Недавно заметила, что меня занимают вопросы понимания инновационности, произведения чего-то нового, выбора между абсолютным смыслом и тотальной бессмыслицей. С этими вопросами я подходила к недавно увиденным работам в выставочных пространствах, с этой же точки зрения обращаюсь к себе и в процессе оформления идеи актуального на сегодняшний день театрального проекта 🤩

Острота этих тем для меня подчеркнулась еще в большей степени после прочтения «О новом» Б. Гройса, где он рассматривал положение произведений искусства с точки зрения экономики культуры.
В отличие от также недавно прочитанной мной бизнес литературы, где искусство лишь встраивалось в экономическую систему наравне с прочими товарами /услугами /впечатлениями /сырьем или, наоборот, экономика объяснялась механизмом работы театра — у Гройса же каждый творческий акт рассматривался не как исключительная экономическая категория. Его волновала еще и внутренняя составляющая такого объекта, соответственно вопрос инновационного был раскрыт не только с технологической, социальной или экономической перспективы, но и философской, перцептивной, художественной.

В моей же голове понятие нового тесно переплетается с понятием трогающего.
Новое почти всегда вызывает сильную эмоцию, оставляет ощутимый след. Это эффект, который прочно закрепляется в памяти, превращается в форму — образ, к которому ты возвращаешься, который наполняется все новыми и новыми примерами, а в памяти закрепляются отдельные, откликнувшиеся моменты.

Когда мы создаем произведение искусства или культуры, мы также стремимся вызвать подобный эффект. Но при этом рождающаяся работа не обязательно должна быть новой в технологическом или концептуальном смысле. Она может опираться на уже известные приемы, быть частью культурного архива — общего поля восприятия.

Тем не менее, для конкретного зрителя это произведение способно стать новым: личным открытием, ранее незнакомым опытом, который срабатывает по тому же принципу эмоционального узнавания.
Верю, что эффект этот можно воспроизвести, но каждый раз — в ином ракурсе. И здесь возникает главный вопрос: в каком именно контексте это возможно?

Для меня подобное трепещущее ощущение возникает в случае обнаружения произведения в качестве живущей системы, цельной, органично работающей. И уже на этом этапе рождается вопрос о возможности достижения подобного. 🧘

Стоит ли закономерно предполагать, что триггером для запоминания и вовлечения становится особая система, соразмерная восприятию нового? Новое почти всегда несет в себе элемент опасности. Она же, в первую очередь, задевает, вызывает эффект — затем алгоритм восприятия разворачивает его в полный эмоциональный отклик. Значит такая система отчасти должна создавать поле схожее с ситуацией угрозы.

Соразмерно ли сравнивать два человеческих механизма: восприятия опасности и восприятия нового и, тем более, подстраивать проектируемое новое под что-то, что невольно будет затрагивать архетипические страхи? Не визуализировать ужас, а работать своеобразным внутренним стимулом к последующей линейно вызванной реакции?
Она же, в свою очередь, запустит обратную реакцию и приведет человека к состоянию настороженной готовности, когда разум окажется на границе между исследованием и отторжением, а интерес и страх начнут чередоваться друг с другом, формируя тем самым устойчивую, почти ритуальную петлю восприятия.

Вероятно, все-таки творцу необходимо с помощью инструментария собственной аффективной трещины подойти к коллективной 💔

Легкомысленное и думающее.
Ново то, что органически сплелось: отразилось от поверхности и родилось внутри.

#слово