Дима Карцев съездил в Ауэ (это где неонацист набрал 29 процентов на выборах бургомистра и занял первое место с отрывом в первом туре). Цветущий город, доля мигрантов 3,5 процента, но все считают ситуацию с миграцией чрезвычайной.

https://t.me/dekoder_org_ru/1068

У немцев есть некоторые обороты в журналистике, которые совершенно дико звучат по-русски. Например, обращение по имени и фамилии в вопросе. Вот в Zeit, например, есть рубрика, где они какому-то эксперту задают вопрос. И в переводе ощущение, что они орут.

Но в данном случае мне еще нравится все оформление.

Заголовок:

Может быть, эпоха «Сделано в Германии» подходит к концу, Мориц Шуларик?

Первый вопрос:

Господин Шуларик, пришла ли конец «Made in Germany» как немецкой бизнес-модели?

Первый ответ:

Да.


(Там есть продолжение, но мне кажется, надо было на этом материал и закончить, так красивее)

Ну ладно, это интересное интервью про Германию. Вот довольно много цитат (автор — директор Кильского институт мировой экономики Мориц Шуларик):

Мы всё время бежим в будущее задом наперед. Как кролик перед змеей, застыли, глядя на то, что было когда-то, на все те замечательные вещи, которые когда-то олицетворяли «Сделано в Германии». И при этом мы забываем обернуться и посмотреть, куда нам на самом деле нужно бежать. Вместо того, чтобы с восторгом присоединиться к поезду инноваций и технологий, мы обсуждаем энергоемкие отрасли и всякую символические вещи. Мы обсуждаем запрет на двигатели внутреннего сгорания и забываем при этом об автономном вождении. А потом через три года просыпаемся, будущее уже давно стало электрическим, и мы обнаруживаем, что в области автономного вождения мы опять отстаем на пять лет, потому что еще три года обсуждали запрет на двигатели внутреннего сгорания.  Мы спасаем сталелитейные заводы в Сааре с помощью трех миллиардов евро. Я считаю, что если уж тратить три миллиарда, то, пожалуйста, на то, что обеспечит рост завтра, а не на прошлое.  

Успех делает людей ленивыми. И в этой лени мы позволили себе невероятно много вещей, которые сделали нашу жизнь все тяжелее и тяжелее. 

Мы создаем невероятные препятствия для тех, кто хочет что-то изменить — для предпринимателей, ученых, да и вообще для всех. Подумайте о защите данных, о бюрократии, о требованиях к документации, обо всех тех вещах, которые появились только за последние десять-пятнадцать лет. Они значительно ограничили инновационный потенциал и возможности для перемен. Мы постоянно ставим на их пути препятствия типа «нельзя, потому что». Такая ментальность — побочный продукт успеха, который иногда просто делает нас инертными.  

Наша настоящая проблема заключается не в том, что другие догоняют нас в старых отраслях. Наша проблема в том, что мы не смогли создать новых. Там, где сейчас все происходит, нас уже 15 лет нет.   

В пенсионной системе происходит массовое перераспределение средств от молодого поколения к пожилому. Те поколения, которые сейчас платят взносы, знают, что договор между поколениями больше не будет доступен им в той же мере. Почти каждый третий евро, который федеральное правительство получает в виде налогов, идет на пенсионные выплаты! Если вы хотите выделить в бюджете средства на настоящую налоговую реформу, то придется затронуть пенсионную систему. Но и в этом вопросе мы крепко держимся за статус-кво.  

Качество государственных услуг резко снизилось — это касается как школ, так и административных органов, инфраструктуры, трнаспорта. Ксего того, что государство предоставляет за наши деньги. Это часть проблемы. Все больше и больше мы теряем уверенность в том, что государство способно действовать и обладает необходимой компетенцией. 

В экзистенциальных вопросах мы стали зависимыми от нескольких тысяч колеблющихся избирателей в четырёх штатах США, которые каждые четыре года определяют, кто станет президентом США. Кто настолько глуп, что идет на эту гигантскую авантюру в области безопасности, экономики и цифрового суверенитета, тому не стоит удивляться, если в какой-то момент он окажется в глупом положении. Столь же наивным были энергетическая зависимость от России и промышленная зависимость от Китая.  

Наслаждаясь успехом после финансового кризиса и кризиса евро, когда мы вдруг стали сильными и великими, а другие были вынуждены просить у нас кредиты, мы упустили свой шанс. В своем романе «И восходит солнце» Хемингуэй заставил одного из персонажей описать, как он обанкротился: «Сначала постепенно, а потом совсем внезапно». Так же и с нами. Постепенно добавилось еще одно правило, еще один уполномоченный, еще одна комиссия, еще одно право на обжалование — и в какой-то момент ты обнаруживаешь, что стал неспособен двигаться.

Мы, безусловно, не ленивы. Но спросите, трудолюбивы ли мы по сравнению с другими странами, и я бы ответил: ну, не знаю. Значительная часть именно коренного немецкого населения очень хорошо знает, как устроены больничные дни и больничные листы, и на какие кнопки нужно нажимать, чтобы не замучиться на работе. Это, конечно, разумно, но мы работаем значительно меньше, чем, например, наши польские соседи.

Существует два вида иммиграции. Это приток рабочей силы на наш рынок труда, который отвечает нашим экономическим интересам, который нам нужен и для которого мы можем очень тщательно отбирать людей и регионы мира, из которых они прибывают — так же, как это делают США с помощью квотных систем. Нам нужны работники по уходу за пожилыми людьми, медсестры, и для этого, возможно, как в шестидесятые годы, нужно заключить соглашение о найме с Филиппинами. Такая иммиграция увеличивает наш потенциальный рост, идет на пользу стране и делает нас всех богаче. А затем есть иммиграция по гуманитарным причинам. Это очень благородный и, по сути, правильный шаг со стороны Основного закона, особенно на фоне нашей истории. Но нужно подумать, в какой степени это финансово осуществимо в текущей ситуации. Это два разных обсуждения с разными мотивами и разными экономическими последствиями. В целом дебатам об иммиграции не идет на пользу то, что оба вопроса постоянно смешиваются.

Можно ориентироваться на то, что пережила Швейцария за последние три-четыре десятилетия. В девяностые годы там было принято очень осознанное решение отказаться от определенных сегментов малоконкурентоспособной промышленности. Что это конкретно означает для Германии? Мы будем по-прежнему производить автомобили, но не на массовом рынке с низкой рентабельностью, а в сегменте премиум-мобильности. Мы больше не будем заниматься базовой химией, а будем заниматься специальной химией и наукоемкой фармацевтической промышленностью. Мы не будем производить простые станки, а будем производить прецизионную механику и прецизионное медицинское оборудование. Не роскошь, а премиум. В том числе с помощью искусственного интеллекта, ведь у нас есть масса полезных данных. Думаю, в этом мы можем быть очень сильны. Кстати, в том числе и в сфере обороны.  

Нам в Германии нужна либеральная, смелая партия, которая воспринимает изменения как шанс, а не как риск, от которого нужно постоянно защищать население. 

Я ставлю 7-8 из 10 на то, что у нас получится. Возможно, это слишком оптимистично — текущая ситуация, безусловно, не заслуживает семи-восьми баллов. Но темпы перемен в Германии всегда постепенные. Немножко, еще немножко — и тогда мы снова окажемся в словах Хемингуэя: сначала постепенно, а потом совсем внезапно. Я надеюсь, что с той же постепенной логикой, которая так много нам помешала за последние 15 лет, мы теперь пойдем в другую сторону. Что мы осознаем, что потребность в реформах настолько велика, что запустим что-то действительно масштабное. 

Полностью интервью тут