Петербург, март: тихие тени и сжатый воздух. Только что сквозь узнанно тонкий лед прокатил гром — все исчезло. Исчезли картины, волны, время. Ничего нет. Уже.
Увы.

Человек пропал, он чужд жизни — прохладному воздуху, развевающемуся тюлю, белым цветам и таким же ослепляюще снежным листам бумаги...

Приглядываюсь, и вот — на тетрадном осколке протягивается тонкая нить, совсем юная, блеклая, лишь начинающая свою долгую и несколько витиеватую линию.

Застывшие часы мерно продолжают отбивать миг за мигом, шепча: «Все...».
Все исчезает — в цвете ничего нет... Душу...

Апрельский луч срывается февральской метелью, минутная стрелка ударяется о стекло: «Все время...»

Цифры сменяются все быстрее: птичий голос — рев. Шаг. Шаг. Прыжок... Замысловатый рисунок линолеума. Глаза разомкнулись, к луже выползает затерявшийся червь. Снег слепит. Снег. Снег...

Грохот. Тонкий сервиз. Свежая скатерть. Треск. Собираю осколки — сколько же мелких деталей всего одной трещины. Сколько их?

Семь? Семь. Семь. Семь. Семь. Семь. Семь. Да, семь их — семь.

Отмеряю деревянной линейкой глубину синего шлейфа...

Звенит будильник. Нет, домофон. Постой — звонок. Спички тухнут. Беги, скорее же, быстрей... Лови, пожалуйста, лови.
Хватай! Время. Время. Время.

«Все время схватывая...» — лишь отзвук. Отголосок. Значит говорит? Говорит же, скажите?! Ответьте, прошу!

«Все время схватывая нить...»
Верно. Будет. Голос?

19:19

Апрель... Очень красивое понятие и совсем юный месяц: хрустальный и немного поющий, щебечущий и летящий — прямо как журавли на обложке блокнота. Месяц о мыслях? Наверное, да — и о чувствах? Порывов внутренних, непривычных, но узнающихся и исследуемых. Что будет в апреле? Спокойствие? Умиротворение?
Возможно и невозможно.

Это месяц о вечном и вечности. О встречах, наверное, с собой. А этот блокнот станет отражением нужного, порой, бьющегося и незаметного, незаменимого и неминуемого. О метафоричности?
Может, и о ней. Пусть будет. Главное, чтобы жилось. Вот так, порой с ветром и дуновением холода, с трепетным, с осторожным — жизнью. Переосмыслить? Добавить смыслов? Или ускользнуть? Жить как ведется, но искренне. Это самое важное.

Люди. Порой они уходят или же забывают. Жаль. Очень. А есть те, кто остается, но все же. Это отдельное (неминуемо сложное) понятие. Еще стоит поговорить об этом или помолчать.
Может, и в правду, было для чего-то или кого-то...
А сегодня — нет.
И ничего — придет, может, потом. Примется, конечно, и простится — всегда. Всегда стоит простить. Это важное. Иначе никак. Не проживется ведь...

И любить... Это необходимо: делиться, делить и передавать, поэтому и разочаровываться — что свойственно. Разве что, это, все равно, пройдет.
Учиться и узнавать — важно. Необходимо. Это первостепенно, но только с интересом. Ведь в жизни нет задачи делать то, что лишт желает худшего.

О городе, что всегда держит.
Это совершенно определенно. Нужно и хранимо. Так и есть, он не обижается, что отходишь, вот это совершенно проникновенно глубоко понимаемо и благородно (а с моей стороны — благодарно), что так. Петербург ценим и необходим, чтобы изучать и оберегать. Оберегать, что несет такое же состояние. Верно, стоит лишь отметить. Вынести и поместить в отдельную ячейку памяти.

О танце — глубокое и больное. Самое открытое и раненое. Мое. Дорогое и ценимое. Набирать силу и держать — одно, но творить... Создать и показать или описать. Описать нужно (и изучить). А о показе чувственного, наверное, стоит еще подумать.

Это одиночное высказывание? Вероятно... Но о чем? Все о птицах, о птицах, о тех, кто летит, рассекая воздух, и дарит покой своим легким парением и взмахами. Покой?
Здесь мерно, но не пусто...
Совершенно. Покой?

Сад Фонтанного дома, 9 апреля 2024 года