая жизнь" Геннадия Шпаликова (1967). Там тоже изображена случайная встреча случайных людей. Они мгновенно увлекаются друг другом и проводят вместе одну романтическую ночь. Ничего такого: они просто идут в театр, гуляют и разговаривают. Женщина опять готова бросить всё ради новой любви, тем более, что бросать особо нечего, и приезжает к мужчине с маленькой дочкой и собранными вещами. Но мужчина смотрит на неё отстраненно и со скукой: магия ночи прошла, они снова чужие друг другу люди, и понятно, что этот поезд никуда не поедет. Луи Маль же оставляет это утреннее отрезвление на откуп воображению зрителя.

Дети пишут:

"Она читает романы и не гонится за хозяйством"
"У Автора нет любимчика: он любит Онегина как друга, а Ленского - как романтика"
"Онегин, двадцатишестилетний лоб, прожил молодость, в которой умерли все его надежды..."
"Он купался в деньгах и девушках..."
"Онегину этот мир уже абсолютно понятен..."
"он перенасытил свои чувства, и теперь ему сложно обрадоваться хоть чему-то"
"Автор буквально завязан на любви: если он не любит - то пишет о любви, если не пишет - то думает. Постоянно говорит о балах и красавицах"

Все выходные я отдыхала с полной отдачей. Я никуда не поехала, я ни к чему себя не принуждала; я включила новогодние лампочки в своей комнате, смотрела Луи Маля и выходила из дома только чтобы купить себе и детям вкусного. Я ничего не делала с усилием, с умышленностью и так отдохнула, что вчера провела шесть пар, ничуть не устав.

А ещё я начала читать Пруста. Хочется вернуть в свою жизнь серьёзное чтение. Я даже попробовала (третья попытка) прочитать "Улисса", но это было уже слишком... а вот Пруста читаю с огромным удовольствием. Мне он кажется очень понятным (возможно, иллюзия). Я прочитала его в двадцать (первые четыре тома) - и думаю, что в какой-то степени случившийся опыт жизни в такой книге подчиняет себе восприятие, язык, которым я думаю внутри себя, поэтому я вижу в ней что-то глубинно своё (а на самом деле, скорее всего, сформированное в 20 лет этой книгой).

Ещё "В поисках утраченного времени" - это немного моя машина времени, потому что я читала роман в самых идеальных для него обстоятельствах. Меня тогда, после второго курса, увезли по скорой в ВМА и сделали там операцию, абсолютно рутинную и лёгкую (вырезали желчный пузырь). Но я почему-то не поправлялась так, как должна была: желчь не отходила, начался тяжёлый панкреатит, я не могла есть ничего, кроме минеральной воды, и в какой-то момент ослабела так, что не могла ходить, поэтому солдаты-срочники (основное население больницы) катали меня в колясочке по огромным старинным коридорам. Поскольку я не выздоравливала, я решила, что умираю. Основное моё занятие в ожидании смерти было сидеть у окна (а в ВМА огромные, очень красивые окна) в коляске и читать Пруста. Так я и пролежала около месяца, и с романом Пруста для меня соединились ощущение одиночества в огромном пространстве больницы, мысли о воображаемой смерти, вкус минералки, которую мне туда приносили. В общем, у меня свои печенья-мадленки в липовом цвету.