🇷🇺 От слома правил к логике Хартлэнда
Ключевые тезисы выступления президента России на расширенном заседании коллегии Минобороны от 17 декабря 2025 складываются в единую, внутренне непротиворечивую картину: это не набор разрозненных заявлений и не реакция на текущие события, а описание длинного процесса.
Отправной точкой в этой логике является демонтаж универсальных правил и стратегические задачи развития и одновременно выживания России.
Международный порядок не «дал трещину» — он был демонтирован сознательно. Югославия стала прецедентом: если право мешает — его обходят, если ООН не даёт санкции — действуют силой. С этого момента правила перестали быть универсальными, обещания утратили цену, договорённости стали тактическим инструментом, дипломатия — ширмой.
Дальше - хуже: некоторые, например Минские соглашения, использовались не для мира, а для подготовки войны. Причём это было зафиксировано уже публично самими западными лидерами.
Попытка России встроиться в «западную цивилизацию» после распада СССР исходила из ожидания равноправия. А оказалось, что вместо «цивилизации деградация», а равноправия не было и не планировалось. Вместо партнёрства — иерархия, вместо диалога — давление. Европа эволюционировала от Восточной политики (Ostpolitik) к Восточному рубежу (Ostflanke), от политики — к линии фронта.
Отсюда и разведение адресатов. Вашингтон остаётся для Кремля субъектом, способным к прагматичному диалогу при изменении расчёта. Европа — пространство, временно утратившее субъектность, управляемое элитами конфронтации. Диалог с ней — вопрос времени и смены элит.
Цели СВО объявлены неизменными. Переговоры возможны, но не как торг, а как способ устранения первопричин.
Произнесённый президентом России термин «исторические земли» — не карта, а категория легитимности в логике Хартлэнда, где безопасность измеряется глубиной и контролем пространства. Буферная зона — следствие этой логики.
Итог прост: мир с Россией возможен только через признание реальности и интересов России. В мире, где право заменили целесообразностью, безопасность снова обеспечивается не декларациями, а балансом, временем и контролем. Это не эмоция и не ультиматум — это стратегическая констатация.
☝️Продолжение анализа некоторых деталей выступления Президента России от продолжится в четырёх частях.
👉 Часть 1
👉 Часть 2
👉 Часть 3
👉 Часть 4 (обобщение)
🗞️ В этом контексте полезна в том числе и статья «Киев - мать городов русских» и идея «мирного саммита в Будапеште».
Очень важно понимать, что в так называемой «Украинской папке» история не повторяется, она здесь продолжается!
==========
#Россия #Кремль #Хардлэнд
Ключевые тезисы выступления президента России на расширенном заседании коллегии Минобороны от 17 декабря 2025 складываются в единую, внутренне непротиворечивую картину: это не набор разрозненных заявлений и не реакция на текущие события, а описание длинного процесса.
Отправной точкой в этой логике является демонтаж универсальных правил и стратегические задачи развития и одновременно выживания России.
Международный порядок не «дал трещину» — он был демонтирован сознательно. Югославия стала прецедентом: если право мешает — его обходят, если ООН не даёт санкции — действуют силой. С этого момента правила перестали быть универсальными, обещания утратили цену, договорённости стали тактическим инструментом, дипломатия — ширмой.
Дальше - хуже: некоторые, например Минские соглашения, использовались не для мира, а для подготовки войны. Причём это было зафиксировано уже публично самими западными лидерами.
Попытка России встроиться в «западную цивилизацию» после распада СССР исходила из ожидания равноправия. А оказалось, что вместо «цивилизации деградация», а равноправия не было и не планировалось. Вместо партнёрства — иерархия, вместо диалога — давление. Европа эволюционировала от Восточной политики (Ostpolitik) к Восточному рубежу (Ostflanke), от политики — к линии фронта.
Отсюда и разведение адресатов. Вашингтон остаётся для Кремля субъектом, способным к прагматичному диалогу при изменении расчёта. Европа — пространство, временно утратившее субъектность, управляемое элитами конфронтации. Диалог с ней — вопрос времени и смены элит.
Цели СВО объявлены неизменными. Переговоры возможны, но не как торг, а как способ устранения первопричин.
Произнесённый президентом России термин «исторические земли» — не карта, а категория легитимности в логике Хартлэнда, где безопасность измеряется глубиной и контролем пространства. Буферная зона — следствие этой логики.
Итог прост: мир с Россией возможен только через признание реальности и интересов России. В мире, где право заменили целесообразностью, безопасность снова обеспечивается не декларациями, а балансом, временем и контролем. Это не эмоция и не ультиматум — это стратегическая констатация.
☝️Продолжение анализа некоторых деталей выступления Президента России от продолжится в четырёх частях.
👉 Часть 1
👉 Часть 2
👉 Часть 3
👉 Часть 4 (обобщение)
🗞️ В этом контексте полезна в том числе и статья «Киев - мать городов русских» и идея «мирного саммита в Будапеште».
Очень важно понимать, что в так называемой «Украинской папке» история не повторяется, она здесь продолжается!
==========
#Россия #Кремль #Хардлэнд
Ложные посылы из Запада: перемирие вместо МИРА
🔹 Информационный фон
Последние пару месяцев западные СМИ интенсивно сообщают о якобы завершающейся подготовке Великобритании и вообще «коалиции желающих» к переброске военного контингента на Украину — после прекращения огня, «когда придёт мир», в рамках неких стабилизационных или миротворческих сценариев. Эти публикации подаются как почти решённый вопрос, формируя ощущение близкого внешнего вмешательства и перелома ситуации.
🔹 Подмена понятий
Ключевая проблема этих публикаций — сознательное смешение понятий.
Прекращение огня и мирное соглашение — это принципиально разные состояния. Прекращение огня означает паузу в войне, а не её завершение. Мирное соглашение — это юридическое закрытие конфликта с фиксацией итогов.
Ввод иностранных войск без мирного договора, — это не миротворчество, а фактическое участие третьей стороны в незавершённой войне.
🔹 Российское понимание мира
В российской логике мирное соглашение — это не заморозка и не управление конфликтом, а окончательное завершение войны. Оно невозможно без:
- юридический фиксации территориальных реалий,
- нейтрального статуса Украины,
- отсутствия иностранных войск на территории нейтральной страны,
- гарантий прав населения, включая русский язык и религиозную свободу.
Без этих пунктов любой «мир» воспринимается как временная передышка для перегруппировки и продолжения войны против России.
🔹 Функция и цели западных публикаций
На этом фоне подобные статьи выглядят как информационно-психологические посылы. Их задача — не решение конфликта, а управление ожиданиями в украинском обществе:
«держитесь ещё немного, почти всё готово, мы уже едем». Это снижает внутреннее давление, отодвигает момент признания реальности и фактически стимулирует продолжение войны ценой новых потерь для украинского народа.
Такие сигналы опасны именно тем, что:
- не содержат сроков,
- не содержат юридических обязательств,
- исключают обсуждение реальных компромиссов.
Они удерживают общество в состоянии ожидания внешнего спасения, которого в заявленном виде не существует.
Данные посылы адресованы также русскому обществу. Они нагнетание там обстановку: «планы вашего руководства не будут выполнены в полном объёме, несмотря на потери и продолжающемуся годами войне.»
🔹 Почему этим занимается именно Великобритания
Не случайно главным источником подобных формул становится Лондон.
Великобритания идеально подходит для роли риторического авангарда: можно говорить жёстко, можно обещать, можно «планировать» — не неся ответственности за последствия и так далее.
Это страна сигналов, намёков и формулировок, а не финальных решений.
В англосаксонской связке роли распределены чётко:
🇬🇧 Лондон — управляет ожиданиями и иллюзиями,
🇺🇲 Вашингтон — управляет реальностью и рисками.
Именно поэтому самые опасные и размытые формулы почти всегда сначала звучат из Великобритании, тогда как США предпочитают молчание или предельно осторожную лексику.
В итоге публикации о «скором приходе» западных войск —
это не шаг к миру, а инструмент удержания конфликта в активной фазе. Они не приближают урегулирование, но эффективно поддерживают состояние ожидания и отсрочки решений.
Роль провокатора в области «миротворческой операции» пару лет назад играл Париж, который тоже готовился к высадке в Одессу.
#Россия #США #Британия #Европа
🔹 Информационный фон
Последние пару месяцев западные СМИ интенсивно сообщают о якобы завершающейся подготовке Великобритании и вообще «коалиции желающих» к переброске военного контингента на Украину — после прекращения огня, «когда придёт мир», в рамках неких стабилизационных или миротворческих сценариев. Эти публикации подаются как почти решённый вопрос, формируя ощущение близкого внешнего вмешательства и перелома ситуации.
🔹 Подмена понятий
Ключевая проблема этих публикаций — сознательное смешение понятий.
Прекращение огня и мирное соглашение — это принципиально разные состояния. Прекращение огня означает паузу в войне, а не её завершение. Мирное соглашение — это юридическое закрытие конфликта с фиксацией итогов.
Ввод иностранных войск без мирного договора, — это не миротворчество, а фактическое участие третьей стороны в незавершённой войне.
🔹 Российское понимание мира
В российской логике мирное соглашение — это не заморозка и не управление конфликтом, а окончательное завершение войны. Оно невозможно без:
- юридический фиксации территориальных реалий,
- нейтрального статуса Украины,
- отсутствия иностранных войск на территории нейтральной страны,
- гарантий прав населения, включая русский язык и религиозную свободу.
Без этих пунктов любой «мир» воспринимается как временная передышка для перегруппировки и продолжения войны против России.
🔹 Функция и цели западных публикаций
На этом фоне подобные статьи выглядят как информационно-психологические посылы. Их задача — не решение конфликта, а управление ожиданиями в украинском обществе:
«держитесь ещё немного, почти всё готово, мы уже едем». Это снижает внутреннее давление, отодвигает момент признания реальности и фактически стимулирует продолжение войны ценой новых потерь для украинского народа.
Такие сигналы опасны именно тем, что:
- не содержат сроков,
- не содержат юридических обязательств,
- исключают обсуждение реальных компромиссов.
Они удерживают общество в состоянии ожидания внешнего спасения, которого в заявленном виде не существует.
Данные посылы адресованы также русскому обществу. Они нагнетание там обстановку: «планы вашего руководства не будут выполнены в полном объёме, несмотря на потери и продолжающемуся годами войне.»
🔹 Почему этим занимается именно Великобритания
Не случайно главным источником подобных формул становится Лондон.
Великобритания идеально подходит для роли риторического авангарда: можно говорить жёстко, можно обещать, можно «планировать» — не неся ответственности за последствия и так далее.
Это страна сигналов, намёков и формулировок, а не финальных решений.
В англосаксонской связке роли распределены чётко:
🇬🇧 Лондон — управляет ожиданиями и иллюзиями,
🇺🇲 Вашингтон — управляет реальностью и рисками.
Именно поэтому самые опасные и размытые формулы почти всегда сначала звучат из Великобритании, тогда как США предпочитают молчание или предельно осторожную лексику.
В итоге публикации о «скором приходе» западных войск —
это не шаг к миру, а инструмент удержания конфликта в активной фазе. Они не приближают урегулирование, но эффективно поддерживают состояние ожидания и отсрочки решений.
Роль провокатора в области «миротворческой операции» пару лет назад играл Париж, который тоже готовился к высадке в Одессу.
#Россия #США #Британия #Европа
От заявления британского генерала — к логике западных элит
Поводом для обсуждения стала статья в немецкой прессе о заявлении из Лондона готовиться к возможности войны и что в случае крупного конфликта ответственность ляжет не только на армию, но и на общество в целом.
Формально это звучит даже как проявление стратегической честности. Однако при внимательном рассмотрении подобные заявления почти ничего не говорят о реальных военных планах — зато много говорят о внутреннем состоянии западных элит и их отношении к собственным обществам.
Ключевая ошибка буквального прочтения таких слов — воспринимать их как сигнал к неизбежной войне с Россия. На самом деле речь идёт о другом: о переходе Европы и Британии в режим долгосрочной управляемой нестабильности, где война используется прежде всего как язык внутреннего управления.
Западные элиты всё яснее осознают, что прежняя модель — экономический рост, социальное государство, стабильная безопасность — больше не воспроизводится. Экономика ЕС стагнирует, промышленная база сжимается, энергетическая модель разрушена, демография ухудшается, а научно-образовательная система во многих странах деградирует под давлением бюрократии и идеологии.
В этих условиях элиты не предлагают обществам новый проект развития. Вместо этого они нормализуют кризис. Риторика угрозы и подготовки к войне выполняет здесь конкретную функцию: она объясняет ухудшение условий жизни не управленческими решениями, а «эпохой», «внешним давлением», «объективной опасностью».
Почему Британия говорит жёстче континента
Британская модель в этом смысле более откровенна и холодна. В отличие от Германии или Франции, Лондон меньше привязан к иллюзии «европейского проекта» и раньше признал, что впереди — не восстановление, а адаптация к спаду. Поэтому заявления из Лондона адресованы прежде всего собственному обществу: они приучают его к мысли, что государство больше не гарантирует прежний уровень благополучия, что безопасность будет покупаться за счёт социальных обязательств, а жёсткость — новая норма.
Это не подготовка к наступательной войне. Это подготовка к снижению ожиданий.
Почему, например, Германия особенно уязвима
Немецкая экономическая модель оказалась подорвана сразу по нескольким направлениям: энергией, рынками, цепочками поставок. При этом немецкое общество психологически не готово ни к милитаризации, ни к долгому кризису. Поэтому милитарная риторика в Берлине — это не признак силы, а компенсация слабости. Она дисциплинирует общество, переводит разговор из плоскости «почему мы деградируем» в плоскость «как выжить в опасном мире».
Восточная Европа как расходный контур
В этой конструкции особое место занимает Восточная Европа. Для ядра ЕС и Британии она выполняет функцию буфера — зоны, куда выносится риск.
Стратегически она используется как пространство выигрыша времени. При этом от Восточной Европы не ожидают ни победы, ни стратегической инициативы. Её задача — выдерживать давление и подтверждать нарратив угрозы, позволяя центру сохранять дистанцию от прямых издержек.
Что меняется при «заморозке» конфликта
Если конфликт входит в фазу заморозки, Восточная Европа не получает ни мира, ни развития. Она фиксируется в состоянии хронического напряжения: с военным присутствием, ослабленной инвестиционной привлекательностью и политикой, легитимизируемой страхом.
Именно поэтому часть стран региона начинает искать выход из роли буфера: не через разрыв, а через торг, автономию, снижение вовлечённости. Это не предательство, а рациональная реакция на дисбаланс издержек и выгод.
Вероятность прямого нападения на Россию
На этом фоне принципиально важно понять: ни Британия, ни ЕС не готовятся к нападению первыми. Не потому, что они пацифисты, а потому что прямой конфликт с ядерной державой не имеет управляемого исхода; общества фрагментированы и не мобилизуемы; экономическая и промышленная база не рассчитана на большую войну; у элит отсутствует ответ на вопрос «что дальше».
👉 Продолжение во второй части «Где проходит точка срыва управляемой нестабильности».
#Британия #Европа #Война
Поводом для обсуждения стала статья в немецкой прессе о заявлении из Лондона готовиться к возможности войны и что в случае крупного конфликта ответственность ляжет не только на армию, но и на общество в целом.
Формально это звучит даже как проявление стратегической честности. Однако при внимательном рассмотрении подобные заявления почти ничего не говорят о реальных военных планах — зато много говорят о внутреннем состоянии западных элит и их отношении к собственным обществам.
Ключевая ошибка буквального прочтения таких слов — воспринимать их как сигнал к неизбежной войне с Россия. На самом деле речь идёт о другом: о переходе Европы и Британии в режим долгосрочной управляемой нестабильности, где война используется прежде всего как язык внутреннего управления.
Западные элиты всё яснее осознают, что прежняя модель — экономический рост, социальное государство, стабильная безопасность — больше не воспроизводится. Экономика ЕС стагнирует, промышленная база сжимается, энергетическая модель разрушена, демография ухудшается, а научно-образовательная система во многих странах деградирует под давлением бюрократии и идеологии.
В этих условиях элиты не предлагают обществам новый проект развития. Вместо этого они нормализуют кризис. Риторика угрозы и подготовки к войне выполняет здесь конкретную функцию: она объясняет ухудшение условий жизни не управленческими решениями, а «эпохой», «внешним давлением», «объективной опасностью».
Почему Британия говорит жёстче континента
Британская модель в этом смысле более откровенна и холодна. В отличие от Германии или Франции, Лондон меньше привязан к иллюзии «европейского проекта» и раньше признал, что впереди — не восстановление, а адаптация к спаду. Поэтому заявления из Лондона адресованы прежде всего собственному обществу: они приучают его к мысли, что государство больше не гарантирует прежний уровень благополучия, что безопасность будет покупаться за счёт социальных обязательств, а жёсткость — новая норма.
Это не подготовка к наступательной войне. Это подготовка к снижению ожиданий.
Почему, например, Германия особенно уязвима
Немецкая экономическая модель оказалась подорвана сразу по нескольким направлениям: энергией, рынками, цепочками поставок. При этом немецкое общество психологически не готово ни к милитаризации, ни к долгому кризису. Поэтому милитарная риторика в Берлине — это не признак силы, а компенсация слабости. Она дисциплинирует общество, переводит разговор из плоскости «почему мы деградируем» в плоскость «как выжить в опасном мире».
Восточная Европа как расходный контур
В этой конструкции особое место занимает Восточная Европа. Для ядра ЕС и Британии она выполняет функцию буфера — зоны, куда выносится риск.
Стратегически она используется как пространство выигрыша времени. При этом от Восточной Европы не ожидают ни победы, ни стратегической инициативы. Её задача — выдерживать давление и подтверждать нарратив угрозы, позволяя центру сохранять дистанцию от прямых издержек.
Что меняется при «заморозке» конфликта
Если конфликт входит в фазу заморозки, Восточная Европа не получает ни мира, ни развития. Она фиксируется в состоянии хронического напряжения: с военным присутствием, ослабленной инвестиционной привлекательностью и политикой, легитимизируемой страхом.
Именно поэтому часть стран региона начинает искать выход из роли буфера: не через разрыв, а через торг, автономию, снижение вовлечённости. Это не предательство, а рациональная реакция на дисбаланс издержек и выгод.
Вероятность прямого нападения на Россию
На этом фоне принципиально важно понять: ни Британия, ни ЕС не готовятся к нападению первыми. Не потому, что они пацифисты, а потому что прямой конфликт с ядерной державой не имеет управляемого исхода; общества фрагментированы и не мобилизуемы; экономическая и промышленная база не рассчитана на большую войну; у элит отсутствует ответ на вопрос «что дальше».
👉 Продолжение во второй части «Где проходит точка срыва управляемой нестабильности».
#Британия #Европа #Война
Где проходит точка срыва управляемой нестабильности
👉 Начало статьи здесь
Конструкция, в которой западные элиты живут и управляют сегодня, внешне выглядит устойчивой:
- угрозы артикулированы,
- ответственность размыта,
- общества дисциплинированы страхом,
- периферия принимает на себя основной риск,
- центр выигрывает время.
Однако эта система не бесконечна. У неё есть предел — не военный, а социально - психологический и экономический. Главное заблуждение элит состоит здесь в том, что они считают страх универсальным и долговременным инструментом управления. Они ошибаются! На практике страх эффективен лишь на короткой дистанции. Затем он перестаёт мобилизовать и начинает разлагать.
Первый разлом: исчезновение «объяснительной силы» войны
Пока война и внешняя угроза объясняют ухудшение жизни, система работает. Но в момент, когда общество начинает видеть, что:
уровень жизни падает независимо от фронтовой динамики, социальные лифты не возвращаются, наука, образование и промышленность не восстанавливаются,
«временные меры» становятся постоянными,
риторика безопасности теряет легитимность. Это ключевой момент: угроза перестаёт объяснять реальность. Тогда война из оправдания превращается в обвинение. Не внешнее, а внутреннее.
Второй разлом: усталость периферии
Восточная Европа в этой конструкции играет роль буфера и амортизатора. Но буфер эффективен только до тех пор, пока цена терпима и есть вера в компенсацию — безопасность, интеграцию, развитие. При заморозке конфликта и отсутствии перспектив эта вера начинает исчезать. Когда периферия понимает, что риск остаётся, развитие не приходит, центр считает ситуацию «управляемой»,
она начинает искать выход — сначала тихо, затем всё более демонстративно. Не из идеологии, а из прагматики. Это не бунт и тем более не предательство, а эрозия лояльности, и именно она разрушит конструкцию изнутри.
Третий разлом: экономическая несостыковка
Режим постоянной мобилизационной риторики несовместим с деградирующей экономикой. Военные расходы можно наращивать, но нельзя бесконечно компенсировать ими деиндустриализацию,
падение производительности,
утрату технологического суверенитета, деградацию человеческого капитала и так далее.
В какой-то момент общества начинают чувствовать, что безопасность не защищает их будущее, а пожирает его. Это особенно опасно для стран с высоким уровнем образования и ожиданий, прежде всего для Германии, но не только для неё.
Четвёртый разлом: утрата стратегической веры элит
Парадокс в том, что элиты сами перестают верить в собственный нарратив. Они используют его как инструмент, но внутренне не верят ни в победу, ни в восстановление прежнего порядка, ни в «свет в конце тоннеля». Это приводит к управлению без горизонта.
Когда элиты не знают, к чему ведут общество, они начинают управлять процессом, а не направлением. И самое опасное: у них теряется цель!
Это создаёт иллюзию контроля, но убивает стратегическую устойчивость. В такой системе любой сильный внешний или внутренний шок может вызвать цепную реакцию.
Не обязательно, чтоб точкой срыва этой конструкции стала большой войны. Напротив, прямой конфликт с Россия остаётся маловероятным именно потому, не потому что в ЕС пацифисты, а потому что он не решает ни одной из перечисленных проблем. Срыв скорее срыв примет форму резкого роста антиэлитных движений, расхождения между центром и периферией, фрагментации ЕС на разные режимы адаптации. Не менее страшным для общества могут быть провокации элит на гражданские столкновения...
Таким образом: Западная конструкция управляемой нестабильности держится не на силе, а на отсрочке. Она выигрывает время, но не создаёт выхода. Её слабость не в военной сфере, а в том, что она не предлагает позитивной цели, не восстанавливает экономическую динамику,
не возвращает обществам смысл жертвы.
Именно поэтому главный риск для этой системы — не внешний удар, а момент, когда страх перестаёт работать, а терпение заканчивается.
В этот момент война как нарратив перестаёт быть инструментом управления — и становится символом провала стратегии.
#Британия #Европа #Война
👉 Начало статьи здесь
Конструкция, в которой западные элиты живут и управляют сегодня, внешне выглядит устойчивой:
- угрозы артикулированы,
- ответственность размыта,
- общества дисциплинированы страхом,
- периферия принимает на себя основной риск,
- центр выигрывает время.
Однако эта система не бесконечна. У неё есть предел — не военный, а социально - психологический и экономический. Главное заблуждение элит состоит здесь в том, что они считают страх универсальным и долговременным инструментом управления. Они ошибаются! На практике страх эффективен лишь на короткой дистанции. Затем он перестаёт мобилизовать и начинает разлагать.
Первый разлом: исчезновение «объяснительной силы» войны
Пока война и внешняя угроза объясняют ухудшение жизни, система работает. Но в момент, когда общество начинает видеть, что:
уровень жизни падает независимо от фронтовой динамики, социальные лифты не возвращаются, наука, образование и промышленность не восстанавливаются,
«временные меры» становятся постоянными,
риторика безопасности теряет легитимность. Это ключевой момент: угроза перестаёт объяснять реальность. Тогда война из оправдания превращается в обвинение. Не внешнее, а внутреннее.
Второй разлом: усталость периферии
Восточная Европа в этой конструкции играет роль буфера и амортизатора. Но буфер эффективен только до тех пор, пока цена терпима и есть вера в компенсацию — безопасность, интеграцию, развитие. При заморозке конфликта и отсутствии перспектив эта вера начинает исчезать. Когда периферия понимает, что риск остаётся, развитие не приходит, центр считает ситуацию «управляемой»,
она начинает искать выход — сначала тихо, затем всё более демонстративно. Не из идеологии, а из прагматики. Это не бунт и тем более не предательство, а эрозия лояльности, и именно она разрушит конструкцию изнутри.
Третий разлом: экономическая несостыковка
Режим постоянной мобилизационной риторики несовместим с деградирующей экономикой. Военные расходы можно наращивать, но нельзя бесконечно компенсировать ими деиндустриализацию,
падение производительности,
утрату технологического суверенитета, деградацию человеческого капитала и так далее.
В какой-то момент общества начинают чувствовать, что безопасность не защищает их будущее, а пожирает его. Это особенно опасно для стран с высоким уровнем образования и ожиданий, прежде всего для Германии, но не только для неё.
Четвёртый разлом: утрата стратегической веры элит
Парадокс в том, что элиты сами перестают верить в собственный нарратив. Они используют его как инструмент, но внутренне не верят ни в победу, ни в восстановление прежнего порядка, ни в «свет в конце тоннеля». Это приводит к управлению без горизонта.
Когда элиты не знают, к чему ведут общество, они начинают управлять процессом, а не направлением. И самое опасное: у них теряется цель!
Это создаёт иллюзию контроля, но убивает стратегическую устойчивость. В такой системе любой сильный внешний или внутренний шок может вызвать цепную реакцию.
Не обязательно, чтоб точкой срыва этой конструкции стала большой войны. Напротив, прямой конфликт с Россия остаётся маловероятным именно потому, не потому что в ЕС пацифисты, а потому что он не решает ни одной из перечисленных проблем. Срыв скорее срыв примет форму резкого роста антиэлитных движений, расхождения между центром и периферией, фрагментации ЕС на разные режимы адаптации. Не менее страшным для общества могут быть провокации элит на гражданские столкновения...
Таким образом: Западная конструкция управляемой нестабильности держится не на силе, а на отсрочке. Она выигрывает время, но не создаёт выхода. Её слабость не в военной сфере, а в том, что она не предлагает позитивной цели, не восстанавливает экономическую динамику,
не возвращает обществам смысл жертвы.
Именно поэтому главный риск для этой системы — не внешний удар, а момент, когда страх перестаёт работать, а терпение заканчивается.
В этот момент война как нарратив перестаёт быть инструментом управления — и становится символом провала стратегии.
#Британия #Европа #Война
Средиземноморский инцидент как симптом
Поводом для этого анализа стал инцидент с танкером в международных водах Средиземного моря, который западные СМИ практически синхронно связали с «операцией украинского СБУ». Версия была предложена быстро, без фактической верификации, и столь же быстро принята в публичном пространстве как объяснение по умолчанию.
Однако в данном контексте вопрос авторства вторичен. Ключевым является сам механизм реакции: готовность информационной системы немедленно предложить удобную интерпретацию, снимающую необходимость задавать структурные вопросы — о возможностях, мотивации, допуске и вовлечённости государств Средиземноморского региона.
Для профессионального наблюдателя очевидно, что подобные операции:
требуют доступа к инфраструктуре,
предполагают региональную осведомлённость,
невозможны без участия или как минимум молчаливого согласия акторов, непосредственно присутствующих в акватории.
Тем не менее публичная версия была сформирована так, чтобы полностью исключить обсуждение ответственности европейских и средиземноморских военных структур, сведя всё к удобному внешнему субъекту.
Именно этот разрыв — между реальной сложностью события и упрощённым медийным объяснением — и стал отправной точкой для более широкого анализа.
Инцидент показал не столько скрытые возможности отдельных акторов, сколько системную трансформацию принятия решений в Европе, где политический авантюризм прикрывается процедурной нейтральностью, а военные структуры оказываются встроены в действия, стратегический смысл которых им не принадлежит.
Важно подчеркнуть: подобные эпизоды опасны не сами по себе. Опасной является их нормализация — превращение сложных международных инцидентов в управляемый информационный шум. В этой логике истина перестаёт быть необходимым элементом политики, а предсказуемость — ключевым ресурсом международных отношений.
Для внешних наблюдателей, особенно в регионах с длинным стратегическим горизонтом, это не выглядит как сила или решимость. Это выглядит как утрата ответственности за последствия. И именно так — тихо, без заявлений и ультиматумов — формируется новое отношение к Европе как к партнёру, с которым больше не связывают долгосрочные расчёты.
#Европа #война
Поводом для этого анализа стал инцидент с танкером в международных водах Средиземного моря, который западные СМИ практически синхронно связали с «операцией украинского СБУ». Версия была предложена быстро, без фактической верификации, и столь же быстро принята в публичном пространстве как объяснение по умолчанию.
Однако в данном контексте вопрос авторства вторичен. Ключевым является сам механизм реакции: готовность информационной системы немедленно предложить удобную интерпретацию, снимающую необходимость задавать структурные вопросы — о возможностях, мотивации, допуске и вовлечённости государств Средиземноморского региона.
Для профессионального наблюдателя очевидно, что подобные операции:
требуют доступа к инфраструктуре,
предполагают региональную осведомлённость,
невозможны без участия или как минимум молчаливого согласия акторов, непосредственно присутствующих в акватории.
Тем не менее публичная версия была сформирована так, чтобы полностью исключить обсуждение ответственности европейских и средиземноморских военных структур, сведя всё к удобному внешнему субъекту.
Именно этот разрыв — между реальной сложностью события и упрощённым медийным объяснением — и стал отправной точкой для более широкого анализа.
Инцидент показал не столько скрытые возможности отдельных акторов, сколько системную трансформацию принятия решений в Европе, где политический авантюризм прикрывается процедурной нейтральностью, а военные структуры оказываются встроены в действия, стратегический смысл которых им не принадлежит.
Важно подчеркнуть: подобные эпизоды опасны не сами по себе. Опасной является их нормализация — превращение сложных международных инцидентов в управляемый информационный шум. В этой логике истина перестаёт быть необходимым элементом политики, а предсказуемость — ключевым ресурсом международных отношений.
Для внешних наблюдателей, особенно в регионах с длинным стратегическим горизонтом, это не выглядит как сила или решимость. Это выглядит как утрата ответственности за последствия. И именно так — тихо, без заявлений и ультиматумов — формируется новое отношение к Европе как к партнёру, с которым больше не связывают долгосрочные расчёты.
#Европа #война
euronews
Ukraine strikes Russian shadow fleet tanker in Mediterranean
Ukraine hit Russian-linked tanker Qendil with drones in the Mediterranean on Friday, marking the first shadow fleet strike outside Black Sea.
Демонтаж международного порядка: от Югославии до Украины
👉 Начало здесь
В своем выступлении президент России строит не эмоциональный рассказ, а юридико-политическое обвинение, опирающееся на один ключевой тезис: международный порядок был сломан не «сегодня» и не «в 2022-м», а раньше — через последовательную замену нормы на целесообразность, а затем — на право силы.
Внутренняя логика проста: если правила перестают быть универсальными, а обязательства превращаются в одноразовые заявления, то конфликт становится не аномалией, а технологией.
Югославия в этом аргументе — не историческая справка, а узловой прецедент. Он описывается как момент, когда Устав ООН и ограничения на применение силы начали обходиться по схеме: «если удаётся добиться нужного голосования — хорошо; если не удаётся — делаем то, что считаем нужным». То есть территориальная целостность и суверенитет превращаются в категории с плавающей ценностью — защищаются, когда выгодно, и отменяются, когда мешают. В этой логике распад Югославии и разрыв «одного народа на государственные квартиры» — демонстрация механизма: можно силой перекроить политическую карту, а затем легитимировать результат постфактум.
Дальше закрепляется общий вывод: Запад, по этой версии, начал действовать не в режиме правил, а в режиме давления и принуждения. Важно, что речь не про риторику и не про споры интерпретаций — речь про базовую архитектуру принятия решений: кто сильнее, тот и определяет допустимое. Именно поэтому в дальнейшем любые разговоры о «праве» и «демократии» встраиваются в один и тот же сюжет: они используются как язык легитимации, но реальным рычагом остаётся сила.
Затем появляется у президента России второй ключевой узел: не столько расширение НАТО, сколько нарушение обещаний о его нерасширении на восток. Акцент сделан на том, что заявления были публичными, а значит, речь идёт о доверии к политическим гарантиям.
Логика тезиса такая: если обещание даётся публично и демонстративно, а затем столь же демонстративно нарушается, то в международной системе исчезает сама возможность опираться на договорённости как на ограничители конфликта. Тогда остаются только два инструмента: баланс и принуждение.
Отдельно проговаривается мысль, что договорённости с Советским Союзом стали трактоваться иначе после его распада: с Россией, по этой версии, уже можно было не считаться, её интересы «игнорировали напрочь». Это важный элемент юридического нарратива: система не просто «ошибалась», она пересмотрела статус адресата обязательств. Иными словами, обязательства сохраняются только пока адресат достаточно силён, чтобы их требовать.
Эти слова президента снова возвращают к центральному тезису: порядок стал зависеть не от нормы, а от силы.
Украинский блок подаётся как кульминация того же механизма. «Государственный переворот» противопоставляется «выборам» именно как противопоставление процедуры и силового решения. Здесь важно не то, согласится опонент с термином или нет, а то, как он встроен в аргумент: демократия в западной риторике объявляется универсальной ценностью, но когда результат должен быть достигнут быстро, допускается силовой сценарий без процедурных ограничителей.
Далее идёт продолжение тезиса, что конфликт начался не в 2022-м, а из этого Россия позиционирует себя не как инициатора войны, а как сторону, которая «включила военную компоненту» после того, как убедилась в бесперспективности политического механизма.
Минские соглашения трактуются как пауза для подготовки Украины к войне. Здесь дипломатия описывается не как путь к миру, а как инструмент выиграть время. Упоминание публичных признаний западных лидеров о том, что исполнять Минск не собирались, используется как ключевое доказательство: обман был не случайностью и не «ошибкой переговоров», а осознанной технологией.
То есть, если переговоры используются как маскировка для подготовки конфликта, то они становятся частью войны.
В итоге этот фрагмент выступления собирается в одну, жёсткую формулу: сила стала определять допустимое, а право — обслуживать результат.
👉 Продолжение здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
👉 Начало здесь
В своем выступлении президент России строит не эмоциональный рассказ, а юридико-политическое обвинение, опирающееся на один ключевой тезис: международный порядок был сломан не «сегодня» и не «в 2022-м», а раньше — через последовательную замену нормы на целесообразность, а затем — на право силы.
Внутренняя логика проста: если правила перестают быть универсальными, а обязательства превращаются в одноразовые заявления, то конфликт становится не аномалией, а технологией.
Югославия в этом аргументе — не историческая справка, а узловой прецедент. Он описывается как момент, когда Устав ООН и ограничения на применение силы начали обходиться по схеме: «если удаётся добиться нужного голосования — хорошо; если не удаётся — делаем то, что считаем нужным». То есть территориальная целостность и суверенитет превращаются в категории с плавающей ценностью — защищаются, когда выгодно, и отменяются, когда мешают. В этой логике распад Югославии и разрыв «одного народа на государственные квартиры» — демонстрация механизма: можно силой перекроить политическую карту, а затем легитимировать результат постфактум.
Дальше закрепляется общий вывод: Запад, по этой версии, начал действовать не в режиме правил, а в режиме давления и принуждения. Важно, что речь не про риторику и не про споры интерпретаций — речь про базовую архитектуру принятия решений: кто сильнее, тот и определяет допустимое. Именно поэтому в дальнейшем любые разговоры о «праве» и «демократии» встраиваются в один и тот же сюжет: они используются как язык легитимации, но реальным рычагом остаётся сила.
Затем появляется у президента России второй ключевой узел: не столько расширение НАТО, сколько нарушение обещаний о его нерасширении на восток. Акцент сделан на том, что заявления были публичными, а значит, речь идёт о доверии к политическим гарантиям.
Логика тезиса такая: если обещание даётся публично и демонстративно, а затем столь же демонстративно нарушается, то в международной системе исчезает сама возможность опираться на договорённости как на ограничители конфликта. Тогда остаются только два инструмента: баланс и принуждение.
Отдельно проговаривается мысль, что договорённости с Советским Союзом стали трактоваться иначе после его распада: с Россией, по этой версии, уже можно было не считаться, её интересы «игнорировали напрочь». Это важный элемент юридического нарратива: система не просто «ошибалась», она пересмотрела статус адресата обязательств. Иными словами, обязательства сохраняются только пока адресат достаточно силён, чтобы их требовать.
Эти слова президента снова возвращают к центральному тезису: порядок стал зависеть не от нормы, а от силы.
Украинский блок подаётся как кульминация того же механизма. «Государственный переворот» противопоставляется «выборам» именно как противопоставление процедуры и силового решения. Здесь важно не то, согласится опонент с термином или нет, а то, как он встроен в аргумент: демократия в западной риторике объявляется универсальной ценностью, но когда результат должен быть достигнут быстро, допускается силовой сценарий без процедурных ограничителей.
Далее идёт продолжение тезиса, что конфликт начался не в 2022-м, а из этого Россия позиционирует себя не как инициатора войны, а как сторону, которая «включила военную компоненту» после того, как убедилась в бесперспективности политического механизма.
Минские соглашения трактуются как пауза для подготовки Украины к войне. Здесь дипломатия описывается не как путь к миру, а как инструмент выиграть время. Упоминание публичных признаний западных лидеров о том, что исполнять Минск не собирались, используется как ключевое доказательство: обман был не случайностью и не «ошибкой переговоров», а осознанной технологией.
То есть, если переговоры используются как маскировка для подготовки конфликта, то они становятся частью войны.
В итоге этот фрагмент выступления собирается в одну, жёсткую формулу: сила стала определять допустимое, а право — обслуживать результат.
👉 Продолжение здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
❤1
Почему Россия не стала равноправной частью Запада
👉 Начало здесь
В следующем смысловом блоке выступления от 17.12.2025 президент России переходит от внешних прецедентов к внутреннему опыту взаимодействия с Западом.
Этот фрагмент не про обиды и не про идеологию — он про ошибку исходного предположения, сделанную Россией после распада Советского Союза, и про системный характер отказа Запада признавать её равноправным субъектом.
Отправная точка — ожидание, что после окончания холодной войны Россия естественным образом войдёт в «цивилизованную семью европейских и западных народов».
Ключевое слово здесь — равноправной. Речь шла не о подчинённой интеграции, не о статусе младшего партнёра, а о включении на равных условиях — в политике, безопасности и экономике.
Этот момент важен, потому что он разрушает распространённый тезис о якобы изначальной конфронтационности России. В представленной логике исходная установка была обратной: отказ от идеологического противостояния, ориентация на сближение, готовность принять западные правила как универсальные.
Отказ в равноправии как структурное решение
Фраза «ничего подобного не произошло» повторяется намеренно. Она фиксирует не эпизод, а результат целого периода. Россия, по этой версии, не просто не была принята — её изначально не планировали принимать как равную. Равноправие не было утрачено — оно не предусматривалось. Это принципиальное различие.
Западная модель взаимодействия с Россией строилась не как партнёрство, а как управление объектом, временно ослабленным и потому подлежащим «настройке».
В выступлении особо подчёркивается форма этого давления. С одной стороны — жесты внешнего признания: саммиты, приглашения, символическая вовлечённость. С другой — продавливание собственных интересов силовым способом, включая военный компонент.
Высказывание «хлопали по плечу» здесь не эмоциональна. Оно - диагностика, которая описывает иерархический тип отношений, где внешняя дружелюбность маскирует отсутствие реального уважения к интересам другой стороны. Это не партнёрство, а патронаж, допускающий давление в любой момент.
От «Ostpolitik» к «Ostflanke» - смена логики Европы, где чётка вписывается европейская эволюция. Политика «Ostpolitik», предполагавшая вовлечение, взаимозависимость и снижение конфронтации, постепенно была вытеснена логикой «Ostflanke» — военного «восточного фланга». Эта смена терминов отражает смену мышления:
от диалога — к линии фронта,
от безопасности через вовлечение — к безопасности через сдерживание,
от политики — к военному планированию.
В логике выступления это не ответ на «российскую угрозу», а подтверждение того, что Европа приняла иерархическую и блоковую модель, где Россия рассматривается не как часть общей архитектуры, а как внешний объект давления.
Резкая характеристика «деградации» Запада в этом фрагменте выполняет не публицистическую, а разграничительную функцию. Она означает отказ от представления о Западе как универсальном носителе цивилизационных и правовых стандартов. Запад, в этой логике, больше не воспринимается как нейтральный арбитр или образец, а как конкурентная система, использующая нормы избирательно и применяющая силу, когда это выгодно. Это окончательный разрыв с парадигмой 1990-х годов.
Главный вывод предельно ясен: попытка встроиться в систему, где равноправие не предусмотрено структурно, обречена.
Отсюда вытекают все последующие шаги: отказ от доверия к словам без силового баланса,
переход от ожиданий к принуждению, ставка на собственную мощь как единственный гарант учёта интересов. Данный фрагмент объясняет не текущую тактику, а изменение мировоззрения. Россия, в представленной логике, перестаёт рассматривать себя как кандидата на «принятие» и начинает действовать как самостоятельный центр силы, не ожидающий признания, а обеспечивающий его через факты.
👉 Продолжение здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
👉 Начало здесь
В следующем смысловом блоке выступления от 17.12.2025 президент России переходит от внешних прецедентов к внутреннему опыту взаимодействия с Западом.
Этот фрагмент не про обиды и не про идеологию — он про ошибку исходного предположения, сделанную Россией после распада Советского Союза, и про системный характер отказа Запада признавать её равноправным субъектом.
Отправная точка — ожидание, что после окончания холодной войны Россия естественным образом войдёт в «цивилизованную семью европейских и западных народов».
Ключевое слово здесь — равноправной. Речь шла не о подчинённой интеграции, не о статусе младшего партнёра, а о включении на равных условиях — в политике, безопасности и экономике.
Этот момент важен, потому что он разрушает распространённый тезис о якобы изначальной конфронтационности России. В представленной логике исходная установка была обратной: отказ от идеологического противостояния, ориентация на сближение, готовность принять западные правила как универсальные.
Отказ в равноправии как структурное решение
Фраза «ничего подобного не произошло» повторяется намеренно. Она фиксирует не эпизод, а результат целого периода. Россия, по этой версии, не просто не была принята — её изначально не планировали принимать как равную. Равноправие не было утрачено — оно не предусматривалось. Это принципиальное различие.
Западная модель взаимодействия с Россией строилась не как партнёрство, а как управление объектом, временно ослабленным и потому подлежащим «настройке».
В выступлении особо подчёркивается форма этого давления. С одной стороны — жесты внешнего признания: саммиты, приглашения, символическая вовлечённость. С другой — продавливание собственных интересов силовым способом, включая военный компонент.
Высказывание «хлопали по плечу» здесь не эмоциональна. Оно - диагностика, которая описывает иерархический тип отношений, где внешняя дружелюбность маскирует отсутствие реального уважения к интересам другой стороны. Это не партнёрство, а патронаж, допускающий давление в любой момент.
От «Ostpolitik» к «Ostflanke» - смена логики Европы, где чётка вписывается европейская эволюция. Политика «Ostpolitik», предполагавшая вовлечение, взаимозависимость и снижение конфронтации, постепенно была вытеснена логикой «Ostflanke» — военного «восточного фланга». Эта смена терминов отражает смену мышления:
от диалога — к линии фронта,
от безопасности через вовлечение — к безопасности через сдерживание,
от политики — к военному планированию.
В логике выступления это не ответ на «российскую угрозу», а подтверждение того, что Европа приняла иерархическую и блоковую модель, где Россия рассматривается не как часть общей архитектуры, а как внешний объект давления.
Резкая характеристика «деградации» Запада в этом фрагменте выполняет не публицистическую, а разграничительную функцию. Она означает отказ от представления о Западе как универсальном носителе цивилизационных и правовых стандартов. Запад, в этой логике, больше не воспринимается как нейтральный арбитр или образец, а как конкурентная система, использующая нормы избирательно и применяющая силу, когда это выгодно. Это окончательный разрыв с парадигмой 1990-х годов.
Главный вывод предельно ясен: попытка встроиться в систему, где равноправие не предусмотрено структурно, обречена.
Отсюда вытекают все последующие шаги: отказ от доверия к словам без силового баланса,
переход от ожиданий к принуждению, ставка на собственную мощь как единственный гарант учёта интересов. Данный фрагмент объясняет не текущую тактику, а изменение мировоззрения. Россия, в представленной логике, перестаёт рассматривать себя как кандидата на «принятие» и начинает действовать как самостоятельный центр силы, не ожидающий признания, а обеспечивающий его через факты.
👉 Продолжение здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
США и Европа: с кем возможен диалог и почему.
Границы договороспособности
👉 Начало здесь
В следующем блоке своего выступления президент России чётко разводит адресатов политики и тем самым снимает иллюзию «коллективного Запада» как единого переговорного субъекта. Причём речь идёт не о симпатиях и антипатиях, а о разной степени субъектности и рациональности различных центров принятия решений.
Соединённые Штаты в этой логике рассматриваются не как союзник, не как «друг», а как полноценный субъект, способный: принимать самостоятельные решения,
пересматривать стратегию,
входить в диалог, исходя из расчёта, а не только из идеологии.
Фиксация «прогресса в диалоге с новой американской администрацией» — это не комплимент и не аванс. Это констатация сухого факта: канал диалога существует, и в Вашингтоне присутствует понимание цены конфликта и пределов эскалации. При этом ещё раз подчёркивается, что война не была неизбежной — она стала результатом конкретного политического выбора прежней администрации, сделавшей ставку на быстрый слом России. Упоминание Трампа в этом контексте выполняет именно эту функцию. Он используется как контрастная фигура, символизирующая альтернативную, менее идеологизированную и более транзакционную модель политики. Речь идёт о фиксации принципа: «при иной логике принятия решений конфликта могло бы не быть.»
В резком контрасте с США Европа описывается как политическое пространство, утратившее субъектность. Формула о «нынешнем руководстве большинства европейских стран» — это не эмоциональное высказывание, а стратегический диагноз. Эти элиты не рассматриваются как способные к самостоятельному и рациональному диалогу по вопросам безопасности.
Причина видится не в отсутствии ресурсов, а в зависимости от внешней повестки, от идеологической мобилизации собственных обществ через страх. (👉 В этом контексте другая статья).
Европа в этой конструкции перестаёт быть переговорной стороной и превращается в операционное поле, где реализуются решения, принятые вне её. Именно поэтому надежда на диалог с Европой выносится в неопределённое будущее и связывается не с текущими политиками, а с их неизбежной сменой. Центральное понятие этого блока — элиты, а не государства. Президент Путин прямо говорит о том, что диалог с Европой возможен не сейчас, а после смены политических элит. Это означает, что проблема локализуется не в «народах» и не в географии, а в качестве управленческого слоя.
Нынешние элиты описываются как
лишённые долгосрочного стратегического мышления,
готовые повышать градус конфронтации даже в ущерб собственным обществам.
В этом смысле они рассматриваются как временный фактор, а не как устойчивое состояние Европы. В логике выступления время работает против них.
Но важно понять принципиальный момент — диалог объявляется не вопросом доброй воли, а функцией силы и времени.
Россия не торопит переговоры и не ищет признания любой ценой. Напротив, подчёркивается, что разговор состоится тогда, когда у другой стороны появится новая политическая конфигурация.
Будущий диалог становится неизбежным не потому, что кто-то изменит риторику, а потому что изменятся условия, в которых прежняя линия перестанет быть устойчивой.
Стратегический вывод простой, но жёсткий:
🇺🇲 США — субъект, с которым возможен прагматичный диалог и переразметка интересов,
🇪🇺 Европа — пространство, временно утратившее субъектность и потому недоговороспособное.
🇷🇺 Россия в этой конструкции не ищет быстрых соглашений и не апеллирует к эмоциям. Она исходит из того, что диалог — это результат силы, времени и рациональности, а не деклараций. И если рациональность временно отсутствует, ставка делается на изменение условий, а не на убеждение тех, кто не способен слышать.
👉 Завершение разбора здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
Границы договороспособности
👉 Начало здесь
В следующем блоке своего выступления президент России чётко разводит адресатов политики и тем самым снимает иллюзию «коллективного Запада» как единого переговорного субъекта. Причём речь идёт не о симпатиях и антипатиях, а о разной степени субъектности и рациональности различных центров принятия решений.
Соединённые Штаты в этой логике рассматриваются не как союзник, не как «друг», а как полноценный субъект, способный: принимать самостоятельные решения,
пересматривать стратегию,
входить в диалог, исходя из расчёта, а не только из идеологии.
Фиксация «прогресса в диалоге с новой американской администрацией» — это не комплимент и не аванс. Это констатация сухого факта: канал диалога существует, и в Вашингтоне присутствует понимание цены конфликта и пределов эскалации. При этом ещё раз подчёркивается, что война не была неизбежной — она стала результатом конкретного политического выбора прежней администрации, сделавшей ставку на быстрый слом России. Упоминание Трампа в этом контексте выполняет именно эту функцию. Он используется как контрастная фигура, символизирующая альтернативную, менее идеологизированную и более транзакционную модель политики. Речь идёт о фиксации принципа: «при иной логике принятия решений конфликта могло бы не быть.»
В резком контрасте с США Европа описывается как политическое пространство, утратившее субъектность. Формула о «нынешнем руководстве большинства европейских стран» — это не эмоциональное высказывание, а стратегический диагноз. Эти элиты не рассматриваются как способные к самостоятельному и рациональному диалогу по вопросам безопасности.
Причина видится не в отсутствии ресурсов, а в зависимости от внешней повестки, от идеологической мобилизации собственных обществ через страх. (👉 В этом контексте другая статья).
Европа в этой конструкции перестаёт быть переговорной стороной и превращается в операционное поле, где реализуются решения, принятые вне её. Именно поэтому надежда на диалог с Европой выносится в неопределённое будущее и связывается не с текущими политиками, а с их неизбежной сменой. Центральное понятие этого блока — элиты, а не государства. Президент Путин прямо говорит о том, что диалог с Европой возможен не сейчас, а после смены политических элит. Это означает, что проблема локализуется не в «народах» и не в географии, а в качестве управленческого слоя.
Нынешние элиты описываются как
лишённые долгосрочного стратегического мышления,
готовые повышать градус конфронтации даже в ущерб собственным обществам.
В этом смысле они рассматриваются как временный фактор, а не как устойчивое состояние Европы. В логике выступления время работает против них.
Но важно понять принципиальный момент — диалог объявляется не вопросом доброй воли, а функцией силы и времени.
Россия не торопит переговоры и не ищет признания любой ценой. Напротив, подчёркивается, что разговор состоится тогда, когда у другой стороны появится новая политическая конфигурация.
Будущий диалог становится неизбежным не потому, что кто-то изменит риторику, а потому что изменятся условия, в которых прежняя линия перестанет быть устойчивой.
Стратегический вывод простой, но жёсткий:
🇺🇲 США — субъект, с которым возможен прагматичный диалог и переразметка интересов,
🇪🇺 Европа — пространство, временно утратившее субъектность и потому недоговороспособное.
🇷🇺 Россия в этой конструкции не ищет быстрых соглашений и не апеллирует к эмоциям. Она исходит из того, что диалог — это результат силы, времени и рациональности, а не деклараций. И если рациональность временно отсутствует, ставка делается на изменение условий, а не на убеждение тех, кто не способен слышать.
👉 Завершение разбора здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
От слома правил к логике Хартлэнда
Финальная часть: обобщение ключевых тезисов выступления президента России.
👉 Начало здесь
Выступление президента Путина в министерстве Обороны не набор разрозненных заявлений и не реакция на текущие события, а описание длинного процесса, в котором международная система шаг за шагом утратила собственные ограничители. Отправной точкой в этой логике является демонтаж универсальных правил. Прецедент Югославии обозначается как момент, когда Устав ООН перестал быть обязательной нормой и превратился в инструмент по выбору. С этого момента право стало обслуживать силу, а не ограничивать её.
Нарушение публичных обещаний, включая нерасширение НАТО, окончательно подорвало доверие к словам и договорённостям как к механизму предотвращения конфликта. Дипломатия, кульминацией которой стали Минские соглашения, в этой картине предстала не путём к миру, а ширмой для подготовки очередной войны против России.
На этом фоне опыт Кремля 1990-х годов получает принципиальное значение.
Попытка Москвы встроиться в «западную семью» исходила из ожидания равноправия, но столкнулась с иерархической моделью, где равенство не предусматривалось структурно. Внешняя включённость сочеталась с реальным давлением, а диалог — с продвижением интересов силой. Европейская эволюция от «Ostpolitik» (восточная политика) к «Ostflanke» (восточному рубежу) лишь зафиксировала этот сдвиг: от вовлечения и взаимозависимости — к блоковой логике и линии фронта, где Россия расстраивается только как враг!
Из этого опыта вытекает и нынешнее разведение адресатов. США рассматриваются как стратегический субъект, способный к прагматичному пересмотру курса и диалогу при изменении расчёта. Европа — как пространство, временно утратившее субъектность и управляемое элитами, ориентированными на конфронтацию даже в ущерб собственным обществам. Диалог с ней переносится в будущее и связывается не с риторикой, а с неизбежной сменой элит.
В этой системе координат особое значение приобретают формулы о целях СВО, «исторических землях» и буферной зоне безопасности. Они выводят дискурс за рамки текущих юридических конструкций и фиксируют логику Хартлэнда: безопасность измеряется не линией, а глубиной; выживание ядра — не формальными границами, а контролем пространства.
«Исторические земли» здесь выступают не картой и не перечнем, а категорией легитимности, применяемой в ситуации, когда право было заменено силой.
Ключевой вывод, проходящий через всё выступление, предельно ясен: дипломатия возможна, но только как функция силы и признания реальности.
Россия не отказывается от переговоров, но отказывается от иллюзии, что безопасность может быть обеспечена словами в системе, где слова уже не имеют цены. Если первопричины конфликта будут устранены — политическое решение возможно. Если нет — цели будут достигнуты силой, в логике пространства, времени и стратегической неизбежности.
Это не ультиматум и не эмоция. Это позиция государства Хартлэнда, действующего в длинной исторической перспективе, где правила либо универсальны для всех, либо заменяются балансом сил и принуждением. В мире, где международный порядок был демонтирован, безопасность перестаёт быть декларацией и снова становится вопросом реальной мощности и контроля над пространством.
#Россия #Кремль #Хардлэнд
Финальная часть: обобщение ключевых тезисов выступления президента России.
👉 Начало здесь
Выступление президента Путина в министерстве Обороны не набор разрозненных заявлений и не реакция на текущие события, а описание длинного процесса, в котором международная система шаг за шагом утратила собственные ограничители. Отправной точкой в этой логике является демонтаж универсальных правил. Прецедент Югославии обозначается как момент, когда Устав ООН перестал быть обязательной нормой и превратился в инструмент по выбору. С этого момента право стало обслуживать силу, а не ограничивать её.
Нарушение публичных обещаний, включая нерасширение НАТО, окончательно подорвало доверие к словам и договорённостям как к механизму предотвращения конфликта. Дипломатия, кульминацией которой стали Минские соглашения, в этой картине предстала не путём к миру, а ширмой для подготовки очередной войны против России.
На этом фоне опыт Кремля 1990-х годов получает принципиальное значение.
Попытка Москвы встроиться в «западную семью» исходила из ожидания равноправия, но столкнулась с иерархической моделью, где равенство не предусматривалось структурно. Внешняя включённость сочеталась с реальным давлением, а диалог — с продвижением интересов силой. Европейская эволюция от «Ostpolitik» (восточная политика) к «Ostflanke» (восточному рубежу) лишь зафиксировала этот сдвиг: от вовлечения и взаимозависимости — к блоковой логике и линии фронта, где Россия расстраивается только как враг!
Из этого опыта вытекает и нынешнее разведение адресатов. США рассматриваются как стратегический субъект, способный к прагматичному пересмотру курса и диалогу при изменении расчёта. Европа — как пространство, временно утратившее субъектность и управляемое элитами, ориентированными на конфронтацию даже в ущерб собственным обществам. Диалог с ней переносится в будущее и связывается не с риторикой, а с неизбежной сменой элит.
В этой системе координат особое значение приобретают формулы о целях СВО, «исторических землях» и буферной зоне безопасности. Они выводят дискурс за рамки текущих юридических конструкций и фиксируют логику Хартлэнда: безопасность измеряется не линией, а глубиной; выживание ядра — не формальными границами, а контролем пространства.
«Исторические земли» здесь выступают не картой и не перечнем, а категорией легитимности, применяемой в ситуации, когда право было заменено силой.
Ключевой вывод, проходящий через всё выступление, предельно ясен: дипломатия возможна, но только как функция силы и признания реальности.
Россия не отказывается от переговоров, но отказывается от иллюзии, что безопасность может быть обеспечена словами в системе, где слова уже не имеют цены. Если первопричины конфликта будут устранены — политическое решение возможно. Если нет — цели будут достигнуты силой, в логике пространства, времени и стратегической неизбежности.
Это не ультиматум и не эмоция. Это позиция государства Хартлэнда, действующего в длинной исторической перспективе, где правила либо универсальны для всех, либо заменяются балансом сил и принуждением. В мире, где международный порядок был демонтирован, безопасность перестаёт быть декларацией и снова становится вопросом реальной мощности и контроля над пространством.
#Россия #Кремль #Хардлэнд
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
🇩🇪 Добровольное ослабление
Электростанция Moorburg была построена всего шесть лет назад. Строительство обошлось в 3 млрд евро, а мощность станции была 1650 МВт. Несмотря на недавнюю модернизацию, власти страны решили закрыть ее ради перехода на «зеленую энергетику» и «спасения климата».
Закрытие угольная электростанция Moorburg стало не частным техническим решением и не единичным климатическим жестом, а наглядным симптомом глубокой смены управленческой логики в Германии. Современная и эффективная угольная электростанция, построенная всего несколько лет назад и способная обеспечивать стабильную базовую генерацию, была выведена из эксплуатации не из-за технической непригодности или экономической неэффективности, а потому, что сам факт её существования перестал соответствовать новой политико-идеологической рамке.
С экономической точки зрения Moorburg выполняла классическую функцию индустриального государства: она обеспечивала дешёвую и предсказуемую базовую энергию, сглаживала ценовые пики в периоды дефицита ветра и солнца и снижала зависимость от внешних поставок.
Кстати, в Германии дефицит электроэнергии компенсируется импортом — в том числе атомной энергии из Франции и угольной генерации из Польши.
В данном контексте особое место в конструкции идеологии Берлина занимает водород, который часто преподносится как технологический мост в «лучшее будущее». Однако в реальности водород не является источником энергии, а лишь способом хранения уже произведённой электроэнергии с большими потерями на каждом этапе, и соответственно, если исходная электроэнергия дорога, то энергия, полученная через водородную цепочку, неизбежно будет ещё дороже. Следовательно, ставка на водород — это ставка на административное вытеснение альтернатив и формирование рынка через правила, квоты и запреты, где экономическая эффективность заменяется нормативным принуждением.
Данный технологический выбор отражает более глубокий социальный сдвиг. Исторически немецкая модель благосостояния строилась на прямой и понятной связи между промышленным производством, налоговыми поступлениями и финансированием социальной системы. Сегодня эта связь постепенно размывается. Экономические последствия решений отодвигаются во времени, а сами решения всё чаще принимаются в морально-символической логике, где «правильность» важнее работоспособности.
Социальные издержки воспринимаются как допустимые, если они оправданы «высокой целью», а ответственность за долгосрочные последствия растворяется между уровнями власти и будущими поколениями.
При этом общество в значительной степени живёт на инерции накопленного благополучия. Пока базовый уровень комфорта сохраняется, а кризис не ощущается напрямую, отсутствует и электоральный механизм наказания за стратегические ошибки.
Политический класс, в свою очередь, мыслит в коротком горизонте — в рамках электоральных циклов и коалиционных компромиссов. Риски системно переносятся в будущее, на бизнес, на домохозяйства или на наднациональный уровень Европейского Союза.
В геополитическом измерении такой курс ведёт к добровольному ослаблению. Отказ от дешёвой и надёжной энергетической базы снижает индустриальную автономию, усиливает зависимость от внешних поставок и подрывает конкурентоспособность промышленности.
В перспективе эта логика может привести к нескольким сценариям. Наиболее вероятным выглядит медленная эрозия государства — без резкого обвала, но с постепенной деиндустриализацией, ростом налоговой и долговой нагрузки, сокращением социальных обязательств и снижением уровня жизни.
Альтернативой может стать коррекция через кризис, когда ценовой или бюджетный шок вынудит политический разворот и частичный возврат к прагматичной энергетической политике. Третий теоретический сценарий - масштабирование текущей модели на весь ЕС, что приведёт к выравниванию не вверх, а вниз, с утратой промышленной базы на общеевропейском уровне.
В этом смысле Moorburg — наглядный пример отказа от экономической логики, где элиты считают допустимым идти на авантюры ради «высшей цели», опираясь на инерцию прошлого богатства.
#Германия
Электростанция Moorburg была построена всего шесть лет назад. Строительство обошлось в 3 млрд евро, а мощность станции была 1650 МВт. Несмотря на недавнюю модернизацию, власти страны решили закрыть ее ради перехода на «зеленую энергетику» и «спасения климата».
Закрытие угольная электростанция Moorburg стало не частным техническим решением и не единичным климатическим жестом, а наглядным симптомом глубокой смены управленческой логики в Германии. Современная и эффективная угольная электростанция, построенная всего несколько лет назад и способная обеспечивать стабильную базовую генерацию, была выведена из эксплуатации не из-за технической непригодности или экономической неэффективности, а потому, что сам факт её существования перестал соответствовать новой политико-идеологической рамке.
С экономической точки зрения Moorburg выполняла классическую функцию индустриального государства: она обеспечивала дешёвую и предсказуемую базовую энергию, сглаживала ценовые пики в периоды дефицита ветра и солнца и снижала зависимость от внешних поставок.
Кстати, в Германии дефицит электроэнергии компенсируется импортом — в том числе атомной энергии из Франции и угольной генерации из Польши.
В данном контексте особое место в конструкции идеологии Берлина занимает водород, который часто преподносится как технологический мост в «лучшее будущее». Однако в реальности водород не является источником энергии, а лишь способом хранения уже произведённой электроэнергии с большими потерями на каждом этапе, и соответственно, если исходная электроэнергия дорога, то энергия, полученная через водородную цепочку, неизбежно будет ещё дороже. Следовательно, ставка на водород — это ставка на административное вытеснение альтернатив и формирование рынка через правила, квоты и запреты, где экономическая эффективность заменяется нормативным принуждением.
Данный технологический выбор отражает более глубокий социальный сдвиг. Исторически немецкая модель благосостояния строилась на прямой и понятной связи между промышленным производством, налоговыми поступлениями и финансированием социальной системы. Сегодня эта связь постепенно размывается. Экономические последствия решений отодвигаются во времени, а сами решения всё чаще принимаются в морально-символической логике, где «правильность» важнее работоспособности.
Социальные издержки воспринимаются как допустимые, если они оправданы «высокой целью», а ответственность за долгосрочные последствия растворяется между уровнями власти и будущими поколениями.
При этом общество в значительной степени живёт на инерции накопленного благополучия. Пока базовый уровень комфорта сохраняется, а кризис не ощущается напрямую, отсутствует и электоральный механизм наказания за стратегические ошибки.
Политический класс, в свою очередь, мыслит в коротком горизонте — в рамках электоральных циклов и коалиционных компромиссов. Риски системно переносятся в будущее, на бизнес, на домохозяйства или на наднациональный уровень Европейского Союза.
В геополитическом измерении такой курс ведёт к добровольному ослаблению. Отказ от дешёвой и надёжной энергетической базы снижает индустриальную автономию, усиливает зависимость от внешних поставок и подрывает конкурентоспособность промышленности.
В перспективе эта логика может привести к нескольким сценариям. Наиболее вероятным выглядит медленная эрозия государства — без резкого обвала, но с постепенной деиндустриализацией, ростом налоговой и долговой нагрузки, сокращением социальных обязательств и снижением уровня жизни.
Альтернативой может стать коррекция через кризис, когда ценовой или бюджетный шок вынудит политический разворот и частичный возврат к прагматичной энергетической политике. Третий теоретический сценарий - масштабирование текущей модели на весь ЕС, что приведёт к выравниванию не вверх, а вниз, с утратой промышленной базы на общеевропейском уровне.
В этом смысле Moorburg — наглядный пример отказа от экономической логики, где элиты считают допустимым идти на авантюры ради «высшей цели», опираясь на инерцию прошлого богатства.
#Германия
🔥1
Российская инициатива по RAM как ответ в условиях технологической и экономической войны
Согласно ряду технологических и экономических источников, Россия усиливает меры, направленные на сокращение зависимости от импортируемых компонентов оперативной памяти, включая RAM и DRAM. В качестве ключевых факторов указываются продолжительное геополитическое давление через санкции и экспортные ограничения, а также напряжённая глобальная ситуация на рынке памяти, дополнительно усугублённая ростом центров обработки данных для систем искусственного интеллекта.
С точки зрения кибербезопасности и стратегической устойчивости данный шаг следует рассматривать не как обычную промышленную или рыночную инициативу, а как оборонительную реакцию на структурный технологический и экономический конфликт.
Оперативная память является базовым элементом всей цифровой инфраструктуры и лежит в основе государственных информационных систем, промышленных систем управления, военных приложений, дата-центров, а также систем безопасности и наблюдения. Зависимость от внешне контролируемых цепочек поставок в этой сфере создаёт постоянный системный риск, поскольку доступность, целостность и предсказуемость аппаратных компонентов оказываются вне полного национального контроля.
Современный конфликт проявляется в меньшей степени через прямое военное противостояние и в большей степени через целенаправленное воздействие на технологические зависимости. Санкции, экспортные ограничения и исключение из полупроводниковых экосистем выступают инструментами сдерживания и ограничения манёвра. Дополнительный дефицит памяти, вызванный глобальным спросом, усиливает этот эффект и повышает стратегическую уязвимость государств, зависящих от импорта. В этом контексте стремление России к созданию собственных возможностей следует понимать как попытку снизить степень стратегического давления, даже ценой технологических компромиссов.
С точки зрения логики безопасности акцент на базовой и средней категории RAM выглядит обоснованным. Для государственной администрации, промышленности и систем, имеющих значение для национальной безопасности, решающим фактором является не максимальная производительность, а стабильная доступность и управляемость поставок. Приоритетом становится функциональная надёжность, а не глобальная конкурентоспособность или технологическое лидерство. Киберустойчивость в данном случае формируется через предсказуемость и контроль, а не через пиковые характеристики.
Активная роль государства в качестве заказчика и координатора также соответствует этой логике. Государственные закупки используются не столько для повышения экономической эффективности, сколько для формирования минимально достаточных национальных производственных цепочек, способных обеспечить работоспособность в условиях кризиса. С позиции кибербезопасности это снижает зависимость от внешних акторов и уменьшает риск стратегической блокировки в результате аппаратных эмбарго или сбоев поставок.
То, что технические и производственные ограничения будут сдерживать объёмы выпуска в краткосрочной перспективе и что технологический разрыв с ведущими производителями сохранится, осознаётся заранее. Однако в условиях гибридного конфликта эти факторы имеют второстепенное значение.
Ключевыми задачами властей остаются обеспечение базового уровня снабжения, сохранение цифровой управляемости и снижение структурной уязвимости.
В итоге развитие собственных мощностей по производству оперативной памяти представляет собой не символический жест, а типичный шаг по укреплению устойчивости в условиях экономической войны, где технологическая зависимость целенаправленно используется как инструмент давления.
☝️И немало важно понимать, что определяющими принципами здесь выступают не эффективность и инновационное лидерство, а суверенитет, контроль и способность к долгосрочному сопротивлению.
👉 Английская версия статьи
#Россия
#Russia #Cybersecurity
Согласно ряду технологических и экономических источников, Россия усиливает меры, направленные на сокращение зависимости от импортируемых компонентов оперативной памяти, включая RAM и DRAM. В качестве ключевых факторов указываются продолжительное геополитическое давление через санкции и экспортные ограничения, а также напряжённая глобальная ситуация на рынке памяти, дополнительно усугублённая ростом центров обработки данных для систем искусственного интеллекта.
С точки зрения кибербезопасности и стратегической устойчивости данный шаг следует рассматривать не как обычную промышленную или рыночную инициативу, а как оборонительную реакцию на структурный технологический и экономический конфликт.
Оперативная память является базовым элементом всей цифровой инфраструктуры и лежит в основе государственных информационных систем, промышленных систем управления, военных приложений, дата-центров, а также систем безопасности и наблюдения. Зависимость от внешне контролируемых цепочек поставок в этой сфере создаёт постоянный системный риск, поскольку доступность, целостность и предсказуемость аппаратных компонентов оказываются вне полного национального контроля.
Современный конфликт проявляется в меньшей степени через прямое военное противостояние и в большей степени через целенаправленное воздействие на технологические зависимости. Санкции, экспортные ограничения и исключение из полупроводниковых экосистем выступают инструментами сдерживания и ограничения манёвра. Дополнительный дефицит памяти, вызванный глобальным спросом, усиливает этот эффект и повышает стратегическую уязвимость государств, зависящих от импорта. В этом контексте стремление России к созданию собственных возможностей следует понимать как попытку снизить степень стратегического давления, даже ценой технологических компромиссов.
С точки зрения логики безопасности акцент на базовой и средней категории RAM выглядит обоснованным. Для государственной администрации, промышленности и систем, имеющих значение для национальной безопасности, решающим фактором является не максимальная производительность, а стабильная доступность и управляемость поставок. Приоритетом становится функциональная надёжность, а не глобальная конкурентоспособность или технологическое лидерство. Киберустойчивость в данном случае формируется через предсказуемость и контроль, а не через пиковые характеристики.
Активная роль государства в качестве заказчика и координатора также соответствует этой логике. Государственные закупки используются не столько для повышения экономической эффективности, сколько для формирования минимально достаточных национальных производственных цепочек, способных обеспечить работоспособность в условиях кризиса. С позиции кибербезопасности это снижает зависимость от внешних акторов и уменьшает риск стратегической блокировки в результате аппаратных эмбарго или сбоев поставок.
То, что технические и производственные ограничения будут сдерживать объёмы выпуска в краткосрочной перспективе и что технологический разрыв с ведущими производителями сохранится, осознаётся заранее. Однако в условиях гибридного конфликта эти факторы имеют второстепенное значение.
Ключевыми задачами властей остаются обеспечение базового уровня снабжения, сохранение цифровой управляемости и снижение структурной уязвимости.
В итоге развитие собственных мощностей по производству оперативной памяти представляет собой не символический жест, а типичный шаг по укреплению устойчивости в условиях экономической войны, где технологическая зависимость целенаправленно используется как инструмент давления.
☝️И немало важно понимать, что определяющими принципами здесь выступают не эффективность и инновационное лидерство, а суверенитет, контроль и способность к долгосрочному сопротивлению.
👉 Английская версия статьи
#Россия
#Russia #Cybersecurity
🔥1
Наличие вооружения — это не столько про технику, сколько про управляемость, интеграцию и волю к применению
Американское издание The National Interest напомнило, что Венесуэла многие годы закупала у России вооружения на десятки миллиардов долларов. Самолёты, вертолёты, многоуровневая система ПВО — всё то, что на бумаге выглядит как серьёзный оборонный потенциал. Однако в момент реального силового давления эти системы не были приведены в действие или оказались крайне неэффективными. Факт здесь не в том, кто и что продал, а в том, что дорогое и сравнительно современное оружие оказалось как с политической, так и с военной точек зрения ненужным. И именно в этом виде оружие становится не средством защиты, а иллюзией безопасности.
Здесь напрашивается параллель с Карабахом. В 2020 году довольно быстрый прорыв «глубоко эшелонированной» (как уверяли власти) обороны армянской армии, а затем демонстрация захваченной армянской техники в Баку стали итогом войны и наглядно показали, что наличие вооружений без единого контура управления, без политического решения на их применение превращает арсеналы в трофеи.
Для Армении это поражение должно было стать точкой жёсткого пересмотра всей оборонной модели. Однако события сентября 2023 года, когда в ходе однодневной операции в Карабахе армянская сторона вновь оставила технику и вооружение, стали прямым следствием неусвоенных уроков 2020-го.
Вместо системной реформы армии и работы с резервом власти Армении и аффилированные с ними «эксперты» до сих пор повторяют мантру о «миллиардах, потраченных на новое вооружение». Что именно закуплено, у кого, в каком объёме и как это встроено в единую систему обороны, обществу не показывают. Нет демонстраций, нет подтверждений боеготовности, нет доказательств, что это оружие вообще способно воевать. Даже если допустить, что закупки действительно идут, ключевая проблема остаётся неизменной. С 2018 года Армения не провела ни одного полноценного общевойскового учения, соответствующего современному конфликту. Это уже не ошибка, а стратегическая безответственность. Армия, которая не тренируется воевать, обречена на поражение в реальной войне.
Контраст с Азербайджаном показателен. Он регулярно проводит учения, в том числе в кооперации с Турцией, проверяя управление, взаимодействие и готовность к войне. Поэтому техника там остаётся инструментом силы, а не трофеем для чужих парадов.
Контраст с украинским кейсом подчёркивает тот же принцип с обратным знаком: при шоке первых недель далее шло жёсткое удержание линии обороны и имеющихся в наличии вооружений, их эвакуация в тыл и адаптация под реальное поле боя. Это стало возможным не из-за «лучшего оружия», а из-за наличия воли к сопротивлению, обученного личного состава, устойчивой системы управления и внешнего контура поддержки. Там оружие оказалось встроено в живую, в действующую структуру.
🤔 Главный урок здесь прост и одновременно самый трудный. Государство, которое не готово воевать, будет разоружено независимо от того, сколько денег оно заплатило за вооружение. Образованное общество, умеющее обращаться с оружием, армия, которая постоянно учится и тренируется, политическая воля к применению силы в критический момент — это не абстракции и не милитаризм. Это минимальный набор условий для существования.
Без этого любые закупки, любые союзы и любые политические речи властей превращаются в иллюзию безопасности, которая рушится в первый же день реального кризиса. А самые дорогие системы становятся декорацией, а иногда — активом для противника.
☝️Государство выживает за счёт готовности и умения властей и народа воевать.
#армия #оборона #оружие
Американское издание The National Interest напомнило, что Венесуэла многие годы закупала у России вооружения на десятки миллиардов долларов. Самолёты, вертолёты, многоуровневая система ПВО — всё то, что на бумаге выглядит как серьёзный оборонный потенциал. Однако в момент реального силового давления эти системы не были приведены в действие или оказались крайне неэффективными. Факт здесь не в том, кто и что продал, а в том, что дорогое и сравнительно современное оружие оказалось как с политической, так и с военной точек зрения ненужным. И именно в этом виде оружие становится не средством защиты, а иллюзией безопасности.
Здесь напрашивается параллель с Карабахом. В 2020 году довольно быстрый прорыв «глубоко эшелонированной» (как уверяли власти) обороны армянской армии, а затем демонстрация захваченной армянской техники в Баку стали итогом войны и наглядно показали, что наличие вооружений без единого контура управления, без политического решения на их применение превращает арсеналы в трофеи.
Для Армении это поражение должно было стать точкой жёсткого пересмотра всей оборонной модели. Однако события сентября 2023 года, когда в ходе однодневной операции в Карабахе армянская сторона вновь оставила технику и вооружение, стали прямым следствием неусвоенных уроков 2020-го.
Вместо системной реформы армии и работы с резервом власти Армении и аффилированные с ними «эксперты» до сих пор повторяют мантру о «миллиардах, потраченных на новое вооружение». Что именно закуплено, у кого, в каком объёме и как это встроено в единую систему обороны, обществу не показывают. Нет демонстраций, нет подтверждений боеготовности, нет доказательств, что это оружие вообще способно воевать. Даже если допустить, что закупки действительно идут, ключевая проблема остаётся неизменной. С 2018 года Армения не провела ни одного полноценного общевойскового учения, соответствующего современному конфликту. Это уже не ошибка, а стратегическая безответственность. Армия, которая не тренируется воевать, обречена на поражение в реальной войне.
Контраст с Азербайджаном показателен. Он регулярно проводит учения, в том числе в кооперации с Турцией, проверяя управление, взаимодействие и готовность к войне. Поэтому техника там остаётся инструментом силы, а не трофеем для чужих парадов.
Контраст с украинским кейсом подчёркивает тот же принцип с обратным знаком: при шоке первых недель далее шло жёсткое удержание линии обороны и имеющихся в наличии вооружений, их эвакуация в тыл и адаптация под реальное поле боя. Это стало возможным не из-за «лучшего оружия», а из-за наличия воли к сопротивлению, обученного личного состава, устойчивой системы управления и внешнего контура поддержки. Там оружие оказалось встроено в живую, в действующую структуру.
🤔 Главный урок здесь прост и одновременно самый трудный. Государство, которое не готово воевать, будет разоружено независимо от того, сколько денег оно заплатило за вооружение. Образованное общество, умеющее обращаться с оружием, армия, которая постоянно учится и тренируется, политическая воля к применению силы в критический момент — это не абстракции и не милитаризм. Это минимальный набор условий для существования.
Без этого любые закупки, любые союзы и любые политические речи властей превращаются в иллюзию безопасности, которая рушится в первый же день реального кризиса. А самые дорогие системы становятся декорацией, а иногда — активом для противника.
☝️Государство выживает за счёт готовности и умения властей и народа воевать.
#армия #оборона #оружие
🔥1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
🇺🇲 «Мы собираемся заставить наши крупнейшие нефтяные компании, самые крупные в мире, потратить миллиарды долларов на ремонт сильно повреждённой нефтяной инфраструктуры Венесуэлы и начать приносить прибыль США.
То, что произошло с Мадуро, может произойти с кем угодно...» — президент США Трамп.
P. S. У кого-то есть вопросы?
#США
То, что произошло с Мадуро, может произойти с кем угодно...» — президент США Трамп.
P. S. У кого-то есть вопросы?
#США
🇩🇪 Германия и украинская война: как добровольная «ответственность» превращается в системный риск для государственности
С 2022 года Германия шаг за шагом втянулась в украинскую войну не только как политический участник, но как экономический донор и структурный гарант последствий конфликта.
Формально речь шла о солидарности и поддержке. Фактически — о принятии на себя всё более широких обязательств, последствия которых уже вышли за рамки внешней политики и напрямую затронули устойчивость немецкой экономики.
К концу 2025 года совокупные прямые и косвенные издержки для Германии достигли порядка 300 млрд евро и более. Прямые государственные расходы — военная и гражданская помощь Украине по официальным оценкам составили около 110–120 млрд евро.
Но куда более разрушительным оказался блок косвенных потерь: энергетический шок после отказа от российских поставок, утрата рынков, банкротства малого и среднего бизнеса, рост логистических и авиационных издержек, падение туристических доходов. Эти потери носят структурный характер. Речь идёт не о циклическом спаде, а о долговременном ухудшении условий развития, при котором прежняя модель роста, основанная на дешёвой энергии и экспорте, не восстанавливается.
Особенно чувствительным оказался удар по промышленной и региональной базе. Закрытие тысяч предприятий и рост числа банкротств означают утрату производственных цепочек, кадров и налоговой базы. Это не компенсируется автоматически ни субсидиями, ни будущими инвестициями. Экономика входит в фазу накопленного ослабления, когда каждый следующий внешний шок усиливает предыдущие.
Именно на этом фоне заявления канцлера Фридриха Мерц а 6 янвяря о «готовности Германии взять на себя ответственность за безопасность Украины и всего континента в целом» заслуживают отдельного внимания. Данный подход принципиально меняет рамку происходящего. Речь идёт уже не о помощи и не о кризисных мерах, а о принятии долгосрочной ответственности без чётких ограничений. Не названы сроки, бюджеты, механизмы перераспределения нагрузки внутри ЕС или условия выхода.
Экономически это означает институционализацию уже понесённых потерь и открытие канала для новых, с неопределённым верхним пределом.
В такой конфигурации Германия де-факто закрепляет за собой роль плательщика последней инстанции в европейской архитектуре безопасности, не обладая при этом пропорциональным стратегическим контролем. Решения остаются коллективными, а издержки всё в большей степени — национальными. Для экономики с уже подорванной конкурентоспособностью это означает рост давления на бюджет, инвестиции и социальные системы. При сохранении траектории риск смещается от затяжного ухудшения к критической точке, за которой корректировка возможна лишь через деиндустриализацию, урезание социальных стандартов или резкое наращивание долга.
Отдельного внимания заслуживает фактор «BlackRock» и потенциального конфликта интересов. Компания уже позиционируется как ключевой участник послевоенного «восстановления» Украины, включая инвестиционные и инфраструктурные проекты. В публичном пространстве звучали заявления со стороны окружения Дональд Трамп о том, что украинцы, вернувшиеся после войны, смогут работать в проектах, связанных с BlackRock. Формируется прозрачная модель: государства берут на себя безопасность, риски и расходы, частный финансовый капитал — активы и будущие доходы. В этой логике война и ответственность превращаются в инвестиционный цикл с гарантированным публичным финансированием. С учётом прошлой роли Мерца в BlackRock Deutschland совпадение риторики и интересов выглядит не случайным, а системным.
В итоге Германия оказалась в ситуации, когда добровольное принятие внешней ответственности ускоряет внутреннюю эрозию. Экономика ослабляется, обязательства расширяются, а контроль над последствиями остаётся ограниченным.
Если траектория не будет пересмотрена, последствия выйдут за рамки экономического спада и затронут основы государственности, поскольку государство, взявшее на себя неограниченную внешнюю ответственность, рано или поздно утрачивает внутреннюю устойчивость.
#Германия
С 2022 года Германия шаг за шагом втянулась в украинскую войну не только как политический участник, но как экономический донор и структурный гарант последствий конфликта.
Формально речь шла о солидарности и поддержке. Фактически — о принятии на себя всё более широких обязательств, последствия которых уже вышли за рамки внешней политики и напрямую затронули устойчивость немецкой экономики.
К концу 2025 года совокупные прямые и косвенные издержки для Германии достигли порядка 300 млрд евро и более. Прямые государственные расходы — военная и гражданская помощь Украине по официальным оценкам составили около 110–120 млрд евро.
Но куда более разрушительным оказался блок косвенных потерь: энергетический шок после отказа от российских поставок, утрата рынков, банкротства малого и среднего бизнеса, рост логистических и авиационных издержек, падение туристических доходов. Эти потери носят структурный характер. Речь идёт не о циклическом спаде, а о долговременном ухудшении условий развития, при котором прежняя модель роста, основанная на дешёвой энергии и экспорте, не восстанавливается.
Особенно чувствительным оказался удар по промышленной и региональной базе. Закрытие тысяч предприятий и рост числа банкротств означают утрату производственных цепочек, кадров и налоговой базы. Это не компенсируется автоматически ни субсидиями, ни будущими инвестициями. Экономика входит в фазу накопленного ослабления, когда каждый следующий внешний шок усиливает предыдущие.
Именно на этом фоне заявления канцлера Фридриха Мерц а 6 янвяря о «готовности Германии взять на себя ответственность за безопасность Украины и всего континента в целом» заслуживают отдельного внимания. Данный подход принципиально меняет рамку происходящего. Речь идёт уже не о помощи и не о кризисных мерах, а о принятии долгосрочной ответственности без чётких ограничений. Не названы сроки, бюджеты, механизмы перераспределения нагрузки внутри ЕС или условия выхода.
Экономически это означает институционализацию уже понесённых потерь и открытие канала для новых, с неопределённым верхним пределом.
В такой конфигурации Германия де-факто закрепляет за собой роль плательщика последней инстанции в европейской архитектуре безопасности, не обладая при этом пропорциональным стратегическим контролем. Решения остаются коллективными, а издержки всё в большей степени — национальными. Для экономики с уже подорванной конкурентоспособностью это означает рост давления на бюджет, инвестиции и социальные системы. При сохранении траектории риск смещается от затяжного ухудшения к критической точке, за которой корректировка возможна лишь через деиндустриализацию, урезание социальных стандартов или резкое наращивание долга.
Отдельного внимания заслуживает фактор «BlackRock» и потенциального конфликта интересов. Компания уже позиционируется как ключевой участник послевоенного «восстановления» Украины, включая инвестиционные и инфраструктурные проекты. В публичном пространстве звучали заявления со стороны окружения Дональд Трамп о том, что украинцы, вернувшиеся после войны, смогут работать в проектах, связанных с BlackRock. Формируется прозрачная модель: государства берут на себя безопасность, риски и расходы, частный финансовый капитал — активы и будущие доходы. В этой логике война и ответственность превращаются в инвестиционный цикл с гарантированным публичным финансированием. С учётом прошлой роли Мерца в BlackRock Deutschland совпадение риторики и интересов выглядит не случайным, а системным.
В итоге Германия оказалась в ситуации, когда добровольное принятие внешней ответственности ускоряет внутреннюю эрозию. Экономика ослабляется, обязательства расширяются, а контроль над последствиями остаётся ограниченным.
Если траектория не будет пересмотрена, последствия выйдут за рамки экономического спада и затронут основы государственности, поскольку государство, взявшее на себя неограниченную внешнюю ответственность, рано или поздно утрачивает внутреннюю устойчивость.
#Германия
🔥1