Холодный свет сцены, будто бы память об уже прошедших пяти месяцах года, выделяет отпечатком фигуру — точнее, хорошо считываемую миниатюру, при виде которой у зрителя невольно рождается улыбка. Увиденное настолько знакомо? Следом вопрос: разве здесь чего-то не достаёт?

Стул со спинкой - решеткой, на него помещен персонаж. Первый представляет собой упрощенную модель готического сооружения, о котором герои пьесы сегодня не вспомнят, действие разворачивается в традиции загородной неспешной жизни. Образ второго, лишь на одну десятую озаренный пылью прожектора, вызывает минутное рукоплескание неслучайной аудитории — на сцене появляется «профессор института театра» — Олег Валерианович Басилашвили. Собравшиеся действительно ждали эту встречу как одну из подготовительных лекций перед экзаменом жизни.

Телефонный звонок. Слово. Пауза.
Чей это голос?
Телефонный звонок. Слово. Пауза.
И вновь гудок.

Телефон снят. Время — это настоящее.

Простые обветренные лица на полотнах Эндрю Уайета сменяются одно за другим — так перед блеклой гладью отражающей поверхности перелистывается альбом памяти. Эти изображения собирают в себе летящие фактуры, оттого что между ними беспрерывно проходит ветер. Работы предельно тонки, словно их выписывала дрожащая человеческая рука, явно не роботическая установка или же персонаж, существующий по алгоритмам. Дрожь как показатель живого.
Это альбом памяти Человека, чей монолог сквозной линией проходит по картине, и будто бы по-настоящему прерывается лишь при появлении единственного персонажа.

Если бы ключевые фигуры нужно было описать цветом, то очевидно, что «профессор памяти» был бы окрашен синим; так только упомянутый герой стал бы отражением солнечного оттенка. Его атрибуты — рыбацкие сети, сочки, сухоцветы и предметы мебели, перестановка которых не может завершиться. За таким набором предметов и игривым юношеским настроением скрывается женская фигура. Зрителю открывается улыбка «королевы сцены и экрана» Алисы Бруновны Фрейндлих.

Несколько эпизодических появлений на сцене и живописные рассказы о поющих гагарах на озере вводят героиню в общее пространство картины — так от вечного монолога и телефонных гудков отвлекается первый персонаж. Дуэт начинает свой ход: «Август мы проведём вместе».

Но перед августом наступает антракт.

Размеренная жизнь, сравнимая с едва различимым покачиванием лодок на озере, вплетается в вихрь современного мира: и вот провинциальная картина тихого американского городка наполняется новыми лицами. Здесь и «Welcome home, Chelsea» и «Happy Birthday, Norman».

Затем десятки зажженных свеч и праздничный салют, правда разразившийся сравнимо грому. Инстинктивное движение — поиск руки. Но, как известно, за подобным раскатом появляется дуга света.

Впредь ровная полоса жизни. Яркий куб сцены. Две фигуры.

Гудок. Двойной ритм.
— Ты только говори, как ты...
— А как ты?
— Это неважно! Говори...

Минута.

— Ты в порядке. Ты в безопасности.
Ты. Ты. Ты.
— Прости, Этель...

В неожиданной обстановке происходит человеческий диалог.
Она впервые почувствовала близость смерти, он говорил о смерти с первого дня их знакомства.

Играет тихая музыка.
Две фигуры спиной и обесцвеченное пространство, цвет уже не имеет значения — Взгляд.

Это не театр. Это жизнь.

— Вы подтверждаете запись?
Даже cейчас мне потребовалось несколько минут, чтобы перезвонить. Но я знала, что обратный звонок уже в точности будет совершен. Почему же вновь нужна была эта пауза, отчего всегда требуется эта чертова пауза в несколько счетов, как перед той маленькой ее копией, июльской паузой в спектакле?

Уже от другого. От трепета переполняющих чувств.

Нужно было всего лишь несколько минут.
Сейчас уже не было сомнения. Впредь действия не таятся и не скрывают в себе вечность.
Это очередной вдох перед настоящим глубоким дыханием. Несколько минут, чтобы сказать единственное слово...

Мы идем на «Лето одного года».
Мы идем на Лето.
Пойдем!

#театр снов #бдт #летоодногогода

«Я извлек музыку воспоминаний и обрел все:...»

«В нас живет ангел. Мы должны быть его хранителем»

Слепящий свет. Глубокий серый подтон. Мелодия из сказочной шкатулки — перед нами театральное представление?

Ноги ступают по скрипящему паркету и приводят зрителя в несколько объединенных помещений старинной петербургской квартиры. Нет, это не театральная сцена — галерея «Марина» на Караванной, 11.

Где проходит граница между жизнью и смертью? Что может быть отнесено к образам детского, а какие категории являются олицетворением взрослого мира?

Мне жалко, что я не могу летать
Мне жалко, что у меня нет хвоста
Мне жалко, что динозавры уже не поделятся секретами
Мне жалко, что я не могу переночевать в мышиной норке
«Мне жалко, что я не зверь» — говорит Гарт, автор выставки. Неожиданно, ему еще нет и 10 лет. Что может сказать ребенок о смерти?
Но почему он должен задаваться вопросами всего лишь о жизни?

Череп древнего животного в Зоологическом музее или чучело оленя у знакомого охотника — это первая встреча со смертью животного мира. Или, наоборот. Последняя встреча. С любимым домашним питомцем.

Различны обстоятельства, совершенно полярны и эмоции, с которыми также впервые соприкасатся человек, еще совсем далекий от увиденного явления.

Ужас и Интерес.
Искусство и Смерть.
Пары, неотделимые друг от друга. Человек боится, но ступает на путь изучения. Художественный предмет наделен ролью очередного «интертеймента», но говорит совсем не о возвышенных категориях.

Здесь же, в двух небольших комнатах бывшего доходного петербургского дома, соединяется все: и детское любопытство, и страх встреченного, и незамутненное видение, и та далекая грань между двумя мирами или глубокая точка. Этого еще не удалось выяснить никому.
Сегодня роль судьи векового процесса отдана художнику. Или ребенку?

Привычные обывателю яркие краски придуманного «детского мира» — это не про то, что предстоит увидеть сейчас. Высшая точка контраста — черный цвет на белых полотнах, и лишь изредка дозволенный оттенок серого — то, что занимает сознание творца.
Так оформлена и сама выставка. Чередование двух граничащих цветов. Двух обозначенных миров. Между ними — состояние.
Насколько часто пограничная позиция вообще характеризует жизнь и творчество, и что она из себя представляет?

Переход от телесного и физического к экранному, виртуальному, незримому. Смена аналоговых источников, их перевоплощение или абсолютное вымирание?

Это о рамках человеческой формы или об ограниченности сознания. Где проходит эта черта?
Может быть, пограничность — это про отнесение все-таки к категориям и институциям: жизнь или смерть, квартирный музей или культурный центр?

Не необходимее ли оставить эту словоформу в ряде вопросов, чтобы данное рассуждение вообще имело какой-либо смысл?

Форма же художественных работ Гарта строго определена, как и ключевой их мотив — это поражает: в десятилетии собран опыт многих поколений.

Опыт человеческих жизней.
Животное - человек: так жизнь или смерть?