На Фестивале Тантры в Петербурге, апрель 2021 года.

ПОЧЕМУ ИНДИЯ

Меня часто спрашивают, почему именно индийская тематика стала предметом моих исследований. Сразу скажу, я далек от абстрактной «духовности», «богоискательства» и «душеспасительства». В 90-е годы интересовался адвайта-ведантой и даже конспектировал раздел из работы Радхакришнана, посвященного ведантизму, но потом понял, что это совершенно не мое. Каулическая Тантра как раз симпатична мне тем, что в ней нет противопоставления «духовного» и «плотского», восприятия мира как иллюзии и метафизических дебрей.
Чем меня по-настоящему очаровала индийская культура, так это необычайно богатая, роскошная, чудесная мифология. Для меня, как и для А. Ф. Лосева, миф самоценен, а вовсе не представляет собой оболочку, в которую некие «посвященные» завернули десять слоев потаенного смысла. Мифология это и есть душа народа, в отличие от книжной философии, поздно появившейся и являвшейся уделом небольшого круга людей. Я всегда восхищался сказаниями о любви грозного Шивы и прекрасной Парвати, об играх шаловливого Кришны, о подвигах могучего Рамы, об прелестницах-апсарах, соблазняющих отшельников. Помню, еще в студенческие годы в библиотеке ксерокопировал книгу Темкина и Эрмана «Мифы Древней Индии» и перечитывал ее, наверное, сто раз.
С этим связана моя непреходящая любовь к тому бурлящему эротизму, которым наполнена индийская культура ушедших веков. Пресловутая «духовность» есть, наверное, во всех странах, и непонятно, почему в ее поисках необходимо обращаться именно к индийскому наследию. Зато в Индии было то, чего не было ни в одной другой цивилизации: стихи Амару, наставления Камасутры, скульптуры Кхаджурахо, фрески Аджанты. Никто и нигде так не воспел великолепие человеческого тела, красоту страсти и наслаждение любовной близостью. Недаром индийский идеал женской красоты так очаровал нашего соотечественника Ивана Ефремова.
А вот современная Индия меня как-то не интересует. В ней нет больше раджей, поэтов, куртизанок, и даже девадаси запретили. Зато есть выборы, офисы, средний класс, экономический рост и прочая муть…

«МАХАБХАРАТА» В МОЕЙ ЖИЗНИ

Впервые о «Махабхарате» я прочитал, наверное, в пятом классе, где ее сюжет был вкратце описан в учебнике по истории древнего мира. Я уже тогда очень интересовался индийской культурой и поэтому стал по крупицам собирать любую информацию об этом великом сказании и его героях. Сделать это было непросто. Помню поразивший меня пересказ об истории мести Ашваттхамана, напечатанный в калининградской газете «Проспект Мира» (эта газета, бывший «Калининградский комсомолец», в начале 90-х вовсю популяризировала восточную тематику).
Положение изменилось, когда мне в руки стали попадать кришнаитские книги. В «Источнике вечного наслаждения» много перекликается с содержанием «Махабхараты», а «Бхагавад-гита» вообще, как известно, является частью эпоса.
Интерес к «Махабхарате» объяснялся не только ее индийским происхождением (в конце концов, далеко не все индийское мне интересно), но также и моим общим увлечением героическим эпосом. Мне нравятся могучие, словно высеченные из камня персонажи, как мужские, так и женские. Вы не поверите, но в детские годы моей настольной книгой была «Илиада» в переводе Гнедича. Илиадой я зачитывался, наверное, как в свое время Александр Македонский. Особенно увлекали сцены поединков между героями. И еще мне нравился «Круг Земной» Снорри Стурлуссона, и под влиянием такого чтения я даже сам стал писать историю вымышленной страны, наполненную распрями и битвами. В противоположность этому, пухлые тома европейских писателей нового времени я не воспринимал и прочел в своей жизни очень мало очень мало романов и повестей. К тому же замечу, что ранние, героические слои «Махабхараты» меня захватывали значительно больше, чем поздний брахманский дидактизм, также как и древняя калавада (учение о времени как о могучем и неодолимом божестве) симпатичнее, чем концепция кармы.
Наконец, прикоснуться к академическому переводу «Махабхараты» я смог только в январе 1996 года, когда побывал в знаменитом в Калининграде магазине-бибколлекторе Мамаева (тогда он находился на 9 Апреля). И это был перевод «Араньякапарвы», третьей книги «Махабхараты». Помню, как морозным вечером принес эту книгу в темно-зеленой обложке домой и стал ее читать, читал запоем, читал, пока выдерживали глаза. С тех пор «Араньякапарва» стала одной из моих любимых книг эпоса. Здесь мне особенно понравилось восхождение Арджуны на небо Индры – прямо-таки индийские «звездные войны». Не менее захватывали приключения Наля и Дамаянти и история рождения Карны.
В последующие годы я приобрел все тома «Махабхараты», как академического перевода (В. И Кальянов, Я. В. Васильков, С. Л. Невелева и В. Г. Эрман), так и перевода Б. Л. Смирнова. Некоторые из них удалось отыскать в букинистических магазинах Петербурга. Дома у меня хранится и том «Адипарвы», пострадавший, как меня предупредила сотрудница магазина, от какого-то питерского наводнения. Из этих томов на меня самое большое впечатление произвело издание 1998 года, содержащее «Сауптикапарву» и «Стрипарву».
Более того, мне самому не терпелось внести свой вклад в дело перевода на русский великого эпоса Индии. Мне всегда было интересно, чем закончилась история Кришны и Пандавов. И поэтому, находясь в 2001 году в Москве, я ксерокопировал текст трех заключительных книг «Махабхараты» в библиотеке Института стран Азии и Африки при МГУ и вскоре сделал свой перевод. В 2002 г. я за свой счет издал этот перевод небольшой оранжевой книжечкой. Это был мой второй опыт самиздата. А уже в 2018 г. книга вышла как солидный томик в издательстве «Ганга» и, на мое удивление, до сих пор пользуется популярностью.
Мое знакомство с «Махабхаратой» не прекращается. Время от времени я перечитываю нравящиеся мне отрывки. И даже хотел бы сделать свой собственный перевод фрагмента из «Адипарвы», где рассказывается история Деваяни – еще одного очень полюбившегося мне персонажа.

ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ В САНСКРИТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

В санскритских текстах содержатся представления не только о бескрайности Вселенной и огромных циклах ее существования, но есть даже нечто, напоминающее теорию относительности.
Согласно преданию, содержащемуся в «Хариванше» и во многих пуранах, в том числе и в Девибхагавата-, в далеком прошлом жил царь Ревата, правивший страной Анарта. У него была дочь-красавица Ревати. Царь не знал, какому царевичу отдать в жены свою дочь и решил отправиться к самому богу-творцу Брахме, чтобы спросить его совета. В Девибхагавата-пуране Джанамеджая спрашивает Вьясу, как человек может достичь в этом теле мира Брахмы. На это риши отвечает, что «все миры достижимы для потомков Ману» и приводит примеры Арджуны, пять лет пробывшего на небесах Индры, и Махабхиши, возлюбленного богини Ганги.
Прибыв на Брахмалоку, Ревате вместе с дочерью пришлось недолго подождать, пока смолкнет божественное пение, а затем царь смог задать богу свой вопрос. Улыбаясь Брахма ответил, что все, кого Ревата прочил в мужья своей дочери, давно отправились в обитель бога смерти Ямы, равно как и его родичи, а его стольный город Кушастхали разграблен и разрушен. Как оказалось, за совсем недолгое время нахождения Реваты в Брахмалоке минуло восемьсот юг, и теперь на месте его царства находится царство ядавов. В итоге Брахма посоветовал отдать Ревати в жены брату Кришны, могучему Балараме. Вернувшись на Землю, Ревата так и поступил. В «Хариванше» рассказывается, что за время отсутствия Реваты и его дочери люди сильно измельчали ростом и заметно поглупели. И поскольку Ревати выглядела чересчур высокой, ее мужу Балараме пришлось укоротить ее рост при помощи тесака.
Таким образом, мир Брахмы оказывается местом, где время течет значительно медленнее, чем на Земле. Заметим, что этот же мотив встречается и в сказках многих народов мира: герой находится в каком-то чудесном месте совершенно недолго, а вернувшись в обычный человеческий мир, обнаруживает, что прошел гигантский промежуток времени, все изменилось, а те, кого он знал, давным-давно умерли. И это очень напоминает следствие специальной теории относительности, согласно которой время для тел, движущихся со скоростями, близкими к скорости света, замедляется (а из общей теории относительности вытекает то, что время замедляется для тех, кто оказался в гравитационном поле очень массивных объектов, например, «черных дыр»). В современной фантастике, космонавт, вернувшись из полета к другим звездам, обнаруживает, что сверстники, кого он знал до отбытия, либо состарились значительно больше, чем он сам (а его дети сравнялись с ним по возрасту), либо давно отошли в мир иной, хотя по его часам прошло не так и много времени (пример – в фильме «Интерстеллар»).

ЗАЯЦ В САНСКРИТЕ И САНСКРИТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Следующий год по китайскому календарю у нас это год Зайца, и сейчас повсюду можно увидеть изображение этого симпатичного ушастого зверька. Так что самое время поговорить о том, какое место зайчик занимает в санскрите и в литературе на этом языке.
В Индии и соседних странах обитает вид Lepus nigricollis, или темношеий заяц, это близкий родич наших беляков и русаков. Вид этот достаточно распространен и встречается даже в Гималаях на высоте до четырех тысяч метров. Более того, индийцы привезли своего зайца на острова Индонезии, Мадагаскар и Маврикий. Но, можно сказать, что по сравнению с тигром, львом и слоном зайцу не очень повезло. Для его обозначения в санскрите используется не так много слов (в то время синонимические ряды для трех вышеуказанных животных включают их многие десятки). Чаще всего на санскрите зайчик именуется просто śaśa или śaśaka. Это слово родственно русскому «заяц», английскому «hare» и немецкому «Hase». Также он может зваться и образно lambakarṇa («вислоухий»), lomakarṇa («с волосами в ушах»), mṛdulomaka («с мягкой шерстью»), mṛduromavān (такое же значение).
Зато заяц мог бы по праву гордиться тем, что его имя вошло в некоторые из санскритских наименований Луны: śaśāṅka («имеющий пятно в форме зайца»), śaśadhara («несущий зайца») и śaśin («заячий»). Происхождение этих слов связано с тем, что пятна на Луне напоминали индийцам зайца.
Согласно одним источникам, мясо зайца дозволено употреблять в пищу, согласно другим – нет. К числу первых относятся «Законы Ману», где заяц упоминается в списке диких животных, чье мясо можно есть (5.18). А Вишну-пурана, напротив, рассказывает историю царевича Викукши, сына Икшваку и внука Ману Вайвасваты, который во время охоты полакомился зайчатиной. Мудрец Васиштха, являвшийся жрецом его отца, отказался освящать дичь для обряда, узнав, что царевич положил с ней запретное мясо зайца. В итоге Икшваку изгнал своего сына, и тот получил имя Шашада («зайцеед»). Однако в шактистских и тантрических текстах заяц оказывается в списках животных, пригодных для принесения в жертву (например, Калика-пурана 55.4; Бриханнила-тантра 8.24). Хотя этот список носит скорее теоретический характер, и не думаю, что зайчик был популярным объектом для жертвоприношений грозным тантрическим божествам.
Заяц в качестве персонажа встречается в знаменитом сборнике сказок «Панчатантра», хотя и не так часто, как например, лев, шакал или обезьяна. В одной из сказок именно зайчишка благодаря своей хитрости сумел одолеть льва льва Мандамати («тугоумный»), который терроризировал всех прочих лесных жителей. Он отвел царя зверей к колодцу и тот, увидев свое отражение в воде и подумав, что это другой лев, бросился вниз и утонул. «А довольный заяц обрадовал всех зверей и, прославляемый ими, счастливо зажил в том лесу», – такими словами заканчивается эта сказка. В другой сказке заяц по имени Виджая («победа») сумел отвадить слонов от посещения Лунного озера и тем самым спас своих сородичей, обитавших на берегах этого водоема. То есть в индийских сказках зайчик выступает символом не трусости, а сообразительности и хитроумия.
Заяц занял свое место и в индийской эротологии. «Зайцем» именуется один из типов мужчин, упоминаемых в камашастрах – трактатах по искусству любви – начиная со знаменитой Камасутры. Среди прочих в разных текстах фигурируют «олень», «козел», «осел», «конь» и «бык». Камасутра не дает характеристики «зайца», как и других называемых ее типов, «быка» и «коня», зато такая характеристика содержится в более поздних камашастрах, например, «Смара-дипаке» («Светоч бога любви»). Из нее мы узнаем, что «заяц» это мужчина мягкий, добронравный, правдивый, сладкоречивый, почитающий богов, брахманов и гуру, любящий пение и танцы, одним словом, настоящий интеллигент. Это выгодно отличает его от «быка» и «коня», которые могут быть грубыми, жадными и лживыми, но зато лингам у «зайца» меньше размером – шесть ангул, в то время как у «быка» – десять ангул, а у «коня» – целых двенадцать.

НЕПЛОХО ОЧЕНЬ ИМЕТЬ ПЯТЬ МУЖЕЙ

Известно, что героиня Махабхараты, прекрасная Кришна Драупади, имела пять мужей – пять братьев Пандавов: Юдхиштхиру, Бхимасену, Арджуну, Накулу и Сахадеву. В тексте это связывается со словами матери Пандавов Кунти, которые она сказала в ответ на сообщение Арджуны и Бхимы о том, что они вернулись с «милостыней», и не видела при этом свою невестку: «Наслаждайтесь ею совместно».
Иногда высказывается предположение, что это отражает реально существовавший обычай (зафиксированный в более позднее время на Тибете и в предгорьях Гималаев, где как раз женщина могла выйти замуж за двух или более братьев), однако многомужество Драупади сильно смущало уже самих героев Махабхараты, включая отца красавицы царя Друпаду, который говорит: «По моему мнению – это беззаконие, противное миру и ведам, ибо не было еще, чтобы одна (женщина) была бы супругою многих (мужчин)». На это Юдхиштхира возражает, что прецендент все-таки был: «девушка из рода Готамы, по имени Джатила, вышла замуж за семерых мудрецов».
Эпос содержит и еще одно, кроме слов Кунти, объяснение многомужества Драупади. Согласно I.157, 189, Драупади в своей прошлой жизни была дочерью мудреца, которая совершала аскетические подвиги, чтобы Шива дал ей мужа. И когда довольный ее подвижничеством бог явился к ней, он в запале произнесла слова «дай супруга» пять раз. И тогда Шива обещал, что в будущем рождении у нее будет пять мужей. В это же время Пандавы – это пять Индр, воплотившихся на земле согласно проклятию.
С другой стороны, многомужество в эпосе воспринимается и как нечто почетное и желанное. Так, Карна в ответ на предложение Дурьодханы посеять раздор между Пандавами и Драупади отвечает, что это невозможно, поскольку «желанное положение для женщин – это многомужество для одной. И его Кришна достигла, не (решится) же она разбить свое счастье» (в оригинале: īpsitaś ca guṇaḥ strīṇām ekasyā bahu bhartṛtā / taṃ ca prāptavatī kṛṣṇā na sā bhedayituṃ sukham).
У. Донигер утверждает, что в более поздние времена многомужество Драупади еще более смущало индийцев, чем во время складывания эпоса, и это привело к снижению ее образа во многих пересказах Махабхараты на санскрите и на местных индийских языках. И как пишет исследовательница, если Сита считается у современных индуистов идеалом жены, того же нельзя сказать об общей жене пятерых Пандавов. И поэтому многие дают своим дочерям имя «Сита», но немногие – Драупади.
Однако Донигер, думается, не совсем права: во многих местах Индии, прежде всего на юге (Андхра Прадеш, Тамилнаду, Карнатака), Драупади поклоняются как воплощению Адья Шакти или Кали (Драупади Амман), и в общей сложности ей посвящено около 400 храмов, расположенных как в самой Индии, так и за границей (Малайзия, Сингапур, ЮАР и др.). И почитателей богини вовсе не смущает наличие у нее пятерых мужей.