Если поддерживать краткость доступной исчерпаемости телеграм-заметки, то и незрячий наблюдает, что этот порог вразумительности преодолен некоторое количество страниц назад, однако, автор приложит последние усилия для ее завершения, оставив полемику с Никифором Григорой (1295-1360) на личное изучение читателю. Или же, если кто-то из наиболее рискованных и дошедших до этих мест, решит возразить, то, пожалуй, объясню, почему на это великое дело решительно откажусь подписываться – как известно, Никифор Григора в силу специфики своего научения, принимается раскладывать вопросы природы и ипостасности с позиций высокой лингвистики, говоря современным языком, и завышенно-теологической тональности, не доступной для объяснения без специальной подготовки.
Указанное требует исчерпывающего погружения в вопросы греческого языка, серьезного знания понятия категорий в системе Платона и Аристотеля, их элементарно-терминологических значений, основных понятий ипостасности, энергийности и их развития в ареопагитском корпусе, а также в отдельных онтологических частностях системы Максима Исповедника, не говоря уже о многом другом, выходящим за рамки светского обзора на исихастское наследие Византии.
Увы, автор данной сопроводительной заметки не обладает достаточным багажом знаний и дерзостью, поэтому способен предоставить лишь условный ориентир для дальнейшего знакомства с текстами. Над частью про Григору ему довелось корпеть около пяти дней и, осознав свое бессилие, увы, он лишь приложит материалы и откланяется на этом, решив более не позориться.
Поскольку до самой своей смерти Паламе приходилось вести переписку с Варлаамом, Акиндином и Григорой, то данные материалы позднее были опубликованы под названием «Трактаты». Названия каждого из них снабжены краткой формулировкой и полным заголовком, отлично отражающих общий полемический ход.
Не покидает ощущение, что предлагаемые к разъяснению богословские положения описывались и уточнялись неоднократно, однако были преднамеренно изъяты нападающими под тем градусом непринятия, который оказывался наиболее удобен их индивидуальной позиции.
К примеру, первый же трактат: «О божественном единении и различении», иначе означается как: «Более пространная апология к тем, кто рассчитывают доказать существование двух богов на основе того, что святые называют боготворящий дар Духа, который Бог превосходит по сущности, не только нетварным обожением, но и Божеством, или О божественных энергиях и о причаствуемости им», что само по себе начинает наводить на заключение о регулярной повторяемости формулировок и даже способов их раскрытия.
В качестве наиболее емкой компиляции, исчерпывающе отвечающей, на какие именно стороны исихастского учения были обращена критика, автор данной заметки настоятельно рекомендует обратиться именно к «Трактатам», если вы располагаете ничтожным количеством времени или недостаточной силой интереса.
Основные работы, краткий список:
1334 – опыт написания агиографической литературы и гомилий: «Житие св. Петра Афонского», «О введении во храм Пресвятой Богородицы» (гомилия 53), сочинения «Главы о молитве и чистоте сердца» и «Ответ Павлу Асеню о великой схиме»
1335 – «Два аподиктических слова против латинян» (Варлаам критиковал латинян, на что отреагировал Григорий, однако в тексте напрямую на него не указывал)
1338–1340 – «Триады в защиту священно-безмолвствующих» (против Варлаама)
1341–1342 – трактаты «О Божественном единении и различении», «О Божественных энергиях и их причаствуемости», «О Божественной и обоживающей причаствуемости», «Диалог православного с варлаамитом», диалог «Феофан», трактат «О том, что Варлаам и Акиндин поистине нечестиво и безбожно разделяют единое Божество на два неравные Божества»
1341 – «О Божественном единении и различении» (полемика с Акиндином)
1349 – «Сто пятьдесят глав» (полемика с Григорой)
1355 – «Первое/Второе слово о лжеписании Григоры и о его нечестивости», написанные под псевдонимом «афонский иеромонах Констанций»
Указанное требует исчерпывающего погружения в вопросы греческого языка, серьезного знания понятия категорий в системе Платона и Аристотеля, их элементарно-терминологических значений, основных понятий ипостасности, энергийности и их развития в ареопагитском корпусе, а также в отдельных онтологических частностях системы Максима Исповедника, не говоря уже о многом другом, выходящим за рамки светского обзора на исихастское наследие Византии.
Увы, автор данной сопроводительной заметки не обладает достаточным багажом знаний и дерзостью, поэтому способен предоставить лишь условный ориентир для дальнейшего знакомства с текстами. Над частью про Григору ему довелось корпеть около пяти дней и, осознав свое бессилие, увы, он лишь приложит материалы и откланяется на этом, решив более не позориться.
Поскольку до самой своей смерти Паламе приходилось вести переписку с Варлаамом, Акиндином и Григорой, то данные материалы позднее были опубликованы под названием «Трактаты». Названия каждого из них снабжены краткой формулировкой и полным заголовком, отлично отражающих общий полемический ход.
Не покидает ощущение, что предлагаемые к разъяснению богословские положения описывались и уточнялись неоднократно, однако были преднамеренно изъяты нападающими под тем градусом непринятия, который оказывался наиболее удобен их индивидуальной позиции.
К примеру, первый же трактат: «О божественном единении и различении», иначе означается как: «Более пространная апология к тем, кто рассчитывают доказать существование двух богов на основе того, что святые называют боготворящий дар Духа, который Бог превосходит по сущности, не только нетварным обожением, но и Божеством, или О божественных энергиях и о причаствуемости им», что само по себе начинает наводить на заключение о регулярной повторяемости формулировок и даже способов их раскрытия.
В качестве наиболее емкой компиляции, исчерпывающе отвечающей, на какие именно стороны исихастского учения были обращена критика, автор данной заметки настоятельно рекомендует обратиться именно к «Трактатам», если вы располагаете ничтожным количеством времени или недостаточной силой интереса.
Основные работы, краткий список:
1334 – опыт написания агиографической литературы и гомилий: «Житие св. Петра Афонского», «О введении во храм Пресвятой Богородицы» (гомилия 53), сочинения «Главы о молитве и чистоте сердца» и «Ответ Павлу Асеню о великой схиме»
1335 – «Два аподиктических слова против латинян» (Варлаам критиковал латинян, на что отреагировал Григорий, однако в тексте напрямую на него не указывал)
1338–1340 – «Триады в защиту священно-безмолвствующих» (против Варлаама)
1341–1342 – трактаты «О Божественном единении и различении», «О Божественных энергиях и их причаствуемости», «О Божественной и обоживающей причаствуемости», «Диалог православного с варлаамитом», диалог «Феофан», трактат «О том, что Варлаам и Акиндин поистине нечестиво и безбожно разделяют единое Божество на два неравные Божества»
1341 – «О Божественном единении и различении» (полемика с Акиндином)
1349 – «Сто пятьдесят глав» (полемика с Григорой)
1355 – «Первое/Второе слово о лжеписании Григоры и о его нечестивости», написанные под псевдонимом «афонский иеромонах Констанций»
Forwarded from DERWEIDE: docs
traktaty-grighorii-palama.fb2
940.3 KB
Подборка по Григорию Паламе
Forwarded from DERWEIDE: docs
Meyendorf_I__prot_Zhizn_i_trudy_svyatitelya_Gri.djvu
2.8 MB
Протопресвитер Иоанн Мейендорф
Жизнь и труды святителя Григория Паламы
Жизнь и труды святителя Григория Паламы
Forwarded from Ивовый союз
Forwarded from Ивовый союз
1
Философия – это, минуя навязанную понятийную образцовость, в первую очередь, регулярная практика мышления и познавательно-участвующей деятельности, выстроенных согласно определенным логическим закономерностям с целью осмысления бытия и мира.
Далее по тексту вы можете подставить любое из определений, рекомендованное к зачету в вашем учебном заведении – в большинстве случаев они крайне синонимичны друг другу, в то время данная заметка задается необходимостью проложить осевой теоретический вектор для дальнейшей самостоятельной работы, а не приумножать мракобесие.
Автор же, в свою очередь, несется с краеугольным куском фундаментального различия и на вытянутых руках кладет его на стол – знаете ли вы, что ответа на вопрос «что такое философия» без конкретизации контекста или хотя бы предметной области пытаться добиваться достаточно опрометчиво, не говоря уже о полной несостоятельности повальной практики некоторых выпрашивать зазубренную формулу у сдающего?
Традиционно преподносится первичность понятия «мировоззрение» (weltanschauung), которое, в свою очередь, иссекается на три последовательных блока – мифология, религия и философия. Так принято, это стандарт.
Если обратиться к определению критерия, исходя из которого сформировались указанное трехчастное деление, то рамками образовательных программ их последовательная связь определяется пределами становления одного из другого, объясняя происходящее эволюцией общинно-племенного сознания, гомогенизированного по части своего восприятия, где процесс мышления каждого детерминируется группой в самостоятельно мыслящую единицу свободного индивида, способного к исполнению всего спектра аналитических операций с сопутствующими изменениями уклада и наличной культуры.
Данное категориальное деление было взято как общее допущение для формирования представления о сменности типов мышления и базового интерпретативного аппарата, направленного на неочевидные парадоксы окружающей действительности и самопознание.
Стоит напомнить о том, с каким разгромом бросается Хайдеггер на неокантианца Кассирера, упрекая в том, что именно по его вине произошло сращение понятий мировоззрения и философии.
Наиболее показательна цитата о «круглом квадрате» из прикрепленных Марбургских лекций, где эта последовательная вложенность последовательно снимается:
«Различие между научной философией и мировоззренческой философией несостоятельно не потому, что, как это казалось раньше, научная философия ставит формирование мировоззрения своей высшей целью и, значит, должна, якобы, еще возвыситься до мировоззренческой философии, но потому, что понятие мировоззренческой философии — попросту бессмыслица. Ведь подобное понятие означает, что философия как наука о бытии должна осуществлять определенное полагание сущего и задавать определенную установку в отношении сущего. Если хотя бы приблизительно раскрыть понятие философии и ее истории, то понятие мировоззренческой философии оказывается чем-то вроде круглого квадрата».
Предостережение Хайдеггера определяет необходимость в качественном дополнении, определяющем зависимость уровней вложенности – философия как система упорядоченных знаний и методов становится теоретическим основанием для появления философского мировоззрения, не являясь взаимодополняющим или независимым термином, как это может показаться из большинства методических пособий.
Фактически, философия задает предметно-методологические рамки для формирования и раскрытия мировоззренческих парадигм.
Философия – это, минуя навязанную понятийную образцовость, в первую очередь, регулярная практика мышления и познавательно-участвующей деятельности, выстроенных согласно определенным логическим закономерностям с целью осмысления бытия и мира.
Далее по тексту вы можете подставить любое из определений, рекомендованное к зачету в вашем учебном заведении – в большинстве случаев они крайне синонимичны друг другу, в то время данная заметка задается необходимостью проложить осевой теоретический вектор для дальнейшей самостоятельной работы, а не приумножать мракобесие.
Автор же, в свою очередь, несется с краеугольным куском фундаментального различия и на вытянутых руках кладет его на стол – знаете ли вы, что ответа на вопрос «что такое философия» без конкретизации контекста или хотя бы предметной области пытаться добиваться достаточно опрометчиво, не говоря уже о полной несостоятельности повальной практики некоторых выпрашивать зазубренную формулу у сдающего?
Традиционно преподносится первичность понятия «мировоззрение» (weltanschauung), которое, в свою очередь, иссекается на три последовательных блока – мифология, религия и философия. Так принято, это стандарт.
Если обратиться к определению критерия, исходя из которого сформировались указанное трехчастное деление, то рамками образовательных программ их последовательная связь определяется пределами становления одного из другого, объясняя происходящее эволюцией общинно-племенного сознания, гомогенизированного по части своего восприятия, где процесс мышления каждого детерминируется группой в самостоятельно мыслящую единицу свободного индивида, способного к исполнению всего спектра аналитических операций с сопутствующими изменениями уклада и наличной культуры.
Данное категориальное деление было взято как общее допущение для формирования представления о сменности типов мышления и базового интерпретативного аппарата, направленного на неочевидные парадоксы окружающей действительности и самопознание.
Стоит напомнить о том, с каким разгромом бросается Хайдеггер на неокантианца Кассирера, упрекая в том, что именно по его вине произошло сращение понятий мировоззрения и философии.
Наиболее показательна цитата о «круглом квадрате» из прикрепленных Марбургских лекций, где эта последовательная вложенность последовательно снимается:
«Различие между научной философией и мировоззренческой философией несостоятельно не потому, что, как это казалось раньше, научная философия ставит формирование мировоззрения своей высшей целью и, значит, должна, якобы, еще возвыситься до мировоззренческой философии, но потому, что понятие мировоззренческой философии — попросту бессмыслица. Ведь подобное понятие означает, что философия как наука о бытии должна осуществлять определенное полагание сущего и задавать определенную установку в отношении сущего. Если хотя бы приблизительно раскрыть понятие философии и ее истории, то понятие мировоззренческой философии оказывается чем-то вроде круглого квадрата».
Предостережение Хайдеггера определяет необходимость в качественном дополнении, определяющем зависимость уровней вложенности – философия как система упорядоченных знаний и методов становится теоретическим основанием для появления философского мировоззрения, не являясь взаимодополняющим или независимым термином, как это может показаться из большинства методических пособий.
Фактически, философия задает предметно-методологические рамки для формирования и раскрытия мировоззренческих парадигм.
2
Впервые в научный обиход термин «мировоззрение» вводит Иммануил Кант, в третьей по счету работе своего знаменитейшего критического корпуса – «Критика практического суждения» (1790), стремясь установить природу сущностных взаимодействий между Пониманием (Verstand) и Разумом (Vernunft).
Ответственная за «наблюдения мира, данного в чувстве» (mundus sesibilis) особая структура восприятия получает название «миросозерцание», что определяет ее как начальную форму познания – чувственного.
По Канту, мышление выступает в качестве отправного фундамента для познания, но требует различения качества возникающих в результате этого процесса интуиций, что целокупно определяет границы достижимого на пути к истине. Однако, чувственное мышление лишено субъективного принципа и требует введения конкретных критерий оценки своей применимости.
Следует ввести различение ноумена – умозрительная формации, объекта невещного плана, к которому возможно применить рассудочные методы анализа и осмысления, в то время как феномен – всегда имеет под собой реальное обоснование и подвергается непосредственной регистрации через органы чувств.
Процесс миросозерцания проистекает, преимущественно, в плоскости феноменов, в то время как ноуменальные единицы требуют от познающего субъекта приложения дополнительных сил.
Именно по этому критерию большинство популярных учебных программ любят разделять мифологию, религию и философию на автономные подблоки, но это в корне неверно.
Однако, если говорить о начальной стадии развития человеческой мысли как некоторой описательной и познавательной стратегии, то такая систематика уместна: миф отличается массовой иллюзией правильности установленного сценария, будь то вопросы ирреального или наличного, пытается объяснить практически все явления мира, не вводя разделение на смысловые плоскости или частные мнения, не допуская эксперимента за его невозможностью, религия – как правило, устанавливает разделение реального и сакрального, предлагая программу трансцендентного, т.е. возможного получения адептом учения дополнительных сверхчеловеческих свойств и несет не только описательный характер, добавляя в общий дискурс проблему антропологических практик, но только философия максимально направлена на субъекта, способна сделать его в меру самостоятельным, наделить свободой в выборе благодаря независимости метод.
Как итог, допустимо заключить, что именно миф и религия исторически предшествуют философии, но только как формы мышления, доступные человеку того времени мышления.
Не только Хайдеггер определяет «мировоззрение» как «слово специфически немецкого чекана» - потребность в повторном осмыслении вышеозначенных терминов особенно остро возникла перед философами во второй половине ХХ века после WWII.
Невозможно точно установить смысл понятия «идеология», если не провести строгую демаркацию – необходимо различать элементы интеллектуального синтеза, где «мировоззрение» выступает одним из ключевых факторов, но еще не полноценной концепцией переживания и описания мира, и не сливать его воедино с цивилизационными этапами развития человеческой мысли, чтобы, применительно к анализу идеологических систем и даже, отчасти, при личном выборе не допустить фундаментальной ошибки.
Если говорить настолько обще, насколько позволяет формат телеграм, то противоречие логического, реального и идеального изначально лежит в основе означенной антиномии, когда мир вещей содержит определенные непостулируемые значения и относительно самодостаточен, но сознание всегда продуцирует представления, которые объединяет в определенные паттерны и уже, позднее, очаровываясь ими, утверждает.
Впервые в научный обиход термин «мировоззрение» вводит Иммануил Кант, в третьей по счету работе своего знаменитейшего критического корпуса – «Критика практического суждения» (1790), стремясь установить природу сущностных взаимодействий между Пониманием (Verstand) и Разумом (Vernunft).
Ответственная за «наблюдения мира, данного в чувстве» (mundus sesibilis) особая структура восприятия получает название «миросозерцание», что определяет ее как начальную форму познания – чувственного.
По Канту, мышление выступает в качестве отправного фундамента для познания, но требует различения качества возникающих в результате этого процесса интуиций, что целокупно определяет границы достижимого на пути к истине. Однако, чувственное мышление лишено субъективного принципа и требует введения конкретных критерий оценки своей применимости.
Следует ввести различение ноумена – умозрительная формации, объекта невещного плана, к которому возможно применить рассудочные методы анализа и осмысления, в то время как феномен – всегда имеет под собой реальное обоснование и подвергается непосредственной регистрации через органы чувств.
Процесс миросозерцания проистекает, преимущественно, в плоскости феноменов, в то время как ноуменальные единицы требуют от познающего субъекта приложения дополнительных сил.
Именно по этому критерию большинство популярных учебных программ любят разделять мифологию, религию и философию на автономные подблоки, но это в корне неверно.
Однако, если говорить о начальной стадии развития человеческой мысли как некоторой описательной и познавательной стратегии, то такая систематика уместна: миф отличается массовой иллюзией правильности установленного сценария, будь то вопросы ирреального или наличного, пытается объяснить практически все явления мира, не вводя разделение на смысловые плоскости или частные мнения, не допуская эксперимента за его невозможностью, религия – как правило, устанавливает разделение реального и сакрального, предлагая программу трансцендентного, т.е. возможного получения адептом учения дополнительных сверхчеловеческих свойств и несет не только описательный характер, добавляя в общий дискурс проблему антропологических практик, но только философия максимально направлена на субъекта, способна сделать его в меру самостоятельным, наделить свободой в выборе благодаря независимости метод.
Как итог, допустимо заключить, что именно миф и религия исторически предшествуют философии, но только как формы мышления, доступные человеку того времени мышления.
Не только Хайдеггер определяет «мировоззрение» как «слово специфически немецкого чекана» - потребность в повторном осмыслении вышеозначенных терминов особенно остро возникла перед философами во второй половине ХХ века после WWII.
Невозможно точно установить смысл понятия «идеология», если не провести строгую демаркацию – необходимо различать элементы интеллектуального синтеза, где «мировоззрение» выступает одним из ключевых факторов, но еще не полноценной концепцией переживания и описания мира, и не сливать его воедино с цивилизационными этапами развития человеческой мысли, чтобы, применительно к анализу идеологических систем и даже, отчасти, при личном выборе не допустить фундаментальной ошибки.
Если говорить настолько обще, насколько позволяет формат телеграм, то противоречие логического, реального и идеального изначально лежит в основе означенной антиномии, когда мир вещей содержит определенные непостулируемые значения и относительно самодостаточен, но сознание всегда продуцирует представления, которые объединяет в определенные паттерны и уже, позднее, очаровываясь ими, утверждает.
3
При этом, с реальной действительностью ни одна из обозначенных модальностей может и не соотносится.
Практически вся немецкая философия построена на рассечении указанных вопросов – что есть реальное в нереальном, какова мера разума в окружающих вещах и что есть универсальный метод познания?
Что удивительно, Гегель в «Лекциях по эстетике» предпочитает термин «миросозерцание», но нам еще предстоит разбирать Шеллинга и Фихте, поэтому лучше остановиться на этом вязком месте.
Фактически, «мировоззрение» становится совокупностью представлений человека о мире с включенной в нее способностью воспринимать новые поступающие извне сигналы через призму определенной позиции –именно в этой точке резонно подключать понятие «философия» как метода ранжирования результата и сверки его с определенным мыслеполагаемым образцом, отчасти подпитываемым результатами ранее пережитого опыта.
В следующей заметке рассмотрению подвергнутся предмет и структура философского знания, а также его отдельные разделы.
При этом, с реальной действительностью ни одна из обозначенных модальностей может и не соотносится.
Практически вся немецкая философия построена на рассечении указанных вопросов – что есть реальное в нереальном, какова мера разума в окружающих вещах и что есть универсальный метод познания?
Что удивительно, Гегель в «Лекциях по эстетике» предпочитает термин «миросозерцание», но нам еще предстоит разбирать Шеллинга и Фихте, поэтому лучше остановиться на этом вязком месте.
Фактически, «мировоззрение» становится совокупностью представлений человека о мире с включенной в нее способностью воспринимать новые поступающие извне сигналы через призму определенной позиции –именно в этой точке резонно подключать понятие «философия» как метода ранжирования результата и сверки его с определенным мыслеполагаемым образцом, отчасти подпитываемым результатами ранее пережитого опыта.
В следующей заметке рассмотрению подвергнутся предмет и структура философского знания, а также его отдельные разделы.
Начинается специальный курс по немецкому романтизму!
Каждую неделю ожидается новая заметка.
Структура разделов меняется в зависимости от замысла автора и поступающих вопросов, которые вы можете оставить в комментариях под данной записью.
ПРЕАМБУЛА
НЕМЕЦКИЕ: СРЕДНИЕ И ВЕРХНИЕ
САКС-ОПИЦ-ВИНКЕЛЬМАН
(продолжение в следующую пятницу)
Каждую неделю ожидается новая заметка.
Структура разделов меняется в зависимости от замысла автора и поступающих вопросов, которые вы можете оставить в комментариях под данной записью.
ПРЕАМБУЛА
НЕМЕЦКИЕ: СРЕДНИЕ И ВЕРХНИЕ
САКС-ОПИЦ-ВИНКЕЛЬМАН
(продолжение в следующую пятницу)
ЭТЮД В КОРИЧНЕВОМ (1)
Наиболее благоприятной средой для создания нового трансперсонального содержания становится кризис или подражательная синергия к увечащему фактору – настолько острыми гранями вопрос о содержательности культуры «романа» восстает на свое законное трансцендентное ребро в работе Рене Жерара «Ложь романтизма и правда романа».
Становясь одной из самых экстравагантных теорий в области литературы ХХ века, миметический подход задает динамику развития побежденных элементов системы нежеланием последних соответствовать собственной автономии развития в стремлении приобретать новые качества, свойственные победителю, через болезненную и копирующую жертвенность.
Если изойти к примитивному, то, самыми простыми словами, Жерар выставляет концепцию треугольника желания, где случается конфликт отказа от первого обладателя в пользу второго, где потерпевший принимает решение всячески походить на изымателя его изначальной радости, контринтуитивно наследуя черты захватчика и таким образом детерминируя собственную новую конституцию.
Стратегия медиации выставляет недостижимые антропологические рубежи, к которым стремится рецепиент, наследуя черты героической личности или же куда более опосредованной единицы, ближайшей к пониманию сверхличностного.
Представленное проецируется на проблематику раскрытия литературы как поля снятия ограничителей не только с мыслящего субъекта, но и с лирического агента, наделяя его новыми чертами ясности или апологизируя с вечностью – только став на место лучшего, соревнующийся способен удовлетворить собственную скрытую страсть стать подобным.
Жерар активно бодается полемизирует с Фрейдом, напускает жар агонической метафизики в сторону безгрешного гения Федора Михайловича, но честен ли он до конца сам с собой и не забывает ли дороги к истоку или же предпочитает избегать обращения к изначальному, убоявшись трудности встраивания в собственную, пускай и теоретически кажущуюся идеальной, ошибку?
Немецкий романтизм восстает в указанном случае как центральный индикатор категорического заблуждения – если измерять литературную значимость фигуративного слома, произошедшего с оформлением романтизма как полноценного, качественно отличного от всех предшествующих версий, идеологического феномена, то, следуя логике старика Рене, его создатели должны отстраивать неоклассическую химеру на костях примитивнейших мифологических структур, то есть реставрировать идеальное архаическое костями неслучившейся мечты о легендарном прошлом, но этого не происходит даже в зачатке.
Но почему грохочущая формула эпатажного француза выдает ошибку при проверке и что за революционный запал осветил потаенные комнаты университетских сообществ Германии второй половины XVIII века?
Наиболее благоприятной средой для создания нового трансперсонального содержания становится кризис или подражательная синергия к увечащему фактору – настолько острыми гранями вопрос о содержательности культуры «романа» восстает на свое законное трансцендентное ребро в работе Рене Жерара «Ложь романтизма и правда романа».
Становясь одной из самых экстравагантных теорий в области литературы ХХ века, миметический подход задает динамику развития побежденных элементов системы нежеланием последних соответствовать собственной автономии развития в стремлении приобретать новые качества, свойственные победителю, через болезненную и копирующую жертвенность.
Если изойти к примитивному, то, самыми простыми словами, Жерар выставляет концепцию треугольника желания, где случается конфликт отказа от первого обладателя в пользу второго, где потерпевший принимает решение всячески походить на изымателя его изначальной радости, контринтуитивно наследуя черты захватчика и таким образом детерминируя собственную новую конституцию.
Стратегия медиации выставляет недостижимые антропологические рубежи, к которым стремится рецепиент, наследуя черты героической личности или же куда более опосредованной единицы, ближайшей к пониманию сверхличностного.
Представленное проецируется на проблематику раскрытия литературы как поля снятия ограничителей не только с мыслящего субъекта, но и с лирического агента, наделяя его новыми чертами ясности или апологизируя с вечностью – только став на место лучшего, соревнующийся способен удовлетворить собственную скрытую страсть стать подобным.
Жерар активно бодается полемизирует с Фрейдом, напускает жар агонической метафизики в сторону безгрешного гения Федора Михайловича, но честен ли он до конца сам с собой и не забывает ли дороги к истоку или же предпочитает избегать обращения к изначальному, убоявшись трудности встраивания в собственную, пускай и теоретически кажущуюся идеальной, ошибку?
Немецкий романтизм восстает в указанном случае как центральный индикатор категорического заблуждения – если измерять литературную значимость фигуративного слома, произошедшего с оформлением романтизма как полноценного, качественно отличного от всех предшествующих версий, идеологического феномена, то, следуя логике старика Рене, его создатели должны отстраивать неоклассическую химеру на костях примитивнейших мифологических структур, то есть реставрировать идеальное архаическое костями неслучившейся мечты о легендарном прошлом, но этого не происходит даже в зачатке.
Но почему грохочущая формула эпатажного француза выдает ошибку при проверке и что за революционный запал осветил потаенные комнаты университетских сообществ Германии второй половины XVIII века?