Люблю Булгакова, всегда, когда хочется почитать что-то для души, достаю с полки или Бродского, или Бунина, или его. Вчера был как раз такой вечер. Заодно и фотографии старые перелистала — как я последний раз была в Киеве в конце февраля 2020 года, за две недели до пандемии и за два года до войны. Красивый город, душевный и близкий, в том числе благодаря живущим там людям и благодаря Булгакову. Перечитайте, это написано 100 лет назад про события 100-летней давности, а упоминаемая церковь и Андреевский спуск, названный у Булгакова Алексеевским, у меня на первых трёх фото. А четыре последних — это дом-музей Булгакова в Киеве, где я была много раз, и все время с восторгом и как будто впервые.
Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.
Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где же ты?
Через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на Взвозе.
Когда отпевали мать, был май, вишневые деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна. Отец Александр, от печали и смущения спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней,и дьякон, лиловый лицом и шеей, весь ковано-золотой до самых носков сапог, скрипящих на ранту, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих детей.
❤54👍9😁2
Алексей, Елена, Тальберг и Анюта, выросшая в доме Турбиной, и Николка, оглушенный смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, стояли у ног старого коричневого святителя Николы. Николкины голубые глаза, посаженные по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно, убито. Изредка он возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке свод алтаря, где возносился печальный и загадочный старик бог, моргал. За что такая обида? Несправедливость? Зачем понадобилось отнять мать, когда все съехались, когда наступило облегчение?
Улетающий в черное, потрескавшееся небо бог ответа не давал, а сам Николка еще не знал, что все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему.
Отпели, вышли на гулкие плиты паперти и проводили мать через весь громадный город на кладбище, где под черным мраморным крестом давно уже лежал отец. И маму закопали. Эх... эх...
Много лет до смерти, в доме N_13 по Алексеевскому спуску, изразцовая печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и совсем крошечного Николку. Как часто читался у пышущей жаром изразцовой площади "Саардамский Плотник", часы играли гавот, и всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях. В ответ бронзовым, с гавотом, что стоят в спальне матери, а ныне Еленки, били в столовой черные стенные башенным боем. Покупал их отец давно, когда женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава. Такие рукава исчезли, время мелькнуло, как искра, умер отец-профессор, все выросли, а часы остались прежними и били башенным боем. К ним все так привыкли, что, если бы они пропали как-нибудь чудом со стены, грустно было бы, словно умер родной голос и ничем пустого места не заткнешь. Но часы, по счастью, совершенно бессмертны, бессмертен и Саардамский Плотник, и голландский изразец, как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий.
Вот этот изразец, и мебель старого красного бархата, и кровати с блестящими шишечками, потертые ковры, пестрые и малиновые, с соколом на руке Алексея Михайловича, с Людовиком XIV, нежащимся на берегу шелкового озера в райском саду, ковры турецкие с чудными завитушками на восточном
поле, что мерещились маленькому Николке в бреду скарлатины, бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитанской Дочкой, золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры, - все семь пыльных и полных комнат, вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самое трудное время оставила детям и, уже задыхаясь и слабея, цепляясь за руку Елены плачущей, молвила:
- Дружно... живите.
Но как жить? Как же жить?
❤58😢14👍4
Я вчера про музей Булгакова в Киеве написала два слова, и фотографии старые свои нашла. И когда я глянула в них — я просто дара речи лишилась. И полезла в словарь, обновить для себя значение слова «импринтинг». Потому что мне кажется, это чистый он: шаблон поведения, сформированный чём-то ранее увиденным и неосознанно повторяемый. Потому что я, хоть и была многократно в этом музее, но уже давно, и помню его в общем, не в деталях. А теперь посмотрела на фото, посмотрела на свой кабинет — и улыбнулась 😀 Улыбнитесь и вы. И посмотрите по сторонам — чем вы окружили себя? Какой шаблон поведения повлиял на то, что вас окружает дома?
❤100🔥31👍15👏7😁2
А парижане в этом месяце вовсю обсуждают новую чайную (salon de thé), пристроенную к старейшему в городе кафе – Le Procope (1686). Удивительно, что кафе, принимавшее просветителей (Дидро и Вольтера) и революционеров (Марата и Робеспьера) до сих пор работает и, в общем-то, не сильно изменилось. Создать рядом новое пространство “в том же духе” – какая ответственность! Но проект поручили молодому дуэту Виржини Фридманн и Дельфин Версаче (вошедших не так давно во французский список AD100). Как пишут журналисты, от студии дизайнеров в Сен-Жермен до “Прокопа” всего несколько шагов, но авторам пришлось пройти длинный путь. “Только не стилизация, только не Диснейленд – нам нужна была настоящая история”, – рассказывают девушки и доверительно сообщают, что работали с деталями и темами, которые вряд ли встретятся им в других проектах: виртуозная обработка массива, шинуазри, сложнейшие деревянные панели и молдинги. Для пола в точности повторили рисунок мраморного пола одного из дворцов в сицилийском городе Ното – поскольку основатель кафе Франческо Прокопио деи Колтелли был сицилийцем. Для декора потолка пригласили специалистку по мраморной бумаге – эти кессоны расписаны вручную. Выложились по полной. В связи с этим проектом вспоминается известная история, рассказанная Петром Вайлем:
«Берт Ланкастер вспоминал, как Висконти требовал на съемках «Леопарда», чтобы платки в комоде были высочайшего качества и с монограммами князя Фабрицио ди Салина. Зачем, когда герой лишь выдвигает ящик, но ничего не достает? Миланский аристократ Висконти ответил нью-йоркскому плебею Ланкастеру: «На платки с монограммами вы будете смотреть по-другому».
«Берт Ланкастер вспоминал, как Висконти требовал на съемках «Леопарда», чтобы платки в комоде были высочайшего качества и с монограммами князя Фабрицио ди Салина. Зачем, когда герой лишь выдвигает ящик, но ничего не достает? Миланский аристократ Висконти ответил нью-йоркскому плебею Ланкастеру: «На платки с монограммами вы будете смотреть по-другому».
👍61❤30🔥23
В интерьерной сфере нет более закрытого и консервативного жанра, чем шале. При словах “домик в Альпах” все мы примерно представляем, что это. Гений места в данном случае не просто учитывается, он прямо-таки довлеет. Хочу вам показать интересный проект, где вдохновляющая география не одна, а две – это шале в Альпах, но хозяину явно милее горы Тибета. Авторы – студия A Work of Substance – аккуратно ввели в альпийскую архитектуру множество примет другой культуры – от решетчатых балюстрад, как в монастыре Друкгьел Дзонг в Бутане, до японской ширмы и общего вервордтовского ощущения ваби-саби. Получился такой гималайско-альпийский замес, и он отличный.
👍46❤22🔥15