Смерть императора – начало
В связи с одним сюжетом пришлось в разговорах упомянуть, что император Максимилиан II был чуть ли не криптопротестантом и даже умер в 1576 году, прямо отказавшись от исповеди и причастия. Это довольно расхожее знание, так написано во многих популярных изложениях его биографии, начиная (или скорее заканчивая) википедией, и я это помнил со студенческих времен. Вчера захотел вникнуть в эту историю, и она оказалась сложнее и драматичнее, чем я представлял. Но вначале общеизвестные факты.
Детство и юность Максимилиана (род. в 1527 г.) пришлись на первые десятилетия религиозного раскола в Германии. Его дядя, император Карл V и отец, Фердинанд I, оставались католиками. Кажется, Максимилиан был единственным в семье, кто относился к протестантам с интересом и симпатией – его личный двор всегда был смешанным, он читал лютеранские книги, и пытался – безуспешно – примерить старших родственников с протестантскими князьями в начале религиозной войны в 1552 году. Не помогла даже отправка на несколько лет к испанскому двору и женитьба на своей кузине – дочери императора Карла и сестре короля Филиппа – Марии, правоверной католичке. В конце 1550-х даже ходили слухи, что Максимилиан близок к открытому переходу в лютеранство, но политический прагматизм перевесил. Впрочем, кажется, что Максимилиан вообще ощущал себя – и непублично говорил об этом – прежде всего христианином, сознательно отказываясь от конфессиональных деноминаций.
В 1564 году умер его отец и Максимилиан стал императором. В австрийских землях ему удалось добиться относительной веротерпимости для протестантов, число которых значительно увеличилось (несколько десятилетий спустя их принудят к изгнанию или насильственному возвращению в католицизм). На остальных территориях империи дела шли сложнее: конфессиональная поляризация продолжалась, хотя компромиссный религиозный мир 1555 года был еще достаточно прочен – и устоит, в общем и целом, еще пятьдесят лет после смерти Максимилиана. Война с османами в Венгрии закончилась возвращением к статус кво. Отношения с испанским кузеном Филиппом и римскими папами ухудшались год от года. Двенадцать лет правления Максимилиана сложно назвать успешными. Впрочем, как посмотреть: Если вспомнить гражданскую войну в Нидерландах, в которой десятилетиями сжигал свое золото и свои армии тот же Филипп, или Варфоломеевскую ночь – которую Максимилиан в частном разговоре назвал «кровавой баней» – то перспектива будет несколько более выигрышной для императора.
Несмотря на религиозные расхождения, брак Максимилиана с Марией Испанской, видимо, был удачным. У пары родились 16 детей; 9 из них дожили до совершеннолетия. Судя по всему, у Максимилиана не было любовниц и точно не было известных внебрачных отпрысков – контраст со многими его родственниками разителен. Правда, отношения с сыновьями не вполне сложились. Наследник, Рудольф, которому в 1576 г. исполнилось 24 года, провел часть юности в Испании при дворе дяди Филиппа и был куда менее веротерпим, чем отец. У постели умирающего Максимилиана окажутся очень разные люди, но ни одного из его детей там не будет.
При всем этом Максимилиан был тяжело больным человеком. Первые проблемы с сердцем появились у него еще в начале 1550-х, позднее к ним прибавилась подагра и регулярные почечные колики. На протяжении своего правления император периодически проводил месяцы в постели, мучимый продолжительными болями, и большую часть времени не мог ходить, а часто даже стоять без посторонней помощи. Я не нашел в литературе хотя бы относительного консенсуса относительно его возможного диагноза, но при упомянутом наборе разнородных симптомов это и не удивительно. Врачи, делавшие посмертное вскрытие, заключили, что «во всем теле Его Величества не было ни фунта здоровой, естественной и чистой плоти». Однако, ясное сознание Максимилиан сохранял – если не считать кратковременных галлюцинаций, вызываемых иногда жаром – до самого конца, в отличие, например, от того же Рудольфа, ментальные проблемы которого на протяжении жизни широко известны.
To be continued
В связи с одним сюжетом пришлось в разговорах упомянуть, что император Максимилиан II был чуть ли не криптопротестантом и даже умер в 1576 году, прямо отказавшись от исповеди и причастия. Это довольно расхожее знание, так написано во многих популярных изложениях его биографии, начиная (или скорее заканчивая) википедией, и я это помнил со студенческих времен. Вчера захотел вникнуть в эту историю, и она оказалась сложнее и драматичнее, чем я представлял. Но вначале общеизвестные факты.
Детство и юность Максимилиана (род. в 1527 г.) пришлись на первые десятилетия религиозного раскола в Германии. Его дядя, император Карл V и отец, Фердинанд I, оставались католиками. Кажется, Максимилиан был единственным в семье, кто относился к протестантам с интересом и симпатией – его личный двор всегда был смешанным, он читал лютеранские книги, и пытался – безуспешно – примерить старших родственников с протестантскими князьями в начале религиозной войны в 1552 году. Не помогла даже отправка на несколько лет к испанскому двору и женитьба на своей кузине – дочери императора Карла и сестре короля Филиппа – Марии, правоверной католичке. В конце 1550-х даже ходили слухи, что Максимилиан близок к открытому переходу в лютеранство, но политический прагматизм перевесил. Впрочем, кажется, что Максимилиан вообще ощущал себя – и непублично говорил об этом – прежде всего христианином, сознательно отказываясь от конфессиональных деноминаций.
В 1564 году умер его отец и Максимилиан стал императором. В австрийских землях ему удалось добиться относительной веротерпимости для протестантов, число которых значительно увеличилось (несколько десятилетий спустя их принудят к изгнанию или насильственному возвращению в католицизм). На остальных территориях империи дела шли сложнее: конфессиональная поляризация продолжалась, хотя компромиссный религиозный мир 1555 года был еще достаточно прочен – и устоит, в общем и целом, еще пятьдесят лет после смерти Максимилиана. Война с османами в Венгрии закончилась возвращением к статус кво. Отношения с испанским кузеном Филиппом и римскими папами ухудшались год от года. Двенадцать лет правления Максимилиана сложно назвать успешными. Впрочем, как посмотреть: Если вспомнить гражданскую войну в Нидерландах, в которой десятилетиями сжигал свое золото и свои армии тот же Филипп, или Варфоломеевскую ночь – которую Максимилиан в частном разговоре назвал «кровавой баней» – то перспектива будет несколько более выигрышной для императора.
Несмотря на религиозные расхождения, брак Максимилиана с Марией Испанской, видимо, был удачным. У пары родились 16 детей; 9 из них дожили до совершеннолетия. Судя по всему, у Максимилиана не было любовниц и точно не было известных внебрачных отпрысков – контраст со многими его родственниками разителен. Правда, отношения с сыновьями не вполне сложились. Наследник, Рудольф, которому в 1576 г. исполнилось 24 года, провел часть юности в Испании при дворе дяди Филиппа и был куда менее веротерпим, чем отец. У постели умирающего Максимилиана окажутся очень разные люди, но ни одного из его детей там не будет.
При всем этом Максимилиан был тяжело больным человеком. Первые проблемы с сердцем появились у него еще в начале 1550-х, позднее к ним прибавилась подагра и регулярные почечные колики. На протяжении своего правления император периодически проводил месяцы в постели, мучимый продолжительными болями, и большую часть времени не мог ходить, а часто даже стоять без посторонней помощи. Я не нашел в литературе хотя бы относительного консенсуса относительно его возможного диагноза, но при упомянутом наборе разнородных симптомов это и не удивительно. Врачи, делавшие посмертное вскрытие, заключили, что «во всем теле Его Величества не было ни фунта здоровой, естественной и чистой плоти». Однако, ясное сознание Максимилиан сохранял – если не считать кратковременных галлюцинаций, вызываемых иногда жаром – до самого конца, в отличие, например, от того же Рудольфа, ментальные проблемы которого на протяжении жизни широко известны.
To be continued
👍3😱2❤1
Самый выразительный портрет Максимилиана, который мне попался - 1580 г. (четыре года после смерти), работы итальянской художницы Софонисбы Ангиссолы. Как я понимаю, это копия с какого-то портрета (или гравюры), причем в какой-то странной технике: миниатюра маслом по слоновой кости. Ангиссола точно не могла видеть Максимилиана, по крайней мере в последние годы жизни. Но что-то от усталости и болезни в этом потрете схвачено, чего в других нет
❤2👍2
dennoch_gerade pinned «Смерть императора – начало В связи с одним сюжетом пришлось в разговорах упомянуть, что император Максимилиан II был чуть ли не криптопротестантом и даже умер в 1576 году, прямо отказавшись от исповеди и причастия. Это довольно расхожее знание, так написано…»
Смерть императора – продолжение
В 1576 году Максимилиану исполнилось 49 лет. Его лечащий врач, кальвинист Иоганн Крато фон Крафтхайм считал, в соответствии с античным представлением, каждый седьмой год жизни переходным и потому особенно опасным. Честно говоря, после чтения анамнеза Максимилиана вопросы вызывает лишь то, как он вообще до этого возраста дожил. Долгие периоды болезни продолжались для императора и в этом году. Летом он прибыл на рейхстаг в Регенсбург, который должен был утвердить Рудольфа официальным наследником. Из-за слабости император пропустил большую часть торжеств, связанных с открытием рейхстага, но следил за его работой и не оставлял государственных дел.
В конце августа с Максимилианом случились очередные тяжелые почечные колики, после которых он уже не встал. Лечащие врачи утверждали, что они были вызваны нездоровой диетой, включавшей много вина и несвежие фрукты – понятно, однако, что при такой медицинской истории искать точные причины несколько бессмысленно. С другой стороны, император на протяжении большей части жизни выкарабкивался из тяжелых болезней и, вероятно, до последних дней он и его близкие верили, что выздоровление возможно и в этот раз. Рекомендации врачей и знахарей, в основном касательно еды и питья, в какой-то степени помогли облегчить его состояние, как это уже не раз бывало.
К началу октября – рейхстаг как раз подходил к концу – родным и придворным стало ясно, что следует подготовиться к худшему. Хотя в свите Максимилиана присутствовали католические проповедники и официальный духовник, насколько мне удалось понять, в последние месяцы – если не годы – он ни разу ни исповедовался. Теперь откладывать было уже нельзя. Смерть императора без последнего причастия стала бы очевидным и чудовищным скандалом. Кроме того, все прочитанное убеждает в том, что близкие, собравшиеся у его постели, его любили и желали спасения его души – какие бы политические амбиции не смешивались с этими чувствами.
6 октября Мария явилась к мужу и на коленях умоляла его разрешить исповедовать себя служителю римской церкви, мудрости и благочестию которого сам император мог бы довериться. Максимилиан отвечал, что его единственный Проповедник пребывает на небесах. Императрица возразила, что тот Проповедник поручил заботу о спасении душ своим служителям на земле. Максимилиан обещал подумать о ее словах, но это было все, чего ей удалось добиться. В следующие дни неудачу потерпели прелаты церкви и сестра императора Анна, герцогиня Баварская, с которой он, судя по всему, был очень близок.
7 октября состояние императора кратковременно улучшилось, так что он даже смог принять флорентийского посланника. Затем наступил очередной приступ. Между 8 и 10 октября (источники несколько расходятся) в Регенсбург прибыл спешно вызванный из Праги Рудольф, но на то, что он повлияет на отца, никто особенно не рассчитывал.
10 октября врачи объявили положение безнадежным. Когда Рудольф, императрица, герцогиня Баварская и ее сын Вильгельм удалились из его покоя, император спросил задержавшегося испанского посла макриза Алмасана, что тот думает о его болезни. Алмасан отвечал: «Ваше Величество, я вижу Ваше состояние и полагаю поэтому, что время пришло». Максимилиан прервал его, а остававшиеся в комнате придворные не дали маркизу продолжать.Алмасан немедленно сообщил об этом разговоре Вильгельму Баварскому, и тот отвечал, что император разгневан настолько, что не желает видеть более ни свою жену, ни свою сестру.
11 октября больной был очень плох. Не верили, что он доживет до следующего утра. Герцогиню Баварскую уговорили ночевать на императорских квартирах, поскольку ее временная резиденция находилась на другом конце города. Мария, несмотря на запрет, находилась при муже почти неотлучно. Против ожиданий, день прошел спокойно. Впервые за последние дни Максимилиан крепко заснул, так что появились некоторые надежды.
Продолжение следует
В 1576 году Максимилиану исполнилось 49 лет. Его лечащий врач, кальвинист Иоганн Крато фон Крафтхайм считал, в соответствии с античным представлением, каждый седьмой год жизни переходным и потому особенно опасным. Честно говоря, после чтения анамнеза Максимилиана вопросы вызывает лишь то, как он вообще до этого возраста дожил. Долгие периоды болезни продолжались для императора и в этом году. Летом он прибыл на рейхстаг в Регенсбург, который должен был утвердить Рудольфа официальным наследником. Из-за слабости император пропустил большую часть торжеств, связанных с открытием рейхстага, но следил за его работой и не оставлял государственных дел.
В конце августа с Максимилианом случились очередные тяжелые почечные колики, после которых он уже не встал. Лечащие врачи утверждали, что они были вызваны нездоровой диетой, включавшей много вина и несвежие фрукты – понятно, однако, что при такой медицинской истории искать точные причины несколько бессмысленно. С другой стороны, император на протяжении большей части жизни выкарабкивался из тяжелых болезней и, вероятно, до последних дней он и его близкие верили, что выздоровление возможно и в этот раз. Рекомендации врачей и знахарей, в основном касательно еды и питья, в какой-то степени помогли облегчить его состояние, как это уже не раз бывало.
К началу октября – рейхстаг как раз подходил к концу – родным и придворным стало ясно, что следует подготовиться к худшему. Хотя в свите Максимилиана присутствовали католические проповедники и официальный духовник, насколько мне удалось понять, в последние месяцы – если не годы – он ни разу ни исповедовался. Теперь откладывать было уже нельзя. Смерть императора без последнего причастия стала бы очевидным и чудовищным скандалом. Кроме того, все прочитанное убеждает в том, что близкие, собравшиеся у его постели, его любили и желали спасения его души – какие бы политические амбиции не смешивались с этими чувствами.
6 октября Мария явилась к мужу и на коленях умоляла его разрешить исповедовать себя служителю римской церкви, мудрости и благочестию которого сам император мог бы довериться. Максимилиан отвечал, что его единственный Проповедник пребывает на небесах. Императрица возразила, что тот Проповедник поручил заботу о спасении душ своим служителям на земле. Максимилиан обещал подумать о ее словах, но это было все, чего ей удалось добиться. В следующие дни неудачу потерпели прелаты церкви и сестра императора Анна, герцогиня Баварская, с которой он, судя по всему, был очень близок.
7 октября состояние императора кратковременно улучшилось, так что он даже смог принять флорентийского посланника. Затем наступил очередной приступ. Между 8 и 10 октября (источники несколько расходятся) в Регенсбург прибыл спешно вызванный из Праги Рудольф, но на то, что он повлияет на отца, никто особенно не рассчитывал.
10 октября врачи объявили положение безнадежным. Когда Рудольф, императрица, герцогиня Баварская и ее сын Вильгельм удалились из его покоя, император спросил задержавшегося испанского посла макриза Алмасана, что тот думает о его болезни. Алмасан отвечал: «Ваше Величество, я вижу Ваше состояние и полагаю поэтому, что время пришло». Максимилиан прервал его, а остававшиеся в комнате придворные не дали маркизу продолжать.Алмасан немедленно сообщил об этом разговоре Вильгельму Баварскому, и тот отвечал, что император разгневан настолько, что не желает видеть более ни свою жену, ни свою сестру.
11 октября больной был очень плох. Не верили, что он доживет до следующего утра. Герцогиню Баварскую уговорили ночевать на императорских квартирах, поскольку ее временная резиденция находилась на другом конце города. Мария, несмотря на запрет, находилась при муже почти неотлучно. Против ожиданий, день прошел спокойно. Впервые за последние дни Максимилиан крепко заснул, так что появились некоторые надежды.
Продолжение следует
❤2👍1
к сожалению, не нашел портреты императрицы Марии, хотя бы хронологически близких к 1576 году. Везде она или молодая, или уже вдова в последине годы жизни (она умерла в Испании в 1603). Пусть будет вот этот семейный портрет 1553 г. с Максимилианом и тремя старшими детьми - Анной (ее выдадут замуж за двоюродного дядю - испанского короля Филиппа), Рудольфом и Эрнстом (у него будут лучшие из всех отношения с отцом)
❤2👍1
Смерть императора – 3
[Необходимое замечание] Мое изложение основано главным образом на четырех подробных письмах, написанных по горячим следам: 1. Императорским врачом Крато. 2. Старшим камергером Адамом фон Дитрихштайном. 3. Неизвестным автором, видимо, или бывшим в комнате среди придворных, или хорошо осведомленном о событиях от свидетеля. 4. Маркизом Алмасаном, который не был допущен к умирающему, но, очевидно, также многое узнал в тот же день от очевидцев. Несмотря на отдельные различия, в особенности в том, что касается последовательности некоторых событий, источники довольно неплохо согласуются друг с другом, часто упоминая одинаковые подробности. Существенные противоречия есть лишь в рассказе о последних минутах жизни Максимилиана, о чем ниже. Закавыченные цитаты приводятся в соответствии с текстами источников. Мой текст не претендует на то, чтобы быть академической реконструкцией, некоторые детали или мелкие расхождения в нем опущены, но никаких добавлений от себя я, конечно, не делал.
Максимилиан проснулся около полуночи, чувствуя сильную слабость. Временами пропадал пульс, дыхание прерывалось. Императрица была на месте, вскоре появились герцогиня Баварская, барон фон Дитрхштайн и другие придворные. Рудольф пришел около часа, но, видимо, оставался в комнате отца недолго. Вскоре отлучилась и Мария, вероятно, надеясь немного вздремнуть. Попытки заговорить об исповеди и причастии Максимилиан или игнорировал, или отвергал.
В течение ночи состояние больного ухудшилось. Чтобы придать ему сил, лекари и слуги растирали грудь маслом и обкладывали теплыми полотенцами, надеясь вызвать потоотделение. Максимилиан выпил несколько ложек сладкого вина (мальвазии; по другому свидетельству, крепкого пива), но от хлеба отказался, боясь, что не сможет его прожевать.
Около пяти часов утра вернулась императрица, переодевшаяся для выхода к утренней мессе. Обнаружив врачебные хлопоты, она сказала с неудовольствием, что присутствующие напрасно заботятся о продлении жизни ее мужа, в то время как надлежит уже думать о его душе. Когда Мария села на постель, Максимилиан, остававшийся все это время в сознании, заметил, что ее вуаль надета несколько неаккуратно, и сказал ей об этом, добавив шутя «Как же ты пришла в таком виде?» Императрица извинилась спешкой и, с плачем обняла и расцеловала его. «В конце концов принуждены были отнести ее от постели», после чего она отправилась в церковь.
После ухода Марии место у постели заняла Анна Баварская. Светильник, который она распорядилась принести, был слишком ярок и тревожил больного, так что тот позволил лишь маленькую свечу. Когда герцогиня поднесла ее к лицу Максимилиана, тот, улыбнувшись, спросил: «Ну, как Вам нравится Ваш миленький?» Анна начала говорить, что всегда была ему верной сестрой, на что тот ласково отвечал: «Да, моя добрая Аннушка, и я всегда был Вашим верным братом». От предложенного ему питья он в этот раз отказался со словами «Вам угодно теперь докучать мне, но все кончено, мне немного осталось мучиться, как висельнику, мой блаженный час близок». Когда же герцогиня сказала, что надлежит препоручить своих близких и свою душу Господу, брат ответил, что давно уже это сделал. От последних таинств он по-прежнему сухо отказался, сказав лишь что «вверяет себя воле Божьей в сознании, что исполнил свою обязанность перед Творцом».
Вскоре обнаружили, что у больного холодеют кисти и ступни. Лейбмедик Крато (единственный протестант среди присутствующих) не смог нащупать пульс и, еще держа императора за руку, во всеуслышание объявил: «На этом окончена человеческая помощь, следует призвать божественную. Что я со своей стороны мог сделать, то я исполнил со всей своей доброй волей». Было около 7 утра, занимался рассвет. В тот самый час в городской ратуше открывалось заключительное заседание рейхстага и Рудольф, замещавший на нем императора, несколько раз посылал спросить его указаний, но тому уже нечего было сказать.
Окончание последует.
[Необходимое замечание] Мое изложение основано главным образом на четырех подробных письмах, написанных по горячим следам: 1. Императорским врачом Крато. 2. Старшим камергером Адамом фон Дитрихштайном. 3. Неизвестным автором, видимо, или бывшим в комнате среди придворных, или хорошо осведомленном о событиях от свидетеля. 4. Маркизом Алмасаном, который не был допущен к умирающему, но, очевидно, также многое узнал в тот же день от очевидцев. Несмотря на отдельные различия, в особенности в том, что касается последовательности некоторых событий, источники довольно неплохо согласуются друг с другом, часто упоминая одинаковые подробности. Существенные противоречия есть лишь в рассказе о последних минутах жизни Максимилиана, о чем ниже. Закавыченные цитаты приводятся в соответствии с текстами источников. Мой текст не претендует на то, чтобы быть академической реконструкцией, некоторые детали или мелкие расхождения в нем опущены, но никаких добавлений от себя я, конечно, не делал.
Максимилиан проснулся около полуночи, чувствуя сильную слабость. Временами пропадал пульс, дыхание прерывалось. Императрица была на месте, вскоре появились герцогиня Баварская, барон фон Дитрхштайн и другие придворные. Рудольф пришел около часа, но, видимо, оставался в комнате отца недолго. Вскоре отлучилась и Мария, вероятно, надеясь немного вздремнуть. Попытки заговорить об исповеди и причастии Максимилиан или игнорировал, или отвергал.
В течение ночи состояние больного ухудшилось. Чтобы придать ему сил, лекари и слуги растирали грудь маслом и обкладывали теплыми полотенцами, надеясь вызвать потоотделение. Максимилиан выпил несколько ложек сладкого вина (мальвазии; по другому свидетельству, крепкого пива), но от хлеба отказался, боясь, что не сможет его прожевать.
Около пяти часов утра вернулась императрица, переодевшаяся для выхода к утренней мессе. Обнаружив врачебные хлопоты, она сказала с неудовольствием, что присутствующие напрасно заботятся о продлении жизни ее мужа, в то время как надлежит уже думать о его душе. Когда Мария села на постель, Максимилиан, остававшийся все это время в сознании, заметил, что ее вуаль надета несколько неаккуратно, и сказал ей об этом, добавив шутя «Как же ты пришла в таком виде?» Императрица извинилась спешкой и, с плачем обняла и расцеловала его. «В конце концов принуждены были отнести ее от постели», после чего она отправилась в церковь.
После ухода Марии место у постели заняла Анна Баварская. Светильник, который она распорядилась принести, был слишком ярок и тревожил больного, так что тот позволил лишь маленькую свечу. Когда герцогиня поднесла ее к лицу Максимилиана, тот, улыбнувшись, спросил: «Ну, как Вам нравится Ваш миленький?» Анна начала говорить, что всегда была ему верной сестрой, на что тот ласково отвечал: «Да, моя добрая Аннушка, и я всегда был Вашим верным братом». От предложенного ему питья он в этот раз отказался со словами «Вам угодно теперь докучать мне, но все кончено, мне немного осталось мучиться, как висельнику, мой блаженный час близок». Когда же герцогиня сказала, что надлежит препоручить своих близких и свою душу Господу, брат ответил, что давно уже это сделал. От последних таинств он по-прежнему сухо отказался, сказав лишь что «вверяет себя воле Божьей в сознании, что исполнил свою обязанность перед Творцом».
Вскоре обнаружили, что у больного холодеют кисти и ступни. Лейбмедик Крато (единственный протестант среди присутствующих) не смог нащупать пульс и, еще держа императора за руку, во всеуслышание объявил: «На этом окончена человеческая помощь, следует призвать божественную. Что я со своей стороны мог сделать, то я исполнил со всей своей доброй волей». Было около 7 утра, занимался рассвет. В тот самый час в городской ратуше открывалось заключительное заседание рейхстага и Рудольф, замещавший на нем императора, несколько раз посылал спросить его указаний, но тому уже нечего было сказать.
Окончание последует.
❤7👍1
Смерть императора – финал
Около 8 Максимилиан отчетливо произнес: «Пришел счастливый час». Уксус, который ему давали, чтобы привести его в чувство, вытек у него изо рта, и он велел вытереть себе лицо и грудь. В этот момент кто-то из присутствующих просил у умирающего позволения ввести в комнату императорского духовника, Ламберта Грутера, епископа Нойштадта. За ним тайно послали за пару часов до того. Маркизу де Алмасану, который прибыл в то же время по приглашению императрицы, пришлось ожидать в передней. Император, узнав о появлении епископа, по одному из свидетельств, сказал: «Я не злюсь на него: Я ни разу не дал ему пощечину» – едва ли не единственное свидетельство того, что самообладание изменило умирающему или сознание его начало путаться.
Увидев Грутера, Максимилиан отвернул голову и, якобы, сказал одному из камергеров по-испански: «Я не просил этого». Епископ, не обращая внимания на недовольство умирающего, встал на колени у постели и просил позволения исповедовать его, говоря о жертве, страдании и смерти Христа, воздаяние и милосердие которого превосходят все грехи Его Величества. Согласно Алмасану, который находился по другую сторону закрытых дверей, император отвечал: «Зачем вы сюда явились? Я очень хорошо знаю, что умираю, и совершенно препоручил себя воле Божьей» – чересчур красноречиво для человека в начинающейся агонии.
В эти последние минуты наши источники впервые необратимо расходятся. Алмасан, писавший с чужих слов, передает дальнейший диалог так. Грутер последовательно спросил, «Верует ли Ваше Величество и почитает истинным то, во что верует и что почитает истинным наша святая мать Церковь и то, чему она учит со времен апостолов и до наших дней?» и затем «Желает ли Ваше Величество умереть в этой вере?». На все вопросы император четко произнес «да». Тот же набор вопросов и утвердительных ответов кратко зафиксировал и бывший непосредственным свидетелем Дитрихштайн.
Анонимный автор нашего третьего свидетельства, возможно, сочувствовавший протестантам, передает разговор иначе. Епископ спросил, желает ли Его Величество умереть как истинно добрый католик и христианин. Максимилиан повторил: «Да, как же иначе?» и добавил «оставьте только Величество, все мое Величество уже вышло». Слова «Я не могу желать ничего иного» запомнил Крато; передает их в более пространной формулировке и Алмасан. Когда же Грутер, не удовлетворенный ответом, переспросил, повысив голос, умирающий ответил: «Не так громко, мне хорошо слышно» и на дальнейшие вопросы повторил лишь совершенно мягко и отчетливо: «Не так громко».
Попытка исповеди, как бы она ни проходила и чем бы ни окончилась, длилась недолго – не более «половины от четверти часа» по сведениям Алмасана. В ее завершение умирающий впал в беспамятство. Епископ причастил и миропомазал его, уже бесчувственного. Через несколько минут император испустил дух. Начиналось 12 октября, день св. Максимилиана Норичского. Было около 9 утра.
Императрица вернулась из церкви почти сразу после кончины своего супруга. Герцогиня Баварская сообщила ей горестную весть. Мария спросила лишь, исполнил ли ее супруг все надлежащие таинства, и, получив утвердительный ответ, упала в обморок.
Около 8 Максимилиан отчетливо произнес: «Пришел счастливый час». Уксус, который ему давали, чтобы привести его в чувство, вытек у него изо рта, и он велел вытереть себе лицо и грудь. В этот момент кто-то из присутствующих просил у умирающего позволения ввести в комнату императорского духовника, Ламберта Грутера, епископа Нойштадта. За ним тайно послали за пару часов до того. Маркизу де Алмасану, который прибыл в то же время по приглашению императрицы, пришлось ожидать в передней. Император, узнав о появлении епископа, по одному из свидетельств, сказал: «Я не злюсь на него: Я ни разу не дал ему пощечину» – едва ли не единственное свидетельство того, что самообладание изменило умирающему или сознание его начало путаться.
Увидев Грутера, Максимилиан отвернул голову и, якобы, сказал одному из камергеров по-испански: «Я не просил этого». Епископ, не обращая внимания на недовольство умирающего, встал на колени у постели и просил позволения исповедовать его, говоря о жертве, страдании и смерти Христа, воздаяние и милосердие которого превосходят все грехи Его Величества. Согласно Алмасану, который находился по другую сторону закрытых дверей, император отвечал: «Зачем вы сюда явились? Я очень хорошо знаю, что умираю, и совершенно препоручил себя воле Божьей» – чересчур красноречиво для человека в начинающейся агонии.
В эти последние минуты наши источники впервые необратимо расходятся. Алмасан, писавший с чужих слов, передает дальнейший диалог так. Грутер последовательно спросил, «Верует ли Ваше Величество и почитает истинным то, во что верует и что почитает истинным наша святая мать Церковь и то, чему она учит со времен апостолов и до наших дней?» и затем «Желает ли Ваше Величество умереть в этой вере?». На все вопросы император четко произнес «да». Тот же набор вопросов и утвердительных ответов кратко зафиксировал и бывший непосредственным свидетелем Дитрихштайн.
Анонимный автор нашего третьего свидетельства, возможно, сочувствовавший протестантам, передает разговор иначе. Епископ спросил, желает ли Его Величество умереть как истинно добрый католик и христианин. Максимилиан повторил: «Да, как же иначе?» и добавил «оставьте только Величество, все мое Величество уже вышло». Слова «Я не могу желать ничего иного» запомнил Крато; передает их в более пространной формулировке и Алмасан. Когда же Грутер, не удовлетворенный ответом, переспросил, повысив голос, умирающий ответил: «Не так громко, мне хорошо слышно» и на дальнейшие вопросы повторил лишь совершенно мягко и отчетливо: «Не так громко».
Попытка исповеди, как бы она ни проходила и чем бы ни окончилась, длилась недолго – не более «половины от четверти часа» по сведениям Алмасана. В ее завершение умирающий впал в беспамятство. Епископ причастил и миропомазал его, уже бесчувственного. Через несколько минут император испустил дух. Начиналось 12 октября, день св. Максимилиана Норичского. Было около 9 утра.
Императрица вернулась из церкви почти сразу после кончины своего супруга. Герцогиня Баварская сообщила ей горестную весть. Мария спросила лишь, исполнил ли ее супруг все надлежащие таинства, и, получив утвердительный ответ, упала в обморок.
💔3🔥1
Эпилог
Приближенные Максимилиана имели основания объявить о победе, которую отделили от катастрофы лишь несколько невнятных «да». Император «умер в полной уверенности в Боге» писал Грутер в Нойштадт своему викарию Зайделю 29 октября. Той же верой, возможно, искренней, продиктовано и сообщение папского легата Джованни Мороне в Рим: Максимилиан на последней исповеди якобы объявил, что желает покинуть этот мир так, как это делали его предки – католическим государем. Не иначе.
Протестанты не молчали. В следующем году во Франкфурте вышла подписанная Крато латинская брошюра, озаглавленная «Речь на погребение божественного Максимилиана». В ней врач по всем правилам ренессансной риторики восславил мирную и благочестивую кончину своего государя: «Когда наш император лежал на смертном одре, невозможно было заметить ничего от пренебрежения смертью, свойственного тем, кто опьянен неким убеждением или смятен духом». Кто те нехорошие люди, кто думали по-другому?!
Крато не мог, конечно, просто проигнорировать тот факт, что у смертного одра его героя оказался католический епископ. В этой параллельной реальности Грутер проповедовал умирающему об искуплении грехов человеческих жертвой Христовой. «Что он говорил так и не примешал ничего другого, было по воле императора». Когда же, кончив свою речь, епископ спросил Максимилиана, желает ли тот умереть в этой уверенности, государь отвечал с готовностью «Не иначе!» Да-да, не иначе, никакой матери римской Церкви, разумеется.
Поражение признал лишь де Алмасан. К своему донесению в Мадрид, отправленному сразу днем 12 октября, он приложил записку на имя государственного секретаря Габриэля де Сайаса. В ней маркиз просил по возможности сохранить подробности произошедшего втайне от Филиппа II. «Если же король должен будет получить от Вас сведения о том, что здесь говорилось, извольте сказать ему, что ни императрица, ни герцогиня Баварская, ни Дитрихштайн не имеют причин, упрекать себя. Каждый из нас до последнего мгновения делал все, что было в его силах, чтобы исполнить нашу задачу. Несчастный умер так же, как и жил. Когда мы свидимся, я расскажу Вам больше. Что касается меня, я всегда буду почитать величайшим несчастьем своей жизни, что король, наш государь, избрал меня участником этого горестного представления».
Приближенные Максимилиана имели основания объявить о победе, которую отделили от катастрофы лишь несколько невнятных «да». Император «умер в полной уверенности в Боге» писал Грутер в Нойштадт своему викарию Зайделю 29 октября. Той же верой, возможно, искренней, продиктовано и сообщение папского легата Джованни Мороне в Рим: Максимилиан на последней исповеди якобы объявил, что желает покинуть этот мир так, как это делали его предки – католическим государем. Не иначе.
Протестанты не молчали. В следующем году во Франкфурте вышла подписанная Крато латинская брошюра, озаглавленная «Речь на погребение божественного Максимилиана». В ней врач по всем правилам ренессансной риторики восславил мирную и благочестивую кончину своего государя: «Когда наш император лежал на смертном одре, невозможно было заметить ничего от пренебрежения смертью, свойственного тем, кто опьянен неким убеждением или смятен духом». Кто те нехорошие люди, кто думали по-другому?!
Крато не мог, конечно, просто проигнорировать тот факт, что у смертного одра его героя оказался католический епископ. В этой параллельной реальности Грутер проповедовал умирающему об искуплении грехов человеческих жертвой Христовой. «Что он говорил так и не примешал ничего другого, было по воле императора». Когда же, кончив свою речь, епископ спросил Максимилиана, желает ли тот умереть в этой уверенности, государь отвечал с готовностью «Не иначе!» Да-да, не иначе, никакой матери римской Церкви, разумеется.
Поражение признал лишь де Алмасан. К своему донесению в Мадрид, отправленному сразу днем 12 октября, он приложил записку на имя государственного секретаря Габриэля де Сайаса. В ней маркиз просил по возможности сохранить подробности произошедшего втайне от Филиппа II. «Если же король должен будет получить от Вас сведения о том, что здесь говорилось, извольте сказать ему, что ни императрица, ни герцогиня Баварская, ни Дитрихштайн не имеют причин, упрекать себя. Каждый из нас до последнего мгновения делал все, что было в его силах, чтобы исполнить нашу задачу. Несчастный умер так же, как и жил. Когда мы свидимся, я расскажу Вам больше. Что касается меня, я всегда буду почитать величайшим несчастьем своей жизни, что король, наш государь, избрал меня участником этого горестного представления».
❤4🔥2
Вспоминайте наш снежок посреди чужого жара
В дружеском альбоме Ганса Арпенбека, нарвского купца и переводчика голштинского посольства в Россию и Персию, есть вот такая запись от 20 сентября Томаса Кодрингтона, фактора английской Ост-Индской компании в Исфахане:
Facile decensus averni sed revocare gradus
superasne evadere sed auras, hoc opus, hic labor est.
I saw faire Floris walke alone
When feathered raine came softly downe.
And Jove decending from his towre
Did court her in a silver showre
The gentle flockes flue to her brests
As little birds doe to their nests
But overcome with whitenes there
For greife dissolved into a teare
And thence decending to her hemm
Did decke her, froze into a gemm.
Латинские стихи здесь – парафраз из Вергилия, так говорит Сивилла Энею перед тем, как тот отправится в царство мертвых:
Нетрудно спуститься к Аверну:
Но возвратиться вспять и снова подняться на гору —
В этом всё дело и труд.
Английские – Кодрингтон цитирует их, судя по некоторым неточностям, по памяти – посвящение Уильяма Строда Алисе, жене Ричарда Корбета, декана оксфордского собора Христа. В 1628 году она в возрасте 26 лет умерла от оспы. Впервые напечатанное четыре года спустя, это посвящение стало, судя по числу рукописных копий, одним из самых популярных среди современников английских стихотворений XVII века.
Кодрингтон прибыл в Исфахан незадолго до 1637 года. Жен и семьи из Европы в Персию – в отличие, например, от Москвы – возить было не принято, и английских девушек в Исфахане не было, так что выбор темы для записи в альбом немца, вероятно, не понимавшего по-английски, кажется вполне понятным. С голштинцами у англичан вообще установились дружеские отношения: в отличие от голландцев немцы справедливо не казались им серьезными торговыми конкурентами. Cвязывать их могло и ощущение постоянной опасности, в том числе со стороны соотечественников. Кодрингтон только что был свидетелем интриг, последовавших за смертью предыдущего главы английской фактории Гибсона. Арпенбек, как не многие другие члены голштинской миссии, страдал от самоуправства посла Отто Брюгеманна – через несколько недель он будет гоняться со шпагой за секретарем посольства Адамом Олеарием – к счастью для Олеария и его будущих читателей, неудачно.
Арпенбеку вскоре предстоял тяжелый и опасный – хотя для него лично окончившийся благополучно – путь на родину. Кодрингтон оставался в Исфахане до 1650 года, пока его не отозвали за дурное ведение дел и неумеренную растрату средств Компании на своих наложниц.
В дружеском альбоме Ганса Арпенбека, нарвского купца и переводчика голштинского посольства в Россию и Персию, есть вот такая запись от 20 сентября Томаса Кодрингтона, фактора английской Ост-Индской компании в Исфахане:
Facile decensus averni sed revocare gradus
superasne evadere sed auras, hoc opus, hic labor est.
I saw faire Floris walke alone
When feathered raine came softly downe.
And Jove decending from his towre
Did court her in a silver showre
The gentle flockes flue to her brests
As little birds doe to their nests
But overcome with whitenes there
For greife dissolved into a teare
And thence decending to her hemm
Did decke her, froze into a gemm.
Латинские стихи здесь – парафраз из Вергилия, так говорит Сивилла Энею перед тем, как тот отправится в царство мертвых:
Нетрудно спуститься к Аверну:
Но возвратиться вспять и снова подняться на гору —
В этом всё дело и труд.
Английские – Кодрингтон цитирует их, судя по некоторым неточностям, по памяти – посвящение Уильяма Строда Алисе, жене Ричарда Корбета, декана оксфордского собора Христа. В 1628 году она в возрасте 26 лет умерла от оспы. Впервые напечатанное четыре года спустя, это посвящение стало, судя по числу рукописных копий, одним из самых популярных среди современников английских стихотворений XVII века.
Кодрингтон прибыл в Исфахан незадолго до 1637 года. Жен и семьи из Европы в Персию – в отличие, например, от Москвы – возить было не принято, и английских девушек в Исфахане не было, так что выбор темы для записи в альбом немца, вероятно, не понимавшего по-английски, кажется вполне понятным. С голштинцами у англичан вообще установились дружеские отношения: в отличие от голландцев немцы справедливо не казались им серьезными торговыми конкурентами. Cвязывать их могло и ощущение постоянной опасности, в том числе со стороны соотечественников. Кодрингтон только что был свидетелем интриг, последовавших за смертью предыдущего главы английской фактории Гибсона. Арпенбек, как не многие другие члены голштинской миссии, страдал от самоуправства посла Отто Брюгеманна – через несколько недель он будет гоняться со шпагой за секретарем посольства Адамом Олеарием – к счастью для Олеария и его будущих читателей, неудачно.
Арпенбеку вскоре предстоял тяжелый и опасный – хотя для него лично окончившийся благополучно – путь на родину. Кодрингтон оставался в Исфахане до 1650 года, пока его не отозвали за дурное ведение дел и неумеренную растрату средств Компании на своих наложниц.
🔥2
В честь дня, который я по старой памяти считаю чем-то вроде своего профессионального праздника – 23 мая, день пражской дефенестрации и начала Тридцатилетней войны – выложу в своем неидеальном переводе один отрывок.
Это концовка письма, которое написал молодой чешский дворянин Вацлав Будовец с Будова своему старшему товарищу, лютеранскому теологу и профессору университета Ростока Давиду Хитрею из Константинополя 14 января 1581 года. Будовец сам был убежденным протестантом, учился у лютеран в Виттенберге, затем склонялся к кальвинизму, и во второй половине жизни был членом общины моравских братьев. В Константинополе он провел несколько лет в составе посольства к османскому султану (это было наследие вольнодумного императора Максимилиана, который отправил туда послом лютеранина Давида Унгнада, а тот набрал протестантов себе в свиту). Будовец много общался с мусульманами (правда, в основном с перешедшими в ислам беглецами из Европы) и посещал храмы христиан – греков и армян.
Приведенной ниже цитатой Будовец завершает свое описание армянской церкви. В предыдущие десятилетия протестанты вообще искали контакты с христианами на Востоке, веря, что найдут в них союзников против католиков и братьев, страдающих под турецким игом. Многие надеялись, что восточные церкви сохранили неиспорченными обычаи апостольских времен, искаженные на западе столетиями власти Рима. Будовец одним из первых подводит черту под этими надеждами, со смесью превосходства, разочарования и эсхатологического страха.
«Нашим западным церквам надлежит с тем большим пылом возносить хвалу Господу Богу нашему, ибо Он открыл нам через проповедь своих слов, что спасение наше состоит лишь в Его милосердии и единственно в достоинстве Христовом и предписал единственно истинную форму всех обрядов для обновления нашей жизни во Христе, желая, чтобы мы поклонялись ему в духе и во истине. Восток же воспринял святое учение спасения от самих апостолов и от самого вечного Спасителя, но осквернил его своими обычаями и понес наказание за эту скверну, до такой степени, что в его сохранившемся богослужении истинная жатва Господня погребена слишком глубоко. Потому и нам, европейцам, следует со всем тщанием поразмыслить, не навлечет ли и наш Запад на себя свой упадок и кару (Господь да отвратит их), каковыми Господь не обошел Восток, свой древний и славный дом, [избранный] из всех земель».
Хитрей напечатал все письмо, но оборвал его именно на начале моей цитаты (полный текст опубликовали уже в XX веке), не стал огорчать читателя.
Будовец прожил долгую жизнь, был одним из лидеров богемских сословий в их борьбе с императорами. Написал несколько полемических сочинений, в т. ч. «Анти-Алькоран», изданный на чешском в 1614 г. В 1618 г. стал одним из руководителей пражского восстания (хотя в самом выбрасывании из окон императорских послов, кажется, не участвовал). В 1621 г. после поражения восставших на семидесятом году жизни обезглавлен вместе со своими товарищами на Староместской площади.
Это концовка письма, которое написал молодой чешский дворянин Вацлав Будовец с Будова своему старшему товарищу, лютеранскому теологу и профессору университета Ростока Давиду Хитрею из Константинополя 14 января 1581 года. Будовец сам был убежденным протестантом, учился у лютеран в Виттенберге, затем склонялся к кальвинизму, и во второй половине жизни был членом общины моравских братьев. В Константинополе он провел несколько лет в составе посольства к османскому султану (это было наследие вольнодумного императора Максимилиана, который отправил туда послом лютеранина Давида Унгнада, а тот набрал протестантов себе в свиту). Будовец много общался с мусульманами (правда, в основном с перешедшими в ислам беглецами из Европы) и посещал храмы христиан – греков и армян.
Приведенной ниже цитатой Будовец завершает свое описание армянской церкви. В предыдущие десятилетия протестанты вообще искали контакты с христианами на Востоке, веря, что найдут в них союзников против католиков и братьев, страдающих под турецким игом. Многие надеялись, что восточные церкви сохранили неиспорченными обычаи апостольских времен, искаженные на западе столетиями власти Рима. Будовец одним из первых подводит черту под этими надеждами, со смесью превосходства, разочарования и эсхатологического страха.
«Нашим западным церквам надлежит с тем большим пылом возносить хвалу Господу Богу нашему, ибо Он открыл нам через проповедь своих слов, что спасение наше состоит лишь в Его милосердии и единственно в достоинстве Христовом и предписал единственно истинную форму всех обрядов для обновления нашей жизни во Христе, желая, чтобы мы поклонялись ему в духе и во истине. Восток же воспринял святое учение спасения от самих апостолов и от самого вечного Спасителя, но осквернил его своими обычаями и понес наказание за эту скверну, до такой степени, что в его сохранившемся богослужении истинная жатва Господня погребена слишком глубоко. Потому и нам, европейцам, следует со всем тщанием поразмыслить, не навлечет ли и наш Запад на себя свой упадок и кару (Господь да отвратит их), каковыми Господь не обошел Восток, свой древний и славный дом, [избранный] из всех земель».
Хитрей напечатал все письмо, но оборвал его именно на начале моей цитаты (полный текст опубликовали уже в XX веке), не стал огорчать читателя.
Будовец прожил долгую жизнь, был одним из лидеров богемских сословий в их борьбе с императорами. Написал несколько полемических сочинений, в т. ч. «Анти-Алькоран», изданный на чешском в 1614 г. В 1618 г. стал одним из руководителей пражского восстания (хотя в самом выбрасывании из окон императорских послов, кажется, не участвовал). В 1621 г. после поражения восставших на семидесятом году жизни обезглавлен вместе со своими товарищами на Староместской площади.
❤2
к слову, моя любимая лютеранская пропаганда 1617 года (последнего года перед войной). Юбилейный год реформации.
Льва тошнит от Лютера (в духе страдающего средневековья). На самом деле, конечно. папа Лев X изливает свой яд на Лютера.
Лютер защищается аргументом "только писанием". На заднем плане убегает дурачок в шутовском наряде с надписью "Индульгенция" на немецком и латыни, ну и крысы в кардинальских шапках
Льва тошнит от Лютера (в духе страдающего средневековья). На самом деле, конечно. папа Лев X изливает свой яд на Лютера.
Лютер защищается аргументом "только писанием". На заднем плане убегает дурачок в шутовском наряде с надписью "Индульгенция" на немецком и латыни, ну и крысы в кардинальских шапках
🔥4👍2
Два сапога
24 апреля 1547 года армия императора Карла V встретилась у Мюльберга на Эльбе с силами Шмалькальденского союза немецких протестантских князей, возглавляемых курфюрстом саксонским Иоганном Фридрихом Великодушным – «защитником церкви», как называли его лютеранские придворные авторы. Войска императора были более многочисленные и подготовлены, но курфюрст считал свою позицию хорошо защищенной рекой и даже отослал часть своих сил для обороны саксонских городов. Это было ошибкой. Неожиданно противник переправился через Эльбу, частью вплавь, частью по бродам, якобы указанным за щедрое вознаграждение местными крестьянами. Протестанты дрогнули и побежали; первая в Германии религиозная война была проиграна.
Иоганн Фридрих со своей свитой был застигнут императорскими всадниками в небольшой роще. Он храбро сражался, получив скользящий сабельный удар по щеке (согласно другим источникам, он был легко ранен в шею), но силы были неравны. Потом шли споры, кто именно пленил курфюрста – испанцы или немецкие протестантские кавалеристы на службе у его троюродного брата и главного политического соперника Морица, сражавшегося на стороне императора. Победители сорвали с головы Иоганна Фридриха шлем и, по некоторым сведениям, тут же на месте стащили с ног сапоги. К недовольству немцев – даже сторонников императора – «защитника церкви» передали испанскому полководцу герцогу Альбе, а тот отослал его к Карлу.
Иоганна Фридриха доставили к императору верхом на вороном фризском скакуне, все еще в доспехе, хотя и, возможно, босого. Кто-то из победителей одолжил пленнику свой берет; лицо его было вымазано в крови. Карл принял побежденного холодно, не заметив его протянутую руку и спросив лишь «Вы по-прежнему считаете меня своим императором?». Иоганна Фридриха вернули под стражу испанцам. Две недели спустя император приговорит его к смерти, затем помилует, передав достоинство курфюрста Морицу. Еще через пять лет, когда Мориц изменит Карлу и начнет против него войну, Иоганна Фридриха даже освободят и вернут его владения, но не титул курфюрста.
Но вообще в речь идет о сапогах. Их, как можно догадаться было два. Один испанцы увезли с собой в Мадрид, где он впоследствии был утерян. Там же оказался доспех, в котором Иоганн Фридрих был на поле боя. В 1548 году, спустя год после битвы, его изобразит в этом доспехе Тициан – в знак очередного унижения курфюрста и в качестве прямой параллели знаменитому конному портрету Карла V. Правда, протестанты утверждали, что им удалось сохранить подлинный доспех Иоганна Фридриха, который и сегодня находится в Дрездене.
Второй сапог каким-то путем попал к католическим союзникам императора, герцогам Баварским, и несколько десятилетий находился в Мюнхене. В 1632 году, во время Тридцатилетней войны, столицу Баварии взяли и разграбили шведы. Сапог в качестве трофея достался дальним родственникам Иоганна Фридриха, герцогам Саксен-Веймарским Бернхарду и Вильгельму, командовавшим наемными контингентами в шведской армии. От них сапог отправился к Эрнсту Благочестивому, еще одному отпрыску веттинского дома, правившему в Готе, и с тех пор сохраняется в музее местного замка.
Это выглядит несколько наивным, но, кажется, саксонские князья XVII века действительно видели в реституции сапога некоторое восстановление справедливости, а в нем самом – реликвию, важную для их династии и конфессии. Курфюрст Саксонии Иоганн Георг в 1624 выкупил золотое кольцо с сапфиром, которое Иоганн Фридрих, по преданию, подарил пленившему его немецкому дворянину Тило фон Троте. Возвращение с боем сапога из собрания баварского герцога – лидера немецких католиков – должно было смотреться еще эффектнее. То, что сам Иоганн Фридрих проиграл, лишившись своего титула и поставив на край гибели все протестантское дело в Германии, уже мало что значило: в глазах потомков, он вполне искупил свою неудачу мужественным поведением на поле битвы и затем в плену, став кем-то вроде протестантского мученика.
24 апреля 1547 года армия императора Карла V встретилась у Мюльберга на Эльбе с силами Шмалькальденского союза немецких протестантских князей, возглавляемых курфюрстом саксонским Иоганном Фридрихом Великодушным – «защитником церкви», как называли его лютеранские придворные авторы. Войска императора были более многочисленные и подготовлены, но курфюрст считал свою позицию хорошо защищенной рекой и даже отослал часть своих сил для обороны саксонских городов. Это было ошибкой. Неожиданно противник переправился через Эльбу, частью вплавь, частью по бродам, якобы указанным за щедрое вознаграждение местными крестьянами. Протестанты дрогнули и побежали; первая в Германии религиозная война была проиграна.
Иоганн Фридрих со своей свитой был застигнут императорскими всадниками в небольшой роще. Он храбро сражался, получив скользящий сабельный удар по щеке (согласно другим источникам, он был легко ранен в шею), но силы были неравны. Потом шли споры, кто именно пленил курфюрста – испанцы или немецкие протестантские кавалеристы на службе у его троюродного брата и главного политического соперника Морица, сражавшегося на стороне императора. Победители сорвали с головы Иоганна Фридриха шлем и, по некоторым сведениям, тут же на месте стащили с ног сапоги. К недовольству немцев – даже сторонников императора – «защитника церкви» передали испанскому полководцу герцогу Альбе, а тот отослал его к Карлу.
Иоганна Фридриха доставили к императору верхом на вороном фризском скакуне, все еще в доспехе, хотя и, возможно, босого. Кто-то из победителей одолжил пленнику свой берет; лицо его было вымазано в крови. Карл принял побежденного холодно, не заметив его протянутую руку и спросив лишь «Вы по-прежнему считаете меня своим императором?». Иоганна Фридриха вернули под стражу испанцам. Две недели спустя император приговорит его к смерти, затем помилует, передав достоинство курфюрста Морицу. Еще через пять лет, когда Мориц изменит Карлу и начнет против него войну, Иоганна Фридриха даже освободят и вернут его владения, но не титул курфюрста.
Но вообще в речь идет о сапогах. Их, как можно догадаться было два. Один испанцы увезли с собой в Мадрид, где он впоследствии был утерян. Там же оказался доспех, в котором Иоганн Фридрих был на поле боя. В 1548 году, спустя год после битвы, его изобразит в этом доспехе Тициан – в знак очередного унижения курфюрста и в качестве прямой параллели знаменитому конному портрету Карла V. Правда, протестанты утверждали, что им удалось сохранить подлинный доспех Иоганна Фридриха, который и сегодня находится в Дрездене.
Второй сапог каким-то путем попал к католическим союзникам императора, герцогам Баварским, и несколько десятилетий находился в Мюнхене. В 1632 году, во время Тридцатилетней войны, столицу Баварии взяли и разграбили шведы. Сапог в качестве трофея достался дальним родственникам Иоганна Фридриха, герцогам Саксен-Веймарским Бернхарду и Вильгельму, командовавшим наемными контингентами в шведской армии. От них сапог отправился к Эрнсту Благочестивому, еще одному отпрыску веттинского дома, правившему в Готе, и с тех пор сохраняется в музее местного замка.
Это выглядит несколько наивным, но, кажется, саксонские князья XVII века действительно видели в реституции сапога некоторое восстановление справедливости, а в нем самом – реликвию, важную для их династии и конфессии. Курфюрст Саксонии Иоганн Георг в 1624 выкупил золотое кольцо с сапфиром, которое Иоганн Фридрих, по преданию, подарил пленившему его немецкому дворянину Тило фон Троте. Возвращение с боем сапога из собрания баварского герцога – лидера немецких католиков – должно было смотреться еще эффектнее. То, что сам Иоганн Фридрих проиграл, лишившись своего титула и поставив на край гибели все протестантское дело в Германии, уже мало что значило: в глазах потомков, он вполне искупил свою неудачу мужественным поведением на поле битвы и затем в плену, став кем-то вроде протестантского мученика.
❤5
Про расчлененку
Вернее, про одну картину, тоже из Готы
Лукас Кранах, Саломея, ок. 1530 г.
Картина мирно провисела в собрании местных герцогов, а потом и в публичном музее, пока музей в 1936 году не решил ее продать из-за финансовых затруднений (уж не знаю, отчего у них наступили финансовые затруднения как раз в этот интересный исторический период). Неназванный торговец живописью, купивший картину, рассудил, что желающих повесить такое над диваном может не найтись, и решительно отпилил блюдо с головой Иоанна, причем отослал отрезанное обратно в музей. Оставшееся продали как портрет княжны из рода Веттинов (почему-то по имени Сибилла), и следующие почти сто лет он хранился в частной коллекции. Что называется, вполне нейтральный сюжет, рекомендованный к употреблению даже в детских учреждениях.
В прошлом году Саломею нашли и выкупили, воссоединив с головой Иоанна. Пока они висят так (сам два дня назад видел), неизвестно вроде бы, будут ли как-то соединять две части доски.
Вернее, про одну картину, тоже из Готы
Лукас Кранах, Саломея, ок. 1530 г.
Картина мирно провисела в собрании местных герцогов, а потом и в публичном музее, пока музей в 1936 году не решил ее продать из-за финансовых затруднений (уж не знаю, отчего у них наступили финансовые затруднения как раз в этот интересный исторический период). Неназванный торговец живописью, купивший картину, рассудил, что желающих повесить такое над диваном может не найтись, и решительно отпилил блюдо с головой Иоанна, причем отослал отрезанное обратно в музей. Оставшееся продали как портрет княжны из рода Веттинов (почему-то по имени Сибилла), и следующие почти сто лет он хранился в частной коллекции. Что называется, вполне нейтральный сюжет, рекомендованный к употреблению даже в детских учреждениях.
В прошлом году Саломею нашли и выкупили, воссоединив с головой Иоанна. Пока они висят так (сам два дня назад видел), неизвестно вроде бы, будут ли как-то соединять две части доски.
👍3😱3