Ты помнишь? Слышишь? Говоришь?

Слушать и говорить, делиться воспоминаниями, тихо созерцать, отмечать детали или анализировать —участники медиации пробовали то, что определилось ключевым именно для них 🕊️

Вместе же мы приходили к ответам на вопросы о феномене мусора в творчестве Ильи и Эмилии Кабаковых, размышляли об эскапизме и идее надежды «на третьего», встречали персонажей и улыбались

Ты лежишь на кровати и вспоминаешь, а затем исчезаешь. Во сне. То же мерцание. Раскачивающаяся занавеска за прикроватной тумбой и головой. Покачивается голова — человека клонит ко сну. Покачивается что-то и в голове.

Это реально? Мерцание. Сон.

Завершался август, и в один из вечеров возник текст об искреннем желании оказаться на Школе арт-медиации от любимого @hermitageyouth, и свершилось!

На протяжении более, чем месяца мы под чутким руководством тьюторов разрабатывали свои маршруты, устраивали десятки походов на экспозицию, переосмысляли теорию медиации, перечитывали воспоминания, заметки и «Диалоги». Оставались и в диалоге друг с другом, собой и музейным пространством 🏛️

Соединяли сложно сопоставимое, перерабатывали и воплощали!

И затем, конечно, делились — в первое воскресенье октября в пространстве Главного Штаба на традиционном Дне студента раздавались голоса об утопии, мечте: реализованной или нет, городе будущего и его невообразимой архитектуре. Но не только об инженерной мысли, но и мысли человеческой. И тех людях, мерцающих белых человечках, которые, возможно, и сами были лишь мыслью, оплотом фантазии...

Точки маршрута моей медиации стали отправными пунктами для размышления над вопросами объединенными общим мотивом мусорности, но не вещественной составляющей человека — отсутствия важности самого субъекта. Центральной фигурой маршрута выступил некто, имя ему — Человек

Мусорного ветра Мерцание

Но что же остается, когда мы исчезаем?

И в мозгу раздается не неземное «до», но ее шуршание.
Жизнь, которой, как дареной вещи, не смотрят в пасть, обнажает зубы при каждой встрече.

От всего человека вам остается часть речи. Часть речи вообще. Часть речи.

Возможно, мы и сами есть тот самый кабаковский персонаж,
твой Мусорный человек

Тонкая дирижерская палочка осторожно опускается на пюпитр, но отскакивает с непреодолимой силой назад — и уже раздается не тонкий вопль, а раскат грозового неба. Полотнище все расширяется, захватывая мысль человека, также отпрыгнувшую, только уже от стенок сознания. Точно лопнувший сосуд и разлетевшиеся капли воды — так и человек со звуком размыкаются и соединяются вместе. Здесь же глупо возникают слова. Три отрезка. Долями же проходит отсчет — но это уже неважно. И все остальное — тоже.
Только гром. Грохот. Гам: о самом сильном звуке.

Кто такой человек? Очередная форма меры: текстуры, важность которой предопределена объектом измерения, формы соответствия, рациональности, или науки с мировым опытом —архитектуры? Архитектуры явлений и памяти, смыслов. Мера внимания и изучения, последовательного и глубоко-детального исследования.

Он — словарь, предоставляющий возможность знакомства с другим, первичным и повседневно необходимым, но до сих пор почему-то непривычным в миллиардном измерении — языком пространственного осознания. Тем, что остается, когда пропадает слово и голос. Ими, пользуясь единственным подобным измерительным правом, всегда определяется человек.

Здесь же остается лишь телесная память — та, что, опираясь на доступные ей мышечные механизмы, способна возродить смыслы, недоступные ни слову, ни, тем более, голосу. Пружина, подобно театральному прожектору (который в данной постановке только бы отвлекал внимание участников живого события), высвечивающая самое тонкое и необходимое.

Казалось бы, это игра отражений — перед зрителем знакомые собой фигуры — обладающие самосознанием и разумом. Только вот он, зритель, сидит, а формы движутся.
Игра напоминает выверенное по ритму и времени, разложенное на детали перемещение и обесцвеченную картинку, складывающуюся в стеклышке детского калейдоскопа.
На мгновение фигура на сцене замирает: утрированная поза заставляет понять — это все та же работа крупнейшего алгоритма, самой мощной информационной нейронной сети — человека.
Современный смотритель привык говорить о всепоглощающей силе больших данных, суперкомпьютеров и «новых медиа», но он, опустив взгляд на собственные руки и увидев раскрытую ладонь, невольно напомнит себе о самом важном коде, заключенном здесь, в человеческом теле.
Ослабевают растопыренные пальцы исследователя, как и перед взором зрителей восемь ладоней превращаются в замки сплетающихся рук, теперь в половину раз меньшие по количеству, но не уступающие действенной силой.

Размышляя над формой, Ханс Ван Манен, создает единое пространство из четырех фигур. Картина движения соразмерна центральному объекту — человеку — всего две руки и две ноги. Это и есть закольцованная и распределенная форма и тема человеческого универсума.
Четыре фигуры органично — то следуют музыкальным акцентам, то отводят им второстепенную роль, распределяют музыкальную форму. Четыре голоса из восьми фигур — в отличие от принципов построения «Большой фуги» — поют в унисон. Теперь они по-прежнему сходятся и расходятся, но уже едино, рождая новое пластическое впечатление. В «Каватине» отсутствует соревнование пластики — женской «флоральности» и мужского почти первобытного «звериного» движения, нет здесь и противоборства отдельных форм — сольных выходов и заглавных артистов. Хореографическая картина приведена к стройному высказыванию: о рождении человека, об архитектуре тела и мировой текстуре.

Проходя через мышечный рисунок, напоминающий чертежи, инженерные планы и конструкции, астрономические карты и клеточные структуры — хореограф заключает пластическое высказывание в финальную форму — здесь отражаются Распятие и «Витрувианский человек» великого Леонардо. В заключительной акцентной фигуре находит себя и внимательный зритель.

Единение структур. Последний мягкий взмах. История уходит в тень. Шифр пространственного кода раскрыт. Но целиком ли? Этот призрачный код — и есть человек? Так кто же он, человек? Кто ты?

О слове Ханса ван Манена или почерке жизни
#танец лиц