Мои любимчики!

Коммуникации с природой. Эта утка подошла к нам с Левой, когда мы с ним ели чипсы из курицы, и попросила кусочек! Правда, есть не стала.

Обстановка, в которой мы с Мишей и Наташей обсуждали, существует ли свобода воли и какова роль личности в истории

Мишка с Даней ❤️

Едем с Лёвой и Мишей в электричке, обсуждаем разные музеи. Я жалуюсь, что так и не побывала в музее паровозов, а дети уже выросли. Лёва: "Я тебя туда отведу!"

Я провела где-то 3 дня с семьёй, сначала у мамы, потом - у бабушки. Всё было страшно мило. Два самых приятных впечатления:
1) Юра сидел с нами за праздничным столом, шутил и говорил смешные тосты!
2) Я научила Лёву вместо "фу, гадость!" говорить "спасибо, я не хочу"!

В Васкелове я жарила картошку и всех кормила, в Васкелове мы хихикали, записывали кружочки и вспоминали наши детские шутки. А ещё там кончилась вода в колодце, и мы пошли с Мишей и Лёвой на родник мимо Тёплого камня. Это наш с Мишкой обычный маршрут детских, даже дошкольных, прогулок - мимо Тёплого камня и родника на Лемболовское озеро. По пути там были ещё несколько важных точек: место, где моя мама в 14 лет, разогнавшись на горке, вылетела из седла и потом 50 лет не садилась больше за руль; место, где ещё кто-то из родственников сломал ногу; место, где, по словам нашей прабабушки, она упала в ручей (это она придумала, но я была впечатлена и оставила эту метку на мысленной карте тоже). Эти точки размечали всё окружающее пространство и все маршруты: до Тёплого камня, до родника, до Лемболовского, до Троицкого (путь подольше, скорее велосипедный маршрут), на Пятьдесят четвёртый, на станцию. Пыталась воссоздать для Лёвы ту жизнь, довольно маленькую, однообразную, укатанную велосипедами и выученную до последнего листика и тропинки, - но это, конечно, абсолютно невозможно.

Что до Камня, то это сложно объяснить другому человеку. Это был обычный серый гранитный валун в полосочку, ничем не примечательный. Он нагревался на солнце (поэтому Тёплый - обычно по факту очень холодный, конечно!), и мы на нём отдыхали на пути на озеро, очень любили, а однажды придумали под ним страну Бунтатарию, в которую играли несколько лет. Такая наша с братом география и мифология детства.

Читаю изумительные воспоминания князя Оболенского, написанные в 30-40е годы в эмиграции. Он играл в шашки с Гаршиным, учился у Менделеева и Лесгафта в университете, общался с Ге, снимал дачу по соседству от дачи Салтыкова-Щедрина - короче, был знаком со всеми и всех-всех описал очень просто, интересно и увлекательно. Одновременно у него нет никакого выставления себя в центр рассказа, никакой тенденциозности - он очень приятный, скромный, самоироничный человек. Прочитала запоем начало - про 70-90е годы: детство, гимназические и студенческие годы. Замечательный источник для изучения повседневной жизни людей, картины нравов, деталей эпохи.

Здесь можно скачать их в удобном формате.

Эта история мне немного напомнила нравы моей семьи:

В муже ей посчастливилось. Сергей Михайлович оказался почтенным и добрым человеком, нежно любил и опекал свою жену, которая была лет на двадцать моложе его, и гордился ее успехами в свете, где у нее появилось много поклонников. Она тоже привязалась к нему, но, выйдя замуж без любви, все же имела потребность в настоящем чувстве.

И вот, когда у них было уже трое детей, в Марью Алексеевну страстно влюбились одновременно два человека: один — мой дядя, морской офицер, князь А.В.Оболенский, а другой — студент московского университета,
С.А.Ладыженский.

Последний стал героем романа, и вскоре добрый Сухотин, убедившись, что его молодая жена не может справиться с заполнившим ее чувством, предложил ей развод.

Марья Алексеевна обвенчалась с Ладыженским и поселилась с ним в Кудрине, а ее прежний муж жил неподалеку, в своем особняке в Денежном переулке и, хотя по светским понятиям это считалось «ridicule», часто бывал в доме своей прежней жены в качестве хорошего знакомого.

А другой поклонник Марьи Алексеевны, кн. Оболенский, уехал в кругосветное плавание на знаменитом фрегате «Паллада», вместе с Гончаровым.

Прошло несколько лет. Фрегат «Паллада» вернулся из плавания и привез моего дядю в неизлечимом недуге: из-за болезни спинного мозга он лишился ног и стал постепенно угасать.

Он сознавал, что умирает, и имел одно лишь желание: перед смертью жить поблизости от глубоко любимой им женщины. Марья Алексеевна не могла отказать ему в этом последнем желании и пригласила его поселиться во флигеле своей Кудринской усадьбы.

Мечта несчастного больного осуществилась. Обожаемая им женщина навещала его каждый день, и он, сидя в кресле на колесах, в котором его выкатывали в Кудринский сад,
любовался ею, пока она читала ему вслух. Она присутствовала и при его смерти…

Формы отношений между властью и обществом в России не меняются.

В 1891 году в центральной и восточной России был полный неурожай хлебов. Земские собрания неурожайных губерний возбуждали ходатайства перед правительством о продовольственных ссудах, но ходатайства эти либо отклонялись, либо удовлетворялись в далеко не полной мере. Крестьяне начинали голодать. В Петербурге получались письма из разных губерний с описанием крестьянской нищеты и голода, но сообщать о голоде в печати было запрещено цензурой. Передавали, что Александр III на докладе одного из министров, в котором упоминалось о голодных крестьянах, сделал пометку: «У меня нет голодающих, есть только пострадавшие от неурожая». Эта формула была принята в руководство цензорами, которые вычеркивали из газетных столбцов слова «голод», «голодающие» и заменяли их словами — «неурожай» и «пострадавшие от неурожая».

Официальный запрет говорить о бедствии, происходившем у всех на глазах и волновавшем широкие круги столичного общества, не только не действовал успокоительно, как того хотело правительство, а вносил еще больше волнения, раздражения и беспокойства, ибо слухи, бороться с которыми правительство было бессильно и которым верили, даже преувеличивали размеры голода.

В Петербурге образовались кружки для сбора денег в пользу голодающих, и собранные средства отправлялись на места тем или другим местным жителям, на свой страх и риск приступавшим к устройству столовых и пекарен. Местные власти по предписанию из Петербурга пытались бороться с возникавшей везде частной инициативой по помощи голодающим. Происходили аресты, высылки…

Однако, ни строгая цензура газет, ни административные кары не могли остановить общественного движения. Правительству пришлось уступить. Голод был официально признан, ссуды
земствам увеличены. Правительство сделало было попытку монополизировать все дело частной благотворительной помощи голодающим в руках официального общества Красного Креста, но и эта плотина была прорвана. Жертвователи не доверяли Красному Кресту и продолжали посылать деньги на места частным лицам.