Вместо имени
Вместо имения
Местоимение
Аве именем
Вместо линии
Вместо ме
Ня
Ют лилии розами алыми
Не коснись меня
Лица самыми
Тонкими малыми...
Не спроси меня
Отвернить от
Ме
Няй цвета заката. Не дождемся весны.
Отмеряй меня самыми
Едкими, липкими, синими
Самыми гадкими, невыносимыми
Словами - плакатами.
Были, ужели,
жили вечно
Голово - пьяными,
Верность имели.
Наивно
Я
Говорила, Ной.
Прости меня, а лучше — убей в своей памяти.
Внутри себя, пусть даже вечными и нежеланными
Ливнями.
Не смотри на меня.
Обратись спиной. Ко мне.
Самая важная
Буква имени.

завтра, 11 тридцатидневных отрезков назад

Снег идет.
В объективе фотоаппарата видно, как пространство застилается белым пухом, но стоит чуть переместить камеру, и уже на следующий однотонный, в прошлом, квадрат капают алые слезы. Очередной мраморный пласт и вовсе представляется изрешеченным невозможно мелкими отверстиями. Они практически неразличимы для человеческого глаза, но больны для сердца: положив голое тело на такую землю, ощущаешь нечто острое, что задевает не только слой эпидермиса, но и центральный орган человеческого существа. Какие-то тонкие острия вонзаются и в живот, а губы от них превращаются в хлипкую консистенцию. В сохранности остаются лишь глаза. Человек успел их закрыть. Нужно было лишь закрыть глаза!
Но не настолько сильно. Он поймет это практически сразу...
Главное. Сохранил.

Мерно звонит фонарь, тишь и ночная течь —
Как тебя уберечь, как себя уберечь
Все еще страх, мысль, что допустить смог
Спи, это лучший шаг, веру же ты сберег...

Мелькают огни фонарей через окно агрегата, стучащего по ржавым рельсам. Это мчится скоростной состав, раздрабливая все вокруг — снесенные ветром деревья, увядшие стога сена, мелкие камни, так превращающиеся в блестящую пыль. Пыль распространяется по воздуху и душит людей, случайно оказавшихся в кругу родившегося действия. Создается тугое облако, заслоняющее собой расстояние, измеримое десятками километров. Через это полотно проглядываются картины жизни отдельных персонажей: еле различимые осколки существования с трудом собираются и оттого напоминают собой пленочные воспоминания заедающего фотоаппарата.

За окном по проводу, находящемуся под напряжением, мельтешит птица. Чуть приглядевшись, можно определить — это голубь, будто бы случайно оказавшийся на такой высоте. Птица ступает по тонкой веревке с трудом, лишь скоростью снижая очевидный риск смерти. Все это напоминает цирковой номер акробата, держащего зрителя во внимании на протяжении всего выступления. Единственное, настолько заинтересованная реакция зала создается не его волей. На расстоянии всего лишь метра от первых рядов располагаются фигуры других артистов: в более декорированных костюмах, приглашающих к взаимодействию. Зрителю же интересен исключительно один герой: в тонком обтягивающем трико серебристого оттенка, проходящему свой путь без страховки и дополнительного инструктажа, перед глазами тысячной аудитории. Грязно - белый цвет и материал его одежды обнажают ребра, что позволяет разглядеть неровный ритм дыхания. Но выступающий определенно верен своему маршруту, одиночные всхлипы вызываются исключительно благодаря страху перед сбивающими лучами, расставлеными по периметру круглой арены. Под прицелом.

Наблюдавшаяся картина и возникшая отсылка отвели внимание от настояще - происходящего. За окном начинается ливень, сильнее поезда разбивающий собой объект за объектом. Его же стук и напор производят обратный эффект — вместо изуродованных кусков, детали мира обретают сглаженные поверхности, в довершение —очищенные до предела. Стук за стуком — словно лошадиный хлыст, ледяной дождь выметает все: грязь, элемент без опоры, незакрепленную пристройку. Остаются только тела, обнесенные одеждой так же до ребер, как у узнанного нами персонажа, и слезы, сливающиеся с происходящим. Случайный прохожий сначала прячется от дождевых потоков, но уже спустя несколько минут принимает силу, казалось бы, практически незаметного, прозрачного водопада. Он останавливает себя.

Фигура стоит под ливнем, подняв глаза к темному ночному небу: о запыленное днем лицо капля за каплей разбиваются фрагменты чистоты.
Дождь настолько холоден и силен, что отмывает каждую деталь здесь; и настолько жив, что глушит любой вопль, раздающийся в этот момент.

Фотоаппарат ловит следующую сцену, но от движения состава ее сложно зафиксировать целиком: на возвышении, среди россыпи елей, различима человеческая фигура, перемещающаяся к краю обрыва, о глубине которого неизвестно. Все снова заметено. Вероятно, человеку необходимо переместиться на соседний островок, от которого его отделяет расстояние в две, протянутые друг к другу руки.

Поезд не дает увидеть итог сцены, но предчувствие не обманывает — человек делает шаг. Несложный прыжок.
На повороте в окна поезда можно издалека рассмотреть продолжение сюжета. Пересекая бездну, человек оставляет позади твердую землю и приземляется на меховой снежный покров, что-то хранящий внутри. Из-за обилия хвойных камера не фиксирует важный момент — около еловой лапы на втором островке проглядывается силуэт тонкой человеческой руки.

Стук по рельсам усиливается с каждой минутой. Вереница вагонов дребезжит, отмеряя версту за верстой с такой мощью, что начинают проступать искры. Смущение вызывает лишь их цвет: снова божественно - серебристый. Это сон?

Происходящее вызывает ужас: каждую новую секунду хочется сомкнуть глаза. Но вечное моргание вызывает только очередной ливневый поток. Он охлаждает целиком и вызывает знакомую дрожь внутри и вокруг. На удивление, здесь она недолга: мелкое колыхание будто бы затронутого сервиза прекращается. Успев до поломки пружины в шкафу - витрине, рука приоткрывает дверцу и вынимает дрожащие и сжавщиеся от холода бокалы, возвращая им форму своей теплотой.

Снова что-то вызывает отзвук — капля за каплей. Начинается счет. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Дышит — значит живет, и за каплями уже слышится что-то тянущееся из глубины.

Музыкальный мотив изредка прерывается хлопками, где-то вдалеке елового леса падают сухие деревья, оставляя место для вытягивающихся молодых веточек. Поначалу эти звуки отдают сознанию знакомый сигнал о летящих пулях, но голос — тот, что тянулся из глубины, аккуратно дает понять: так звучит жизнь. И вызывает новый тихий - тихий хлопок, накрывая руку рукой.

«Это не сон!» — кричит человек, приземлившийся на мягкую поверхность. Под слоем снега не оказывается ничего, кроме мягкой прошлогодней листвы и живой почвы. Он прижимается всей плотью к земле и что-то чувствует. Это говорит колыхание ее сердца. Оно заключено внутри, но слышится и здесь. Такое движение заставляет забыть первое ощущение почвы, полной игл. Теперь уже и его собственное колыхание соединяется с тем, что раздается вокруг — остается поток. Не один — единый. Нечуждый. Честный. Нечужой. Чей.

Замедляется и стук колес поезда — больше он не похож на рвущийся мезанизм. Ровный рельсовый шаг вновь проходит через заснеженную поверхность.

Снег все еще идет, мерно опускаясь на землю, а человек, прижавшийся к земле, кажется, закрывает глаза. Он наконец засыпает. Точно — спит. Это сон?
Спи, это лучший шаг, веру же ты сберег...