Юра: "У меня есть всё для богатой жизни, кроме денег!"

Наконец у нас с бабушкой есть фотограф!

Последние дни я много размышляю о себе, о детстве, о своём месте в семье и испытываю так много сложных чувств, как будто огромное каменное колесо, которое долго лежало неподвижно, вдруг сдвинулось с места и под своей тяжестью покатилось под гору, набирая темп. Сейчас вспомнила, что именно его повернуло. А это был такой момент пару дней назад, когда я, разговаривая с мамой, вдруг присмотрелась к себе, к своему поведению и реакциям с тем же доброжелательным, серьёзным вниманием, с которым я постоянно приглядываюсь к своим ученикам, отмечая какие-то изменения, какие-то тревожные моменты, понимая их причины. И вот я так посмотрела на себя, как если бы я была моей ученицей, и ясно увидела: я не уверена в себе, в том месте, которое я занимаю, не уверена в чужом отношении ко мне. И дальше много ещё чего подумала на эту тему неуверенности. Но сейчас думаю вернуться к той точке изменения - к способности замечать себя так же, как и других. Почему-то быть просто добрым и внимательным учителем по отношению к себе, наблюдать себя саму со стороны со спокойным доброжелательным интересом так же сложно, как поддерживать и любить себя изнутри.

Бабушка: Надо же, мне 87! С ума сойти... Я ни разу не задумывалась о том, что мне будет 87... Со мной вообще можно ещё общаться??

Думаю на такую тему: как дар связан с тревожностью? Если начать со второго, то летом, как бы мне ни было хорошо, я часто ощущаю тревогу, что оно слишком быстро проходит, что я провожу его бездарно, расходую в пустоту, что скоро конец, а я ничего не успела.

И вот этим летом я сознательно сделала такую интересную вещь: я подарила свой июль бабушке. Взяла и сделала ей по собственному желанию такой подарок - а она с благодарностью его приняла. Я провожу всё время с ней, вкусно ей готовлю, мы гуляем, болтаем, смеёмся, крысим знакомых и родственников, подстебываем друг друга, обсуждаем недостатки соседей (довольно громко: бабушка глуховата; их ответные реплики она, если что, не слышит). Ей всё очень нравится! Я думала, немножко буду успевать и свои дела, но не выходит, и я расслабилась. И это ощущение дара, оно такое лёгкое, свободное, радостное. Так мне нравится эта возможность - взять и подарить что-то ценное и нужное любимому человеку! И что интересно: у меня нет обычной тревоги, что лето проходит. Лето и не проходит: я его подарила, то есть провела с максимальной пользой. Наверное, главное тут - наличие смысла. Когда есть смысл, нет тревоги.

Юра бабушке: круто, что у тебя маразма нет
Бабушка: я не уверена
Юра: ну, ты держишься

Сегодня я была слушателем одного из самых прелестных разговоров в своей жизни. Юра, обожающий брендовую одежду, и бабушка, которая последние сорок лет носит одну и ту же кофту "сделано в Румынии", обсуждали
- принципы одевания
- действительно ли брендовая одежда лучше или она только дороже
- для кого мы одеваемся, для себя или для других
- как одежда связана со статусом
- почему худак Селин стоит 75 тысяч и как к этому относиться
- можно ли обогатиться на одежде или только разориться

В целом, у нас есть готовые модные эксперты. Можно звать на подкаст!

Ходим каждый вечер с бабушкой вот в такие красивые места. Какие-то богачи с очень хорошим вкусом купили землю у берега озера и сделали там маленький ландшафтный парк. Мы приходим туда и вписываемся в ландшафт как тоже своего рода богачи - духовно богатые люди! Сегодня мы сидели на лавочке, смотрели на уток и читали стихи Сатуновского. Бабушке он очень понравился, даже захотела купить его книжку. Рассказываю ей о лианозовской группе, о барачной поэзии, бабушка спрашивает: "Что, там был специальный барак для поэтов?" Сатуновскому бы понравилось!

Стихотворения Сатуновского (1913-1982), которые понравились моей бабушке:

* * *
Мама, мама,
когда мы будем дома?
Когда мы увидим
наш дорогой плебейский двор
и услышим
соседей наших разговор:

— Боже, мы так боялись,
мы так бежали,
а вы?
— А мы жили в Андижане,
а вы?
— А мы в Сибири,
а вы?
— А нас убили.

Мама,
так хочется уже быть дома,
чтоб всё, что было, прошло
и чтоб всё было хорошо.
<1941>


* * *
Ты, вечно хныкающий о своём больном здоровье,
ты, мнительный,
ты, слабовольный,
малокровный,
остерегающийся - сырой воды,
очередей,
сигналов автомашин,
случайных скандалов,
уличных собак -
ты, как ты воевал, как?

Не знаю, ничего не знаю.
Ни зноя малинового, ни звона,
ни сна, ни солнца, ничего;
а знаю - бьётся, бьётся сердце, бьётся не переставая,
а с груди
простреленной - льётся что-то,
медленно натекает в сапоги.

Едем с Юрой в город в набитой электричке. С нами в одном купе пара, сильно пахнущая пивом; женщина в белых носочках положила ноги на колени мужчине и попросила у меня горсть чипсов для мужа, потому что у него изжога. Я усомнилась, подойдёт ли такое лечение, но чипсы дала, мужик наотрез отказался, и довольная женщина съела их сама. В купе за нами сидит театральный режиссёр с друзьями, они болтают об искусстве, он рассказывает, как ставил спектакль о величии Петра. Он говорит: вы видите из зрительного зала всё совсем не так, как я! А в следующем купе парень лет 20 с тяжелым РАС и набором разнообразных стимов и его отец, лысый и с толстым затылком. Парень что-то неразборчиво говорит, машет руками и рассылает всей электричке сияющие улыбки. Женщина в платье и кроссовках продаёт очки три в одном. Интеллигентная бабушка рассказывает своей внучке сказку про зайца. Бывают такие моменты, когда кажется, что соприкасаешься с жизнью как таковой, с самим её веществом.

Поскольку я долго жила с бабушкой в Васкелове, в нашем семейном гнезде (дом был куплен моим прадедом в 1965 году), я много думала о своей семье, о том, как всё там устроено (спойлер: крайне странно и сложно, с кучей тайн, непроговоренных обид, безответной любви). Особенно сильно своеобразие нашей семьи было видно на контрасте с соседями. У нас небольшая улица, все друг друга знают, и большую часть улицы, пять соседних домов, занимает один семейный клан: отец, его брат с семьёй и трое его взрослых детей (всем около 30-40) со своими семьями. Очень интересно на них смотреть, особенно в контексте того, как живём мы. Они всегда вместе; если у кого-то что-то случилось, собираются все и разбираются. Если проблема у одного, поднимается как бы разозленный рой пчёл и летит на обидчика. Всё решается совместно, но окончательное решение - за отцом. Одна из дочерей в разводе, и все мужчины семьи постоянно у неё на участке рубят дрова, чинят что-то, помогают растить детей. Я смотрела и думала про роевую жизнь, как это описывал Толстой. Отдельный человек в рое как бы не совсем полноценный, но он существует внутри большой и сильной семьи с мощными коллективными ресурсами. Такой человек никогда не бывает один, он растворен внутри роя и защищен им.

Интересно на этом фоне посмотреть на мою семью, гораздо более образованную, интеллигентную, с культурными запросами, и увидеть, что с повышением интеллекта снижается способность создавать сообщества с коллективным, распределенным разумом. Если ты сформировался как личность, ты изгнан из рая и утратил эту невинность, это приятное ощущение растворенности и защищенности. У нас каждый сам по себе, каждый сам за себя и каждый стремится отделиться подальше от остальных. Есть, конечно, взаимопомощь, но это не общесемейное дело, а просто кто-то кого-то лично любит и опекает. Это не закон и не обязанность. На фоне той семьи наша выглядит как какая-то пародия, как вообще чужие люди, атомизированные одиночки.

И вот думаю дальше метафору Толстого: если есть роевая жизнь, то есть и жизнь млекопитающих? Какой-нибудь медведь вскармливается в семье, а дальше уходит в лес и живёт (выживает) уже сам по себе, без чужой помощи. Жить такому зверю, конечно, гораздо более тяжело, опасно и одиноко, чем пчеле или муравью. Наверное, лисе или белке тоже хотелось бы иногда пожить роем или муравейником - а никак! Автономность и свободу ты получаешь, пожертвовав неуязвимостью внутри своей стаи.

Иду к метро Удельная, а там молодой парень поёт "А любовь, как сон, стороной прошла", заполняя прекрасным сильным голосом всю площадь. Напротив него, взявшись за руки, стоит молодая парочка и слегка раскачивается в такт. Старушка-цветочница снимает его на видео, забыв про свои нераспроданные цветы, а немолодая женщина с начесом беззвучно поёт вместе с ним, закрыв глаза.

Я и моя тревожность

Из самого любимого сейчас паблика "Русская эпитафия"

Серапионовы братья говорили: "Здравствуй, брат, писать очень трудно", - а мне писать не трудно, но вот жить - да! Столько невозможной грусти на меня вдруг напало сегодня, когда я дома и всё хорошо.

Кто-то поздно возвращается домой, слышу голос под окном: "Мы отдыхали в Пятигорске. Пятигорск офигенный. Там Лермонтова застрелили, там очень хорошо!"

И томное сердце слышит
Тайную весть о дальнем.
Я знаю: он жив, он дышит,
Он смеет быть не печальным.

Сегодня ночью вдруг прочитала целиком сборник Ахматовой "Чётки". Наткнулась на одно стихотворение и не смогла остановиться. Это такой "концептуальный альбом", где каждый текст влияет на соседний, и в одиночку стихи действительно воспринимаются искажённо. Прочитала - и всё думала об этих стихотворениях. Каково было писать об одной любви? Да и думать как будто тоже только о ней? Причём не о счастливой любви, а исключительно о страдании любви, о таком интимном, что писать неприлично, невозможно, о состоянии, когда восприятие истончено, нервы напряжены и всё ярко и всё больно. Любовь как боль во всем теле и невозможность дышать.

И что делает стихотворение Ахматовой с действительностью? Если смотреть на мир глазами человека, переживающего любовное страдание, мир болезненно преображается под этим взглядом. Например, виды Петербурга (мосты, реки) становятся у Ахматовой частью огромного и мучительного чувственного переживания (холодный блеск, выгнутые формы).

Об этом прекрасно пишет Николай Недоброво в статье 1914 года:

Напряжение переживаний и выражений Ахматовой дает иной раз такой жар и такой свет, что от них внутренний мир человека скипается со внешним миром. Только в таких случаях в стихах Ахматовой возникает зрелище последнего; оттого и картины его не отрешенно пластичны, но, пронизанные душевными излучениями, видятся точно глазами тонущего.

Это не просто жить без кожи, а снова и снова её самой с себя снимать, обращая внимание на каждую мелочь, потому что для страдающего и влюблённого всё важно и всё больно:

А мальчик мне сказал, боясь,
Совсем взволновано и тихо,
Что там живет большой карась
А с ним большая карасиха.

И вот Ахматова, начав в юности писать так, прожила целую трудную жизнь в 20 веке, выбрав любовь как единственный способ переживания действительности. Даже когда она пишет (позже) о других темах: о войне, о памяти, о своём поколении, о репрессиях, - через каждую сквозит этот высокий античный эротизм, предельная чувственность поэтического языка, совсем несвойственная русской поэзии и странная, как бы неуместная в двадцатом веке. Когда Данте пишет про "любовь, что движет солнце и светила", возникает иллюзия понимания, потому что это написано давно и далеко от нас, во времена, которые мы представляем себе возвышенными и утонченными, потому что плохо знаем. А когда так пишет Ахматова в своих клетушках, посреди адских времен, гигантского горя, личного и коллективного, - она выбирает писать о любви как о самом главном и самом страшном - это абсолютно потрясает воображение своей смелостью.