Итан смотрел, как Кэтрин тает на глазах. Как её душу, чистую и звонкую, медленно расплющивает отцова вера. Отец её был попом — не смиренным батюшкой, а суровым ревнителем, тем самым, что каждое воскресенье волок дочь в холодную церковь, ставил перед иконами и заставлял класть поклоны до хруста в коленях. А она, Кэтрин, уже не хотела ничего этого. Чужая, заезжая вера. Латынь в шепоте. Иконы без тепла. Ей не нужен был этот промёрзший протестантизм, который принесли с запада, — он не радовал, не грел, только выматывал жилы.

Вера в доброго Бога в ней погасла, как лучина в безвоздушной избе. И она часто сидела на завалинке, обхватив колени, и задавала себе вопросы, на которые попы отвечали только сухим перстом: почему, если Бог так благ и милостив, попускает людям творить зло? Почему не вступится? Почему её же собственный отец — в рясе, с крестом — высасывает из неё всё живое, как паук?

Итан чувствовал: его любимая уже на донышке.

Однажды она вовсе не вышла к колодцу. Не показалась на улице. И тогда Итан понял: больше ждать нельзя. Груз раздавит её. Печаль похоронит. И только один способ это остановить — срубить корень в один вечер.

Тем воскресеньем, после затянувшейся службы, когда народ разошёлся по домам, Итан шагнул в церковь. Там, у аналоя, стоял отец Кэтрин. Один. Свечи догорали, по стенам метались угловатые тени. Итан не сказал ни слова. Топор лежал за пазухой уже давно — ждал своего часа.

Один удар. Короткий. Без крика.

К утру вся слобода гудела: священника нет! Кровь на полу церковном. Люди крестились, шушукались, искали злодея. Мужики хмурились, бабы выли навзрыд, дьяк скрёб в затылке. А Итан молчал. Он просто впервые за долгое время вышел на крыльцо и глубоко вдохнул утренний воздух — потому что знал: его Кэтрин сегодня дышит иначе. Без страха. Без этой гнилой веры.