🇩🇪 Новый закон О воинской службе «Wehrdienstgesetz 2025»
Анализ
Принятие Берлином на этой неделе нового закона о военной службе - стратегический поворот, который показывает, что Германия готовится к долгосрочным геополитическим изменениям и перестраивает свою оборонную систему под новую реальность.
Формально служба остаётся добровольной, но государство впервые после 2011 года (когда была отменена всеобщая воинская обязанность) получает инструменты для создания полноценной мобилизационной инфраструктуры.
Новый закон создаёт юридическую рамку для будущей мобилизационной системы. Закон вводит два ключевых элемента:
1) Обязательная регистрация всех мужчин 18 лет: каждый должен заполнить анкету. Это даёт государству первичную картину человеческих ресурсов и уровня мотивации.
2) Обязательное военно-медицинское освидетельствование: с июля 2027 года молодые мужчины обязаны проходить медицинскую и психологическую проверку пригодности, что позволит государству иметь полноценный цифровой реестр мобилизационного резерва, даже без возвращения призыва.
Германия идёт на этот этот шаг из-за кадрового кризиса а армии, которая не может набрать достаточное количество добровольцев для цели 2035 года. А это 260.000 активных военнослужащих и
200.000 резервистов.
Изменилась геополитическая реальность: Европа вернулась в стратегический режим неопределённости.
В этом контексте Германия больше не может позволить себе модель «минимальной армии».
Внутри страны растёт уровень неравномерной социальной мотивации. Сегодня добровольно служат прежде всего представители социально слабых групп, что делает систему нестабильной и зависимой от колебаний рынка труда.
Но на сегодня главная цель закона — собрать данные о собственном населении, где Берлин формирует новую оборонную модель:
служба добровольная,
но оценка пригодности обязательная,
государство имеет полный контроль над тем, кто реально попадает в войска. А призыв может быть введён при необходимости, потому что инфраструктура уже создана.
Кроме вышеперечисленного есть и демографический фактор, где государство уже обязано рассматривать население как стратегическую переменную.
Сегодняшняя Германия — это страна с высокой долей
граждан, имеющих миграционное происхождение из регионов, где культурные и религиозные нормы отличаются от европейских, где ценности, модели восприятие государства формируются в иных социальных контекстах.
Для государства значение имеют: устойчивость лояльности,
понимание европейской гражданской идентичности,
отношение к светским институтам,
готовность служить именно немецкому государству, а не своим общинным структурам или ещё хуже - интересам «исторической родины».
Когда говорят о «европейских ценностях», немец Матиас и немец Али часто понимают под этим разные системы координат — и государство обязано учитывать эту реальность. В этой плоскости аналитики учитывают наличие параллельных идентичностей,
влияние религиозных и культурных норм,
уровень интеграции конкретных социальных групп, риск импортированных конфликтов,
восприятие насилия и авторитета.
Поэтому Германия выбрала модель, где проверка обязательна и армия сама решает, кого она берёт.
🤔 А теперь попробуем понять стратегический сценарий на 10–20 лет
1) Армия становится элитарной структурой с жёстким отбором и высоким уровнем интеграции солдат.
2) Модель «ядра и периферии», где создаются
высококвалифицированные части с максимальными требованиями,
вспомогательные структуры, не связанные с вооружением.
3) Усиленная фильтрация. Весь процесс превращается в инструмент оценки не только физической, но и социальной совместимости человека с армией.
В итоге Германия не возвращает призыв — она возвращает логику обороны
Именно в этом и задача на сегодня: служба (пока ещё) остаётся добровольной, но государство создаёт полную мобилизационную матрицу населения. В будущем, в любой момент оно может активировать выборочный набор — имея всю необходимую информацию о каждом гражданине.
Германия пытается строить не армию прошлого, а систему длинной обороны, рассчитанную на десятилетия нестабильности.
#Германия
Анализ
Принятие Берлином на этой неделе нового закона о военной службе - стратегический поворот, который показывает, что Германия готовится к долгосрочным геополитическим изменениям и перестраивает свою оборонную систему под новую реальность.
Формально служба остаётся добровольной, но государство впервые после 2011 года (когда была отменена всеобщая воинская обязанность) получает инструменты для создания полноценной мобилизационной инфраструктуры.
Новый закон создаёт юридическую рамку для будущей мобилизационной системы. Закон вводит два ключевых элемента:
1) Обязательная регистрация всех мужчин 18 лет: каждый должен заполнить анкету. Это даёт государству первичную картину человеческих ресурсов и уровня мотивации.
2) Обязательное военно-медицинское освидетельствование: с июля 2027 года молодые мужчины обязаны проходить медицинскую и психологическую проверку пригодности, что позволит государству иметь полноценный цифровой реестр мобилизационного резерва, даже без возвращения призыва.
Германия идёт на этот этот шаг из-за кадрового кризиса а армии, которая не может набрать достаточное количество добровольцев для цели 2035 года. А это 260.000 активных военнослужащих и
200.000 резервистов.
Изменилась геополитическая реальность: Европа вернулась в стратегический режим неопределённости.
В этом контексте Германия больше не может позволить себе модель «минимальной армии».
Внутри страны растёт уровень неравномерной социальной мотивации. Сегодня добровольно служат прежде всего представители социально слабых групп, что делает систему нестабильной и зависимой от колебаний рынка труда.
Но на сегодня главная цель закона — собрать данные о собственном населении, где Берлин формирует новую оборонную модель:
служба добровольная,
но оценка пригодности обязательная,
государство имеет полный контроль над тем, кто реально попадает в войска. А призыв может быть введён при необходимости, потому что инфраструктура уже создана.
Кроме вышеперечисленного есть и демографический фактор, где государство уже обязано рассматривать население как стратегическую переменную.
Сегодняшняя Германия — это страна с высокой долей
граждан, имеющих миграционное происхождение из регионов, где культурные и религиозные нормы отличаются от европейских, где ценности, модели восприятие государства формируются в иных социальных контекстах.
Для государства значение имеют: устойчивость лояльности,
понимание европейской гражданской идентичности,
отношение к светским институтам,
готовность служить именно немецкому государству, а не своим общинным структурам или ещё хуже - интересам «исторической родины».
Когда говорят о «европейских ценностях», немец Матиас и немец Али часто понимают под этим разные системы координат — и государство обязано учитывать эту реальность. В этой плоскости аналитики учитывают наличие параллельных идентичностей,
влияние религиозных и культурных норм,
уровень интеграции конкретных социальных групп, риск импортированных конфликтов,
восприятие насилия и авторитета.
Поэтому Германия выбрала модель, где проверка обязательна и армия сама решает, кого она берёт.
🤔 А теперь попробуем понять стратегический сценарий на 10–20 лет
1) Армия становится элитарной структурой с жёстким отбором и высоким уровнем интеграции солдат.
2) Модель «ядра и периферии», где создаются
высококвалифицированные части с максимальными требованиями,
вспомогательные структуры, не связанные с вооружением.
3) Усиленная фильтрация. Весь процесс превращается в инструмент оценки не только физической, но и социальной совместимости человека с армией.
В итоге Германия не возвращает призыв — она возвращает логику обороны
Именно в этом и задача на сегодня: служба (пока ещё) остаётся добровольной, но государство создаёт полную мобилизационную матрицу населения. В будущем, в любой момент оно может активировать выборочный набор — имея всю необходимую информацию о каждом гражданине.
Германия пытается строить не армию прошлого, а систему длинной обороны, рассчитанную на десятилетия нестабильности.
#Германия
Лживость армянских властей и Лондон как главный бенефициар срыва проектов великих держав
История с так называемой «дорогой Трампа» стала показательным эпизодом, который наглядно вскрыл привычную для Еревана манеру подменять стратегические проекты декоративными жестами и выдавать информационные трюки за геополитические достижения. Когда партия пшеницы пошла по маршруту Казахстан — Азербайджан — Грузия — Армения, армянские власти поспешили заявить, что это «первые результаты договорённостей в Вашингтоне с Трампом» от 8 августа 2025 года. Но уже через несколько дней выяснилось, что груз вовсе не казахстанский, а российский. Получалось абсурдно: по логике тех, кто в Ереване занимался этим «пиаром», Трамп должен был собрать лидеров Армении и Азербайджана в Белом доме, чтобы обеспечить поставки российской пшеницы через Азербайджан — будто Москва и Баку не могли организовать это самостоятельно.
В действительности Вашингтон имел в виду совершенно другое: коридор через армянский Мегри, соединяющий Азербайджан с Турцией и открывающий путь грузам из Центральной Азии в НАТО-вскую Турцию, минуя Грузию. Этот маршрут давал США возможность контролировать не просто транзит, а саму конфигурацию экономического и политического движения в Евразии. Для Анкары это означало прямой выход к Каспию и тюркскому пространству; для Баку — усиление роли хаба; для Вашингтона — контроль за новым магистральным каналом. Армения в этой схеме должна была стать площадкой для размещения американской «частной» структуры, которая на деле представляла бы спецподразделение под управлением Пентагона.
Но вместо начала строительства магистрали через Мегри Ереван объявляет миру о «реализации договорённостей» через старый маршрут, который идёт через Грузию. Никаких американских структур, никакого коридора, никакой новой геополитики — просто привычная дорога, которая существовала десятилетиями. Это была не реализация соглашений, а попытка укрыться за удобной имитацией, скрыв фактический отказ от проекта, который Вашингтон считал стратегическим.
Чтобы понять, почему Ереван так поступает, нужно вернуться к 9 ноября 2020 года — к соглашению о прекращении огня после карабахской войны. Тогда Армения обязалась обеспечить дорогу через Сюник, соединяющую Азербайджан и Нахичевань. Это был пункт 9 документа, и его выполнение должно было происходить под контролем российских миротворцев. Москва получала устойчивое логистическое плечо, Азербайджан — связь с анклавом, Армения — гарантии безопасности в рамках новой региональной конфигурации.
Но едва высохли подписи, как Ереван начал привычный манёвр: сначала — игра словами о «коридоре», потом — громкие заявления о нарушении суверенитета, затем — полный отказ фактически выполнять обязательства. По сути, Ереван кинул Москву сразу после подписания документа. Это был не эмоциональный жест и не сиюминутная тактика — это была стратегия: не допустить устойчивого иностранного контроля над частью своей территории, даже если он прописан в международном соглашении.
Точно та же логика воспроизводится в 2025 году. Коридор под управлением американской структуры — угроза. Коридор под российскими миротворцами — тоже угроза. Ереван избегает любой внешней силы, которая способна стать реальным хозяином на армянской земле. Поэтому обязательства подписываются, а затем тихо и методично саботируются, пока обязательства не превращаются в пустой звук.
Действительно ли в Ереване думают о суверенитете страны или это продукт геополитики другого центра силы?
И вот здесь видны "контуры" другого игрока: в игру давно вступил Лондон — тихий, но куда более заинтересованный игрок, чем кажется на первый взгляд. Британия не стремится к открытой конфронтации с Вашингтоном или Москвой, но действует по своей традиционной постимперской логике: не допустить появления в Евразии магистральных коридоров, которые США смогут контролировать напрямую, минуя британскую сеть влияния.
История с так называемой «дорогой Трампа» стала показательным эпизодом, который наглядно вскрыл привычную для Еревана манеру подменять стратегические проекты декоративными жестами и выдавать информационные трюки за геополитические достижения. Когда партия пшеницы пошла по маршруту Казахстан — Азербайджан — Грузия — Армения, армянские власти поспешили заявить, что это «первые результаты договорённостей в Вашингтоне с Трампом» от 8 августа 2025 года. Но уже через несколько дней выяснилось, что груз вовсе не казахстанский, а российский. Получалось абсурдно: по логике тех, кто в Ереване занимался этим «пиаром», Трамп должен был собрать лидеров Армении и Азербайджана в Белом доме, чтобы обеспечить поставки российской пшеницы через Азербайджан — будто Москва и Баку не могли организовать это самостоятельно.
В действительности Вашингтон имел в виду совершенно другое: коридор через армянский Мегри, соединяющий Азербайджан с Турцией и открывающий путь грузам из Центральной Азии в НАТО-вскую Турцию, минуя Грузию. Этот маршрут давал США возможность контролировать не просто транзит, а саму конфигурацию экономического и политического движения в Евразии. Для Анкары это означало прямой выход к Каспию и тюркскому пространству; для Баку — усиление роли хаба; для Вашингтона — контроль за новым магистральным каналом. Армения в этой схеме должна была стать площадкой для размещения американской «частной» структуры, которая на деле представляла бы спецподразделение под управлением Пентагона.
Но вместо начала строительства магистрали через Мегри Ереван объявляет миру о «реализации договорённостей» через старый маршрут, который идёт через Грузию. Никаких американских структур, никакого коридора, никакой новой геополитики — просто привычная дорога, которая существовала десятилетиями. Это была не реализация соглашений, а попытка укрыться за удобной имитацией, скрыв фактический отказ от проекта, который Вашингтон считал стратегическим.
Чтобы понять, почему Ереван так поступает, нужно вернуться к 9 ноября 2020 года — к соглашению о прекращении огня после карабахской войны. Тогда Армения обязалась обеспечить дорогу через Сюник, соединяющую Азербайджан и Нахичевань. Это был пункт 9 документа, и его выполнение должно было происходить под контролем российских миротворцев. Москва получала устойчивое логистическое плечо, Азербайджан — связь с анклавом, Армения — гарантии безопасности в рамках новой региональной конфигурации.
Но едва высохли подписи, как Ереван начал привычный манёвр: сначала — игра словами о «коридоре», потом — громкие заявления о нарушении суверенитета, затем — полный отказ фактически выполнять обязательства. По сути, Ереван кинул Москву сразу после подписания документа. Это был не эмоциональный жест и не сиюминутная тактика — это была стратегия: не допустить устойчивого иностранного контроля над частью своей территории, даже если он прописан в международном соглашении.
Точно та же логика воспроизводится в 2025 году. Коридор под управлением американской структуры — угроза. Коридор под российскими миротворцами — тоже угроза. Ереван избегает любой внешней силы, которая способна стать реальным хозяином на армянской земле. Поэтому обязательства подписываются, а затем тихо и методично саботируются, пока обязательства не превращаются в пустой звук.
Действительно ли в Ереване думают о суверенитете страны или это продукт геополитики другого центра силы?
И вот здесь видны "контуры" другого игрока: в игру давно вступил Лондон — тихий, но куда более заинтересованный игрок, чем кажется на первый взгляд. Британия не стремится к открытой конфронтации с Вашингтоном или Москвой, но действует по своей традиционной постимперской логике: не допустить появления в Евразии магистральных коридоров, которые США смогут контролировать напрямую, минуя британскую сеть влияния.
Коридор через армянский город Мегри, будучи американским проектом, создавал опасную для Лондона линию: США получали бы плацдарм рядом с Турцией и доступ к логистике, которую Британия десятилетиями удерживала через Азербайджан, Турцию, энергетику и разведывательные каналы.
В Центральной Азии Британия не способна перекрыть американскую активность; в Турции и Азербайджане — тоже не может прямо запретить Вашингтону вмешиваться, но именно там местные элиты не готовы отдавать Вашингтону ключевой транзит. А вот Армения — единственное звено, которое можно подтолкнуть к отказу. Лондон умеет действовать тихо: через консультантов, через аналитические центры, через элитные каналы и персональные влияния. Еревану достаточно было внушить мысль, что проект можно «формально реализовать» через старый маршрут, а настоящую дорогу — отложить. И в итоге всё сложилось идеально для Британии: американский план (пока что на бумаге), коридор не создан, Трамп остаётся без инструмента контроля, а региональная логистика остаётся в орбите Баку и Анкары — то есть в зоне британского влияния.
Таким образом, мы видим устойчивую стратегическую линию. В 2020 году Ереван сорвал проект Москвы. В 2025 году — подрывает проект Вашингтона. В обоих случаях это продиктовано не антироссийскими и не антиамериканскими эмоциями, а чётко выработанной стратегией из Острова. А власти Армении предпочитают управлять хаосом, а не коридорами, потому что хаос оставляет пространство для манёвра. Стабильная инфраструктура — нет.
И именно эту слабость армянской политической системы блестяще используют внешние игроки. Лондон получает возможность вытеснить Россию из Армении и блокировать американские проекты, оставаясь в тени. Турция и Азербайджан сохраняют контроль над логистикой. Россия не получает коридор, но и США его не получают — сценарий, который Москву по крайней мере в краткосрочной преспективе вполне устраивает. А Армения остаётся с пустой риторикой вместо геополитического веса, повторяя одни и те же ошибки, которые уже дважды изменили баланс сил в регионе и ведут к краху государственности.
#Армения
В Центральной Азии Британия не способна перекрыть американскую активность; в Турции и Азербайджане — тоже не может прямо запретить Вашингтону вмешиваться, но именно там местные элиты не готовы отдавать Вашингтону ключевой транзит. А вот Армения — единственное звено, которое можно подтолкнуть к отказу. Лондон умеет действовать тихо: через консультантов, через аналитические центры, через элитные каналы и персональные влияния. Еревану достаточно было внушить мысль, что проект можно «формально реализовать» через старый маршрут, а настоящую дорогу — отложить. И в итоге всё сложилось идеально для Британии: американский план (пока что на бумаге), коридор не создан, Трамп остаётся без инструмента контроля, а региональная логистика остаётся в орбите Баку и Анкары — то есть в зоне британского влияния.
Таким образом, мы видим устойчивую стратегическую линию. В 2020 году Ереван сорвал проект Москвы. В 2025 году — подрывает проект Вашингтона. В обоих случаях это продиктовано не антироссийскими и не антиамериканскими эмоциями, а чётко выработанной стратегией из Острова. А власти Армении предпочитают управлять хаосом, а не коридорами, потому что хаос оставляет пространство для манёвра. Стабильная инфраструктура — нет.
И именно эту слабость армянской политической системы блестяще используют внешние игроки. Лондон получает возможность вытеснить Россию из Армении и блокировать американские проекты, оставаясь в тени. Турция и Азербайджан сохраняют контроль над логистикой. Россия не получает коридор, но и США его не получают — сценарий, который Москву по крайней мере в краткосрочной преспективе вполне устраивает. А Армения остаётся с пустой риторикой вместо геополитического веса, повторяя одни и те же ошибки, которые уже дважды изменили баланс сил в регионе и ведут к краху государственности.
#Армения
Лживость армянских властей и Лондон как главный бенефициар срыва проектов великих держав
История с «дорогой Трампа» показала привычную схему Еревана: выдавать информационные трюки за геополитику. Армянские власти объявили, что поставка пшеницы Казахстан - Азербайджан - Грузия - Армения — результат договорённостей с Трампом. Но быстро выяснилось: груз был российским. По их логике, Трамп будто бы собирал лидеров Баку и Еревана, чтобы обеспечить транзит российской пшеницы через Азербайджан.
На самом деле Вашингтон имел в виду коридор через Мегри — прямую дорогу из Азербайджана в Турцию с выходом на Центральную Азию. Это давало США контроль над ключевой евразийской логистикой. Ереван должен был принять американскую «частную» структуру, фактически спецподразделение под Пентагоном. Но вместо этого власти объявили «успех» через старый маршрут via Грузия — никакого коридора, никакого американского присутствия, просто имитация.
Поведение Еревана повторяет логику 9 ноября 2020 года. Тогда Армения обязалась открыть дорогу через Сюник под контролем российских миротворцев. Но после подписания начался саботаж: от споров о терминах до полного отказа выполнять пункт 9. Власти просто кинули Москву, потому что боялись появления внешнего игрока, который получит реальную власть на армянской земле.
Теперь то же самое происходит с США. Коридор под управлением американской структуры — угроза. Под российской — тоже угроза. Ереван избегает любых обязательств, которые ограничивают внутренний политический манёвр. Подписывает — потом тихо разрушает.
Но возникает вопрос: почему эта схема работает идеально именно сейчас?
Здесь появляется Лондон. Британия действует тихо, но последовательно: ей нельзя допустить появления в Евразии коридора, который контролируют США напрямую. Мегрийский маршрут создавал бы для Вашингтона опасный плацдарм рядом с Турцией и доступ к тюркскому пространству — зоне, где Британия десятилетиями удерживает позиции через Баку, Анкару и энергетику.
В Центральной Азии Британия не может перекрыть США. В Турции и Азербайджане — тоже. А вот Армения — единственная слабая точка. Достаточно внушить Еревану, что проект можно «реализовать» через старую грузинскую дорогу — и американский план рассыпается. В итоге Трамп остаётся без инструмента контроля, коридора нет, логистика возвращается в орбиту Баку и Анкары, то есть в британскую сферу влияния.
Так формируется устойчивая линия: в 2020 году Ереван сорвал российский проект, в 2025 году — срывает американский. Но оба раза корень — не антироссийские и не антиамериканские эмоции, а влияние Лондона, использующего слабость и хаотичность армянской власти.
В результате Британия вытесняет Россию, блокирует США и остаётся в тени.
Азербайджан и Турция удерживают контроль над логистикой.
Москва не получает коридор, но и Вашингтон его не получает — временно её это устраивает.
А Армения снова остаётся с пустыми заявлениями вместо реальной позиции, повторяя ошибки, которые уже дважды изменили баланс сил на Южном Кавказе и ведут страну к дальнейшей утрате государственности.
👉 Статью полностью можно прочесть на платформе Telegraph
#Армения
История с «дорогой Трампа» показала привычную схему Еревана: выдавать информационные трюки за геополитику. Армянские власти объявили, что поставка пшеницы Казахстан - Азербайджан - Грузия - Армения — результат договорённостей с Трампом. Но быстро выяснилось: груз был российским. По их логике, Трамп будто бы собирал лидеров Баку и Еревана, чтобы обеспечить транзит российской пшеницы через Азербайджан.
На самом деле Вашингтон имел в виду коридор через Мегри — прямую дорогу из Азербайджана в Турцию с выходом на Центральную Азию. Это давало США контроль над ключевой евразийской логистикой. Ереван должен был принять американскую «частную» структуру, фактически спецподразделение под Пентагоном. Но вместо этого власти объявили «успех» через старый маршрут via Грузия — никакого коридора, никакого американского присутствия, просто имитация.
Поведение Еревана повторяет логику 9 ноября 2020 года. Тогда Армения обязалась открыть дорогу через Сюник под контролем российских миротворцев. Но после подписания начался саботаж: от споров о терминах до полного отказа выполнять пункт 9. Власти просто кинули Москву, потому что боялись появления внешнего игрока, который получит реальную власть на армянской земле.
Теперь то же самое происходит с США. Коридор под управлением американской структуры — угроза. Под российской — тоже угроза. Ереван избегает любых обязательств, которые ограничивают внутренний политический манёвр. Подписывает — потом тихо разрушает.
Но возникает вопрос: почему эта схема работает идеально именно сейчас?
Здесь появляется Лондон. Британия действует тихо, но последовательно: ей нельзя допустить появления в Евразии коридора, который контролируют США напрямую. Мегрийский маршрут создавал бы для Вашингтона опасный плацдарм рядом с Турцией и доступ к тюркскому пространству — зоне, где Британия десятилетиями удерживает позиции через Баку, Анкару и энергетику.
В Центральной Азии Британия не может перекрыть США. В Турции и Азербайджане — тоже. А вот Армения — единственная слабая точка. Достаточно внушить Еревану, что проект можно «реализовать» через старую грузинскую дорогу — и американский план рассыпается. В итоге Трамп остаётся без инструмента контроля, коридора нет, логистика возвращается в орбиту Баку и Анкары, то есть в британскую сферу влияния.
Так формируется устойчивая линия: в 2020 году Ереван сорвал российский проект, в 2025 году — срывает американский. Но оба раза корень — не антироссийские и не антиамериканские эмоции, а влияние Лондона, использующего слабость и хаотичность армянской власти.
В результате Британия вытесняет Россию, блокирует США и остаётся в тени.
Азербайджан и Турция удерживают контроль над логистикой.
Москва не получает коридор, но и Вашингтон его не получает — временно её это устраивает.
А Армения снова остаётся с пустыми заявлениями вместо реальной позиции, повторяя ошибки, которые уже дважды изменили баланс сил на Южном Кавказе и ведут страну к дальнейшей утрате государственности.
👉 Статью полностью можно прочесть на платформе Telegraph
#Армения
🇩🇪 Куда и как «растворяются» деньги Германии и к чему всё это приведёт
Короткий анализ на примере бывшего аэропорта «Тегель»
Центр размещения беженцев на территории бывшего аэропорта Тегель в 2025 году остаётся крупнейшим объектом миграционной инфраструктуры в Берлине. Его вместимость была поэтапно расширена и достигла до 8.000 человек.
Ежедневные эксплуатационные расходы составляют около 1,2 млн евро, что в годовом выражении превышает 400 млн евро. Отдельной статьёй идут расходы на безопасность: в 2025 году контракты на охрану оцениваются примерно в 100 млн евро. В совокупности Берлин тратит на размещение мигрантов порядка одного миллиарда евро в год.
Финансовая модель Тегеля показывает не коррупцию в классическом смысле, а системное издевательство над налогоплательщиком, оформленное как управляемый кризис.
Во-первых, ключевым элементом является режим постоянной «временности», что позволяет годами работать по правилам чрезвычайной ситуации: ускоренные закупки, отсутствие долгосрочного планирования, завышенные тарифы, временные конструкции по цене капитальных объектов. Деньги тратятся не на создание устойчивой инфраструктуры, а на бесконечное продление временных решений.
Во-вторых, безопасность превращена в «туманную» статью расходов, где контракты с частными охранными структурами огромны, плохо сопоставимы по эффективности, а критерий успеха не результат, а факт наличия «охраны».
В-третьих, система построена на распылении ответственности через подрядчиков. Питание, уборка, медицина, логистика — всё вынесено на аутсорсинг. Каждый уровень добавляет свою маржу. В итоге деньги не исчезают одномоментно, а растворяются в тысячах формально корректных платежей, которые невозможно собрать в одну картину.
В-четвёртых, возникает институциональный интерес к сохранению проблемы. Закрытие Тегеля означало бы обнуление сотен контрактов и приостановки «легального» хищения сотен миллионов евро. Поэтому система объективно заинтересована не в завершении кризиса, а в его администрировании. Кризис становится стабильным источником бюджетного потребления и растворения "космических" сумм.
И, наконец, самое важное: ответственность нигде не персонализирована. Федерация финансирует, земля управляет, город исполняет. Нет точки, где можно задать простой вопрос:
какой измеримый результат получен? А если и задаются вопросы, то сразу включаются «заглушки» - пропаганда СМИ и популизм либеральной коррумпированной власти.
Это не просто коррупция, это издевательство над народом. Деньги налогоплательщиков не украдены, они переведены в топливо для системы, которая не решает проблему, а кормится ею.
Тегель давно превратился в концентрированную модель общеевропейского управления, где Брюссель формирует нормативные рамки, а национальные государства, прежде всего Германия, выступают операторами этой системы, принимая на себя все социальные, бюджетные и политические издержки.
Финансовая архитектура ЕС устроена так, что ответственность за последствия размыта. Наднациональный уровень требует функционирующих центров, отчётности и стабильности, но не несёт прямой ответственности за итог.
А Германия, как крупнейший донор и политический якорь союза, вынуждена демонстрировать управляемость любой ценой. При этом система не производит долгосрочных активов и не предлагает выхода. Для Германии это означает постепенную фискальную и политическую эрозию. Берлин всё меньше выглядит суверенным центром принятия решений и всё больше — исполнителем общеевропейского менеджмента. Разрыв между управленческой элитой и обществом расширяется, а центробежные тенденции усиливаются, доверие к институтам снижается. Если эта логика сохранится, то ЕС будет существовать формально, но распадаться содержательно: через разные скорости, негласные исключения и фактический возврат национального контроля.
#Германия
Короткий анализ на примере бывшего аэропорта «Тегель»
Центр размещения беженцев на территории бывшего аэропорта Тегель в 2025 году остаётся крупнейшим объектом миграционной инфраструктуры в Берлине. Его вместимость была поэтапно расширена и достигла до 8.000 человек.
Ежедневные эксплуатационные расходы составляют около 1,2 млн евро, что в годовом выражении превышает 400 млн евро. Отдельной статьёй идут расходы на безопасность: в 2025 году контракты на охрану оцениваются примерно в 100 млн евро. В совокупности Берлин тратит на размещение мигрантов порядка одного миллиарда евро в год.
Финансовая модель Тегеля показывает не коррупцию в классическом смысле, а системное издевательство над налогоплательщиком, оформленное как управляемый кризис.
Во-первых, ключевым элементом является режим постоянной «временности», что позволяет годами работать по правилам чрезвычайной ситуации: ускоренные закупки, отсутствие долгосрочного планирования, завышенные тарифы, временные конструкции по цене капитальных объектов. Деньги тратятся не на создание устойчивой инфраструктуры, а на бесконечное продление временных решений.
Во-вторых, безопасность превращена в «туманную» статью расходов, где контракты с частными охранными структурами огромны, плохо сопоставимы по эффективности, а критерий успеха не результат, а факт наличия «охраны».
В-третьих, система построена на распылении ответственности через подрядчиков. Питание, уборка, медицина, логистика — всё вынесено на аутсорсинг. Каждый уровень добавляет свою маржу. В итоге деньги не исчезают одномоментно, а растворяются в тысячах формально корректных платежей, которые невозможно собрать в одну картину.
В-четвёртых, возникает институциональный интерес к сохранению проблемы. Закрытие Тегеля означало бы обнуление сотен контрактов и приостановки «легального» хищения сотен миллионов евро. Поэтому система объективно заинтересована не в завершении кризиса, а в его администрировании. Кризис становится стабильным источником бюджетного потребления и растворения "космических" сумм.
И, наконец, самое важное: ответственность нигде не персонализирована. Федерация финансирует, земля управляет, город исполняет. Нет точки, где можно задать простой вопрос:
какой измеримый результат получен? А если и задаются вопросы, то сразу включаются «заглушки» - пропаганда СМИ и популизм либеральной коррумпированной власти.
Это не просто коррупция, это издевательство над народом. Деньги налогоплательщиков не украдены, они переведены в топливо для системы, которая не решает проблему, а кормится ею.
Тегель давно превратился в концентрированную модель общеевропейского управления, где Брюссель формирует нормативные рамки, а национальные государства, прежде всего Германия, выступают операторами этой системы, принимая на себя все социальные, бюджетные и политические издержки.
Финансовая архитектура ЕС устроена так, что ответственность за последствия размыта. Наднациональный уровень требует функционирующих центров, отчётности и стабильности, но не несёт прямой ответственности за итог.
А Германия, как крупнейший донор и политический якорь союза, вынуждена демонстрировать управляемость любой ценой. При этом система не производит долгосрочных активов и не предлагает выхода. Для Германии это означает постепенную фискальную и политическую эрозию. Берлин всё меньше выглядит суверенным центром принятия решений и всё больше — исполнителем общеевропейского менеджмента. Разрыв между управленческой элитой и обществом расширяется, а центробежные тенденции усиливаются, доверие к институтам снижается. Если эта логика сохранится, то ЕС будет существовать формально, но распадаться содержательно: через разные скорости, негласные исключения и фактический возврат национального контроля.
#Германия
DIE WELT
Flüchtlingsunterkunft: 100 Millionen Euro nur für Sicherheitsdienst – Messe Berlin zieht Konsequenzen aus Tegel-Skandal - WELT
Die Rechnungen für den Sicherheitsdienst in Deutschlands größter Flüchtlingsunterkunft sollen nicht ausreichend geprüft worden sein. Im Zentrum der Kritik: die Messe Berlin, ein landeseigenes Unternehmen. Jetzt zieht es Konsequenzen.
🇷🇺 От слома правил к логике Хартлэнда
Ключевые тезисы выступления президента России на расширенном заседании коллегии Минобороны от 17 декабря 2025 складываются в единую, внутренне непротиворечивую картину: это не набор разрозненных заявлений и не реакция на текущие события, а описание длинного процесса.
Отправной точкой в этой логике является демонтаж универсальных правил и стратегические задачи развития и одновременно выживания России.
Международный порядок не «дал трещину» — он был демонтирован сознательно. Югославия стала прецедентом: если право мешает — его обходят, если ООН не даёт санкции — действуют силой. С этого момента правила перестали быть универсальными, обещания утратили цену, договорённости стали тактическим инструментом, дипломатия — ширмой.
Дальше - хуже: некоторые, например Минские соглашения, использовались не для мира, а для подготовки войны. Причём это было зафиксировано уже публично самими западными лидерами.
Попытка России встроиться в «западную цивилизацию» после распада СССР исходила из ожидания равноправия. А оказалось, что вместо «цивилизации деградация», а равноправия не было и не планировалось. Вместо партнёрства — иерархия, вместо диалога — давление. Европа эволюционировала от Восточной политики (Ostpolitik) к Восточному рубежу (Ostflanke), от политики — к линии фронта.
Отсюда и разведение адресатов. Вашингтон остаётся для Кремля субъектом, способным к прагматичному диалогу при изменении расчёта. Европа — пространство, временно утратившее субъектность, управляемое элитами конфронтации. Диалог с ней — вопрос времени и смены элит.
Цели СВО объявлены неизменными. Переговоры возможны, но не как торг, а как способ устранения первопричин.
Произнесённый президентом России термин «исторические земли» — не карта, а категория легитимности в логике Хартлэнда, где безопасность измеряется глубиной и контролем пространства. Буферная зона — следствие этой логики.
Итог прост: мир с Россией возможен только через признание реальности и интересов России. В мире, где право заменили целесообразностью, безопасность снова обеспечивается не декларациями, а балансом, временем и контролем. Это не эмоция и не ультиматум — это стратегическая констатация.
☝️Продолжение анализа некоторых деталей выступления Президента России от продолжится в четырёх частях.
👉 Часть 1
👉 Часть 2
👉 Часть 3
👉 Часть 4 (обобщение)
🗞️ В этом контексте полезна в том числе и статья «Киев - мать городов русских» и идея «мирного саммита в Будапеште».
Очень важно понимать, что в так называемой «Украинской папке» история не повторяется, она здесь продолжается!
==========
#Россия #Кремль #Хардлэнд
Ключевые тезисы выступления президента России на расширенном заседании коллегии Минобороны от 17 декабря 2025 складываются в единую, внутренне непротиворечивую картину: это не набор разрозненных заявлений и не реакция на текущие события, а описание длинного процесса.
Отправной точкой в этой логике является демонтаж универсальных правил и стратегические задачи развития и одновременно выживания России.
Международный порядок не «дал трещину» — он был демонтирован сознательно. Югославия стала прецедентом: если право мешает — его обходят, если ООН не даёт санкции — действуют силой. С этого момента правила перестали быть универсальными, обещания утратили цену, договорённости стали тактическим инструментом, дипломатия — ширмой.
Дальше - хуже: некоторые, например Минские соглашения, использовались не для мира, а для подготовки войны. Причём это было зафиксировано уже публично самими западными лидерами.
Попытка России встроиться в «западную цивилизацию» после распада СССР исходила из ожидания равноправия. А оказалось, что вместо «цивилизации деградация», а равноправия не было и не планировалось. Вместо партнёрства — иерархия, вместо диалога — давление. Европа эволюционировала от Восточной политики (Ostpolitik) к Восточному рубежу (Ostflanke), от политики — к линии фронта.
Отсюда и разведение адресатов. Вашингтон остаётся для Кремля субъектом, способным к прагматичному диалогу при изменении расчёта. Европа — пространство, временно утратившее субъектность, управляемое элитами конфронтации. Диалог с ней — вопрос времени и смены элит.
Цели СВО объявлены неизменными. Переговоры возможны, но не как торг, а как способ устранения первопричин.
Произнесённый президентом России термин «исторические земли» — не карта, а категория легитимности в логике Хартлэнда, где безопасность измеряется глубиной и контролем пространства. Буферная зона — следствие этой логики.
Итог прост: мир с Россией возможен только через признание реальности и интересов России. В мире, где право заменили целесообразностью, безопасность снова обеспечивается не декларациями, а балансом, временем и контролем. Это не эмоция и не ультиматум — это стратегическая констатация.
☝️Продолжение анализа некоторых деталей выступления Президента России от продолжится в четырёх частях.
👉 Часть 1
👉 Часть 2
👉 Часть 3
👉 Часть 4 (обобщение)
🗞️ В этом контексте полезна в том числе и статья «Киев - мать городов русских» и идея «мирного саммита в Будапеште».
Очень важно понимать, что в так называемой «Украинской папке» история не повторяется, она здесь продолжается!
==========
#Россия #Кремль #Хардлэнд
Ложные посылы из Запада: перемирие вместо МИРА
🔹 Информационный фон
Последние пару месяцев западные СМИ интенсивно сообщают о якобы завершающейся подготовке Великобритании и вообще «коалиции желающих» к переброске военного контингента на Украину — после прекращения огня, «когда придёт мир», в рамках неких стабилизационных или миротворческих сценариев. Эти публикации подаются как почти решённый вопрос, формируя ощущение близкого внешнего вмешательства и перелома ситуации.
🔹 Подмена понятий
Ключевая проблема этих публикаций — сознательное смешение понятий.
Прекращение огня и мирное соглашение — это принципиально разные состояния. Прекращение огня означает паузу в войне, а не её завершение. Мирное соглашение — это юридическое закрытие конфликта с фиксацией итогов.
Ввод иностранных войск без мирного договора, — это не миротворчество, а фактическое участие третьей стороны в незавершённой войне.
🔹 Российское понимание мира
В российской логике мирное соглашение — это не заморозка и не управление конфликтом, а окончательное завершение войны. Оно невозможно без:
- юридический фиксации территориальных реалий,
- нейтрального статуса Украины,
- отсутствия иностранных войск на территории нейтральной страны,
- гарантий прав населения, включая русский язык и религиозную свободу.
Без этих пунктов любой «мир» воспринимается как временная передышка для перегруппировки и продолжения войны против России.
🔹 Функция и цели западных публикаций
На этом фоне подобные статьи выглядят как информационно-психологические посылы. Их задача — не решение конфликта, а управление ожиданиями в украинском обществе:
«держитесь ещё немного, почти всё готово, мы уже едем». Это снижает внутреннее давление, отодвигает момент признания реальности и фактически стимулирует продолжение войны ценой новых потерь для украинского народа.
Такие сигналы опасны именно тем, что:
- не содержат сроков,
- не содержат юридических обязательств,
- исключают обсуждение реальных компромиссов.
Они удерживают общество в состоянии ожидания внешнего спасения, которого в заявленном виде не существует.
Данные посылы адресованы также русскому обществу. Они нагнетание там обстановку: «планы вашего руководства не будут выполнены в полном объёме, несмотря на потери и продолжающемуся годами войне.»
🔹 Почему этим занимается именно Великобритания
Не случайно главным источником подобных формул становится Лондон.
Великобритания идеально подходит для роли риторического авангарда: можно говорить жёстко, можно обещать, можно «планировать» — не неся ответственности за последствия и так далее.
Это страна сигналов, намёков и формулировок, а не финальных решений.
В англосаксонской связке роли распределены чётко:
🇬🇧 Лондон — управляет ожиданиями и иллюзиями,
🇺🇲 Вашингтон — управляет реальностью и рисками.
Именно поэтому самые опасные и размытые формулы почти всегда сначала звучат из Великобритании, тогда как США предпочитают молчание или предельно осторожную лексику.
В итоге публикации о «скором приходе» западных войск —
это не шаг к миру, а инструмент удержания конфликта в активной фазе. Они не приближают урегулирование, но эффективно поддерживают состояние ожидания и отсрочки решений.
Роль провокатора в области «миротворческой операции» пару лет назад играл Париж, который тоже готовился к высадке в Одессу.
#Россия #США #Британия #Европа
🔹 Информационный фон
Последние пару месяцев западные СМИ интенсивно сообщают о якобы завершающейся подготовке Великобритании и вообще «коалиции желающих» к переброске военного контингента на Украину — после прекращения огня, «когда придёт мир», в рамках неких стабилизационных или миротворческих сценариев. Эти публикации подаются как почти решённый вопрос, формируя ощущение близкого внешнего вмешательства и перелома ситуации.
🔹 Подмена понятий
Ключевая проблема этих публикаций — сознательное смешение понятий.
Прекращение огня и мирное соглашение — это принципиально разные состояния. Прекращение огня означает паузу в войне, а не её завершение. Мирное соглашение — это юридическое закрытие конфликта с фиксацией итогов.
Ввод иностранных войск без мирного договора, — это не миротворчество, а фактическое участие третьей стороны в незавершённой войне.
🔹 Российское понимание мира
В российской логике мирное соглашение — это не заморозка и не управление конфликтом, а окончательное завершение войны. Оно невозможно без:
- юридический фиксации территориальных реалий,
- нейтрального статуса Украины,
- отсутствия иностранных войск на территории нейтральной страны,
- гарантий прав населения, включая русский язык и религиозную свободу.
Без этих пунктов любой «мир» воспринимается как временная передышка для перегруппировки и продолжения войны против России.
🔹 Функция и цели западных публикаций
На этом фоне подобные статьи выглядят как информационно-психологические посылы. Их задача — не решение конфликта, а управление ожиданиями в украинском обществе:
«держитесь ещё немного, почти всё готово, мы уже едем». Это снижает внутреннее давление, отодвигает момент признания реальности и фактически стимулирует продолжение войны ценой новых потерь для украинского народа.
Такие сигналы опасны именно тем, что:
- не содержат сроков,
- не содержат юридических обязательств,
- исключают обсуждение реальных компромиссов.
Они удерживают общество в состоянии ожидания внешнего спасения, которого в заявленном виде не существует.
Данные посылы адресованы также русскому обществу. Они нагнетание там обстановку: «планы вашего руководства не будут выполнены в полном объёме, несмотря на потери и продолжающемуся годами войне.»
🔹 Почему этим занимается именно Великобритания
Не случайно главным источником подобных формул становится Лондон.
Великобритания идеально подходит для роли риторического авангарда: можно говорить жёстко, можно обещать, можно «планировать» — не неся ответственности за последствия и так далее.
Это страна сигналов, намёков и формулировок, а не финальных решений.
В англосаксонской связке роли распределены чётко:
🇬🇧 Лондон — управляет ожиданиями и иллюзиями,
🇺🇲 Вашингтон — управляет реальностью и рисками.
Именно поэтому самые опасные и размытые формулы почти всегда сначала звучат из Великобритании, тогда как США предпочитают молчание или предельно осторожную лексику.
В итоге публикации о «скором приходе» западных войск —
это не шаг к миру, а инструмент удержания конфликта в активной фазе. Они не приближают урегулирование, но эффективно поддерживают состояние ожидания и отсрочки решений.
Роль провокатора в области «миротворческой операции» пару лет назад играл Париж, который тоже готовился к высадке в Одессу.
#Россия #США #Британия #Европа
От заявления британского генерала — к логике западных элит
Поводом для обсуждения стала статья в немецкой прессе о заявлении из Лондона готовиться к возможности войны и что в случае крупного конфликта ответственность ляжет не только на армию, но и на общество в целом.
Формально это звучит даже как проявление стратегической честности. Однако при внимательном рассмотрении подобные заявления почти ничего не говорят о реальных военных планах — зато много говорят о внутреннем состоянии западных элит и их отношении к собственным обществам.
Ключевая ошибка буквального прочтения таких слов — воспринимать их как сигнал к неизбежной войне с Россия. На самом деле речь идёт о другом: о переходе Европы и Британии в режим долгосрочной управляемой нестабильности, где война используется прежде всего как язык внутреннего управления.
Западные элиты всё яснее осознают, что прежняя модель — экономический рост, социальное государство, стабильная безопасность — больше не воспроизводится. Экономика ЕС стагнирует, промышленная база сжимается, энергетическая модель разрушена, демография ухудшается, а научно-образовательная система во многих странах деградирует под давлением бюрократии и идеологии.
В этих условиях элиты не предлагают обществам новый проект развития. Вместо этого они нормализуют кризис. Риторика угрозы и подготовки к войне выполняет здесь конкретную функцию: она объясняет ухудшение условий жизни не управленческими решениями, а «эпохой», «внешним давлением», «объективной опасностью».
Почему Британия говорит жёстче континента
Британская модель в этом смысле более откровенна и холодна. В отличие от Германии или Франции, Лондон меньше привязан к иллюзии «европейского проекта» и раньше признал, что впереди — не восстановление, а адаптация к спаду. Поэтому заявления из Лондона адресованы прежде всего собственному обществу: они приучают его к мысли, что государство больше не гарантирует прежний уровень благополучия, что безопасность будет покупаться за счёт социальных обязательств, а жёсткость — новая норма.
Это не подготовка к наступательной войне. Это подготовка к снижению ожиданий.
Почему, например, Германия особенно уязвима
Немецкая экономическая модель оказалась подорвана сразу по нескольким направлениям: энергией, рынками, цепочками поставок. При этом немецкое общество психологически не готово ни к милитаризации, ни к долгому кризису. Поэтому милитарная риторика в Берлине — это не признак силы, а компенсация слабости. Она дисциплинирует общество, переводит разговор из плоскости «почему мы деградируем» в плоскость «как выжить в опасном мире».
Восточная Европа как расходный контур
В этой конструкции особое место занимает Восточная Европа. Для ядра ЕС и Британии она выполняет функцию буфера — зоны, куда выносится риск.
Стратегически она используется как пространство выигрыша времени. При этом от Восточной Европы не ожидают ни победы, ни стратегической инициативы. Её задача — выдерживать давление и подтверждать нарратив угрозы, позволяя центру сохранять дистанцию от прямых издержек.
Что меняется при «заморозке» конфликта
Если конфликт входит в фазу заморозки, Восточная Европа не получает ни мира, ни развития. Она фиксируется в состоянии хронического напряжения: с военным присутствием, ослабленной инвестиционной привлекательностью и политикой, легитимизируемой страхом.
Именно поэтому часть стран региона начинает искать выход из роли буфера: не через разрыв, а через торг, автономию, снижение вовлечённости. Это не предательство, а рациональная реакция на дисбаланс издержек и выгод.
Вероятность прямого нападения на Россию
На этом фоне принципиально важно понять: ни Британия, ни ЕС не готовятся к нападению первыми. Не потому, что они пацифисты, а потому что прямой конфликт с ядерной державой не имеет управляемого исхода; общества фрагментированы и не мобилизуемы; экономическая и промышленная база не рассчитана на большую войну; у элит отсутствует ответ на вопрос «что дальше».
👉 Продолжение во второй части «Где проходит точка срыва управляемой нестабильности».
#Британия #Европа #Война
Поводом для обсуждения стала статья в немецкой прессе о заявлении из Лондона готовиться к возможности войны и что в случае крупного конфликта ответственность ляжет не только на армию, но и на общество в целом.
Формально это звучит даже как проявление стратегической честности. Однако при внимательном рассмотрении подобные заявления почти ничего не говорят о реальных военных планах — зато много говорят о внутреннем состоянии западных элит и их отношении к собственным обществам.
Ключевая ошибка буквального прочтения таких слов — воспринимать их как сигнал к неизбежной войне с Россия. На самом деле речь идёт о другом: о переходе Европы и Британии в режим долгосрочной управляемой нестабильности, где война используется прежде всего как язык внутреннего управления.
Западные элиты всё яснее осознают, что прежняя модель — экономический рост, социальное государство, стабильная безопасность — больше не воспроизводится. Экономика ЕС стагнирует, промышленная база сжимается, энергетическая модель разрушена, демография ухудшается, а научно-образовательная система во многих странах деградирует под давлением бюрократии и идеологии.
В этих условиях элиты не предлагают обществам новый проект развития. Вместо этого они нормализуют кризис. Риторика угрозы и подготовки к войне выполняет здесь конкретную функцию: она объясняет ухудшение условий жизни не управленческими решениями, а «эпохой», «внешним давлением», «объективной опасностью».
Почему Британия говорит жёстче континента
Британская модель в этом смысле более откровенна и холодна. В отличие от Германии или Франции, Лондон меньше привязан к иллюзии «европейского проекта» и раньше признал, что впереди — не восстановление, а адаптация к спаду. Поэтому заявления из Лондона адресованы прежде всего собственному обществу: они приучают его к мысли, что государство больше не гарантирует прежний уровень благополучия, что безопасность будет покупаться за счёт социальных обязательств, а жёсткость — новая норма.
Это не подготовка к наступательной войне. Это подготовка к снижению ожиданий.
Почему, например, Германия особенно уязвима
Немецкая экономическая модель оказалась подорвана сразу по нескольким направлениям: энергией, рынками, цепочками поставок. При этом немецкое общество психологически не готово ни к милитаризации, ни к долгому кризису. Поэтому милитарная риторика в Берлине — это не признак силы, а компенсация слабости. Она дисциплинирует общество, переводит разговор из плоскости «почему мы деградируем» в плоскость «как выжить в опасном мире».
Восточная Европа как расходный контур
В этой конструкции особое место занимает Восточная Европа. Для ядра ЕС и Британии она выполняет функцию буфера — зоны, куда выносится риск.
Стратегически она используется как пространство выигрыша времени. При этом от Восточной Европы не ожидают ни победы, ни стратегической инициативы. Её задача — выдерживать давление и подтверждать нарратив угрозы, позволяя центру сохранять дистанцию от прямых издержек.
Что меняется при «заморозке» конфликта
Если конфликт входит в фазу заморозки, Восточная Европа не получает ни мира, ни развития. Она фиксируется в состоянии хронического напряжения: с военным присутствием, ослабленной инвестиционной привлекательностью и политикой, легитимизируемой страхом.
Именно поэтому часть стран региона начинает искать выход из роли буфера: не через разрыв, а через торг, автономию, снижение вовлечённости. Это не предательство, а рациональная реакция на дисбаланс издержек и выгод.
Вероятность прямого нападения на Россию
На этом фоне принципиально важно понять: ни Британия, ни ЕС не готовятся к нападению первыми. Не потому, что они пацифисты, а потому что прямой конфликт с ядерной державой не имеет управляемого исхода; общества фрагментированы и не мобилизуемы; экономическая и промышленная база не рассчитана на большую войну; у элит отсутствует ответ на вопрос «что дальше».
👉 Продолжение во второй части «Где проходит точка срыва управляемой нестабильности».
#Британия #Европа #Война
Где проходит точка срыва управляемой нестабильности
👉 Начало статьи здесь
Конструкция, в которой западные элиты живут и управляют сегодня, внешне выглядит устойчивой:
- угрозы артикулированы,
- ответственность размыта,
- общества дисциплинированы страхом,
- периферия принимает на себя основной риск,
- центр выигрывает время.
Однако эта система не бесконечна. У неё есть предел — не военный, а социально - психологический и экономический. Главное заблуждение элит состоит здесь в том, что они считают страх универсальным и долговременным инструментом управления. Они ошибаются! На практике страх эффективен лишь на короткой дистанции. Затем он перестаёт мобилизовать и начинает разлагать.
Первый разлом: исчезновение «объяснительной силы» войны
Пока война и внешняя угроза объясняют ухудшение жизни, система работает. Но в момент, когда общество начинает видеть, что:
уровень жизни падает независимо от фронтовой динамики, социальные лифты не возвращаются, наука, образование и промышленность не восстанавливаются,
«временные меры» становятся постоянными,
риторика безопасности теряет легитимность. Это ключевой момент: угроза перестаёт объяснять реальность. Тогда война из оправдания превращается в обвинение. Не внешнее, а внутреннее.
Второй разлом: усталость периферии
Восточная Европа в этой конструкции играет роль буфера и амортизатора. Но буфер эффективен только до тех пор, пока цена терпима и есть вера в компенсацию — безопасность, интеграцию, развитие. При заморозке конфликта и отсутствии перспектив эта вера начинает исчезать. Когда периферия понимает, что риск остаётся, развитие не приходит, центр считает ситуацию «управляемой»,
она начинает искать выход — сначала тихо, затем всё более демонстративно. Не из идеологии, а из прагматики. Это не бунт и тем более не предательство, а эрозия лояльности, и именно она разрушит конструкцию изнутри.
Третий разлом: экономическая несостыковка
Режим постоянной мобилизационной риторики несовместим с деградирующей экономикой. Военные расходы можно наращивать, но нельзя бесконечно компенсировать ими деиндустриализацию,
падение производительности,
утрату технологического суверенитета, деградацию человеческого капитала и так далее.
В какой-то момент общества начинают чувствовать, что безопасность не защищает их будущее, а пожирает его. Это особенно опасно для стран с высоким уровнем образования и ожиданий, прежде всего для Германии, но не только для неё.
Четвёртый разлом: утрата стратегической веры элит
Парадокс в том, что элиты сами перестают верить в собственный нарратив. Они используют его как инструмент, но внутренне не верят ни в победу, ни в восстановление прежнего порядка, ни в «свет в конце тоннеля». Это приводит к управлению без горизонта.
Когда элиты не знают, к чему ведут общество, они начинают управлять процессом, а не направлением. И самое опасное: у них теряется цель!
Это создаёт иллюзию контроля, но убивает стратегическую устойчивость. В такой системе любой сильный внешний или внутренний шок может вызвать цепную реакцию.
Не обязательно, чтоб точкой срыва этой конструкции стала большой войны. Напротив, прямой конфликт с Россия остаётся маловероятным именно потому, не потому что в ЕС пацифисты, а потому что он не решает ни одной из перечисленных проблем. Срыв скорее срыв примет форму резкого роста антиэлитных движений, расхождения между центром и периферией, фрагментации ЕС на разные режимы адаптации. Не менее страшным для общества могут быть провокации элит на гражданские столкновения...
Таким образом: Западная конструкция управляемой нестабильности держится не на силе, а на отсрочке. Она выигрывает время, но не создаёт выхода. Её слабость не в военной сфере, а в том, что она не предлагает позитивной цели, не восстанавливает экономическую динамику,
не возвращает обществам смысл жертвы.
Именно поэтому главный риск для этой системы — не внешний удар, а момент, когда страх перестаёт работать, а терпение заканчивается.
В этот момент война как нарратив перестаёт быть инструментом управления — и становится символом провала стратегии.
#Британия #Европа #Война
👉 Начало статьи здесь
Конструкция, в которой западные элиты живут и управляют сегодня, внешне выглядит устойчивой:
- угрозы артикулированы,
- ответственность размыта,
- общества дисциплинированы страхом,
- периферия принимает на себя основной риск,
- центр выигрывает время.
Однако эта система не бесконечна. У неё есть предел — не военный, а социально - психологический и экономический. Главное заблуждение элит состоит здесь в том, что они считают страх универсальным и долговременным инструментом управления. Они ошибаются! На практике страх эффективен лишь на короткой дистанции. Затем он перестаёт мобилизовать и начинает разлагать.
Первый разлом: исчезновение «объяснительной силы» войны
Пока война и внешняя угроза объясняют ухудшение жизни, система работает. Но в момент, когда общество начинает видеть, что:
уровень жизни падает независимо от фронтовой динамики, социальные лифты не возвращаются, наука, образование и промышленность не восстанавливаются,
«временные меры» становятся постоянными,
риторика безопасности теряет легитимность. Это ключевой момент: угроза перестаёт объяснять реальность. Тогда война из оправдания превращается в обвинение. Не внешнее, а внутреннее.
Второй разлом: усталость периферии
Восточная Европа в этой конструкции играет роль буфера и амортизатора. Но буфер эффективен только до тех пор, пока цена терпима и есть вера в компенсацию — безопасность, интеграцию, развитие. При заморозке конфликта и отсутствии перспектив эта вера начинает исчезать. Когда периферия понимает, что риск остаётся, развитие не приходит, центр считает ситуацию «управляемой»,
она начинает искать выход — сначала тихо, затем всё более демонстративно. Не из идеологии, а из прагматики. Это не бунт и тем более не предательство, а эрозия лояльности, и именно она разрушит конструкцию изнутри.
Третий разлом: экономическая несостыковка
Режим постоянной мобилизационной риторики несовместим с деградирующей экономикой. Военные расходы можно наращивать, но нельзя бесконечно компенсировать ими деиндустриализацию,
падение производительности,
утрату технологического суверенитета, деградацию человеческого капитала и так далее.
В какой-то момент общества начинают чувствовать, что безопасность не защищает их будущее, а пожирает его. Это особенно опасно для стран с высоким уровнем образования и ожиданий, прежде всего для Германии, но не только для неё.
Четвёртый разлом: утрата стратегической веры элит
Парадокс в том, что элиты сами перестают верить в собственный нарратив. Они используют его как инструмент, но внутренне не верят ни в победу, ни в восстановление прежнего порядка, ни в «свет в конце тоннеля». Это приводит к управлению без горизонта.
Когда элиты не знают, к чему ведут общество, они начинают управлять процессом, а не направлением. И самое опасное: у них теряется цель!
Это создаёт иллюзию контроля, но убивает стратегическую устойчивость. В такой системе любой сильный внешний или внутренний шок может вызвать цепную реакцию.
Не обязательно, чтоб точкой срыва этой конструкции стала большой войны. Напротив, прямой конфликт с Россия остаётся маловероятным именно потому, не потому что в ЕС пацифисты, а потому что он не решает ни одной из перечисленных проблем. Срыв скорее срыв примет форму резкого роста антиэлитных движений, расхождения между центром и периферией, фрагментации ЕС на разные режимы адаптации. Не менее страшным для общества могут быть провокации элит на гражданские столкновения...
Таким образом: Западная конструкция управляемой нестабильности держится не на силе, а на отсрочке. Она выигрывает время, но не создаёт выхода. Её слабость не в военной сфере, а в том, что она не предлагает позитивной цели, не восстанавливает экономическую динамику,
не возвращает обществам смысл жертвы.
Именно поэтому главный риск для этой системы — не внешний удар, а момент, когда страх перестаёт работать, а терпение заканчивается.
В этот момент война как нарратив перестаёт быть инструментом управления — и становится символом провала стратегии.
#Британия #Европа #Война
Средиземноморский инцидент как симптом
Поводом для этого анализа стал инцидент с танкером в международных водах Средиземного моря, который западные СМИ практически синхронно связали с «операцией украинского СБУ». Версия была предложена быстро, без фактической верификации, и столь же быстро принята в публичном пространстве как объяснение по умолчанию.
Однако в данном контексте вопрос авторства вторичен. Ключевым является сам механизм реакции: готовность информационной системы немедленно предложить удобную интерпретацию, снимающую необходимость задавать структурные вопросы — о возможностях, мотивации, допуске и вовлечённости государств Средиземноморского региона.
Для профессионального наблюдателя очевидно, что подобные операции:
требуют доступа к инфраструктуре,
предполагают региональную осведомлённость,
невозможны без участия или как минимум молчаливого согласия акторов, непосредственно присутствующих в акватории.
Тем не менее публичная версия была сформирована так, чтобы полностью исключить обсуждение ответственности европейских и средиземноморских военных структур, сведя всё к удобному внешнему субъекту.
Именно этот разрыв — между реальной сложностью события и упрощённым медийным объяснением — и стал отправной точкой для более широкого анализа.
Инцидент показал не столько скрытые возможности отдельных акторов, сколько системную трансформацию принятия решений в Европе, где политический авантюризм прикрывается процедурной нейтральностью, а военные структуры оказываются встроены в действия, стратегический смысл которых им не принадлежит.
Важно подчеркнуть: подобные эпизоды опасны не сами по себе. Опасной является их нормализация — превращение сложных международных инцидентов в управляемый информационный шум. В этой логике истина перестаёт быть необходимым элементом политики, а предсказуемость — ключевым ресурсом международных отношений.
Для внешних наблюдателей, особенно в регионах с длинным стратегическим горизонтом, это не выглядит как сила или решимость. Это выглядит как утрата ответственности за последствия. И именно так — тихо, без заявлений и ультиматумов — формируется новое отношение к Европе как к партнёру, с которым больше не связывают долгосрочные расчёты.
#Европа #война
Поводом для этого анализа стал инцидент с танкером в международных водах Средиземного моря, который западные СМИ практически синхронно связали с «операцией украинского СБУ». Версия была предложена быстро, без фактической верификации, и столь же быстро принята в публичном пространстве как объяснение по умолчанию.
Однако в данном контексте вопрос авторства вторичен. Ключевым является сам механизм реакции: готовность информационной системы немедленно предложить удобную интерпретацию, снимающую необходимость задавать структурные вопросы — о возможностях, мотивации, допуске и вовлечённости государств Средиземноморского региона.
Для профессионального наблюдателя очевидно, что подобные операции:
требуют доступа к инфраструктуре,
предполагают региональную осведомлённость,
невозможны без участия или как минимум молчаливого согласия акторов, непосредственно присутствующих в акватории.
Тем не менее публичная версия была сформирована так, чтобы полностью исключить обсуждение ответственности европейских и средиземноморских военных структур, сведя всё к удобному внешнему субъекту.
Именно этот разрыв — между реальной сложностью события и упрощённым медийным объяснением — и стал отправной точкой для более широкого анализа.
Инцидент показал не столько скрытые возможности отдельных акторов, сколько системную трансформацию принятия решений в Европе, где политический авантюризм прикрывается процедурной нейтральностью, а военные структуры оказываются встроены в действия, стратегический смысл которых им не принадлежит.
Важно подчеркнуть: подобные эпизоды опасны не сами по себе. Опасной является их нормализация — превращение сложных международных инцидентов в управляемый информационный шум. В этой логике истина перестаёт быть необходимым элементом политики, а предсказуемость — ключевым ресурсом международных отношений.
Для внешних наблюдателей, особенно в регионах с длинным стратегическим горизонтом, это не выглядит как сила или решимость. Это выглядит как утрата ответственности за последствия. И именно так — тихо, без заявлений и ультиматумов — формируется новое отношение к Европе как к партнёру, с которым больше не связывают долгосрочные расчёты.
#Европа #война
euronews
Ukraine strikes Russian shadow fleet tanker in Mediterranean
Ukraine hit Russian-linked tanker Qendil with drones in the Mediterranean on Friday, marking the first shadow fleet strike outside Black Sea.
Демонтаж международного порядка: от Югославии до Украины
👉 Начало здесь
В своем выступлении президент России строит не эмоциональный рассказ, а юридико-политическое обвинение, опирающееся на один ключевой тезис: международный порядок был сломан не «сегодня» и не «в 2022-м», а раньше — через последовательную замену нормы на целесообразность, а затем — на право силы.
Внутренняя логика проста: если правила перестают быть универсальными, а обязательства превращаются в одноразовые заявления, то конфликт становится не аномалией, а технологией.
Югославия в этом аргументе — не историческая справка, а узловой прецедент. Он описывается как момент, когда Устав ООН и ограничения на применение силы начали обходиться по схеме: «если удаётся добиться нужного голосования — хорошо; если не удаётся — делаем то, что считаем нужным». То есть территориальная целостность и суверенитет превращаются в категории с плавающей ценностью — защищаются, когда выгодно, и отменяются, когда мешают. В этой логике распад Югославии и разрыв «одного народа на государственные квартиры» — демонстрация механизма: можно силой перекроить политическую карту, а затем легитимировать результат постфактум.
Дальше закрепляется общий вывод: Запад, по этой версии, начал действовать не в режиме правил, а в режиме давления и принуждения. Важно, что речь не про риторику и не про споры интерпретаций — речь про базовую архитектуру принятия решений: кто сильнее, тот и определяет допустимое. Именно поэтому в дальнейшем любые разговоры о «праве» и «демократии» встраиваются в один и тот же сюжет: они используются как язык легитимации, но реальным рычагом остаётся сила.
Затем появляется у президента России второй ключевой узел: не столько расширение НАТО, сколько нарушение обещаний о его нерасширении на восток. Акцент сделан на том, что заявления были публичными, а значит, речь идёт о доверии к политическим гарантиям.
Логика тезиса такая: если обещание даётся публично и демонстративно, а затем столь же демонстративно нарушается, то в международной системе исчезает сама возможность опираться на договорённости как на ограничители конфликта. Тогда остаются только два инструмента: баланс и принуждение.
Отдельно проговаривается мысль, что договорённости с Советским Союзом стали трактоваться иначе после его распада: с Россией, по этой версии, уже можно было не считаться, её интересы «игнорировали напрочь». Это важный элемент юридического нарратива: система не просто «ошибалась», она пересмотрела статус адресата обязательств. Иными словами, обязательства сохраняются только пока адресат достаточно силён, чтобы их требовать.
Эти слова президента снова возвращают к центральному тезису: порядок стал зависеть не от нормы, а от силы.
Украинский блок подаётся как кульминация того же механизма. «Государственный переворот» противопоставляется «выборам» именно как противопоставление процедуры и силового решения. Здесь важно не то, согласится опонент с термином или нет, а то, как он встроен в аргумент: демократия в западной риторике объявляется универсальной ценностью, но когда результат должен быть достигнут быстро, допускается силовой сценарий без процедурных ограничителей.
Далее идёт продолжение тезиса, что конфликт начался не в 2022-м, а из этого Россия позиционирует себя не как инициатора войны, а как сторону, которая «включила военную компоненту» после того, как убедилась в бесперспективности политического механизма.
Минские соглашения трактуются как пауза для подготовки Украины к войне. Здесь дипломатия описывается не как путь к миру, а как инструмент выиграть время. Упоминание публичных признаний западных лидеров о том, что исполнять Минск не собирались, используется как ключевое доказательство: обман был не случайностью и не «ошибкой переговоров», а осознанной технологией.
То есть, если переговоры используются как маскировка для подготовки конфликта, то они становятся частью войны.
В итоге этот фрагмент выступления собирается в одну, жёсткую формулу: сила стала определять допустимое, а право — обслуживать результат.
👉 Продолжение здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
👉 Начало здесь
В своем выступлении президент России строит не эмоциональный рассказ, а юридико-политическое обвинение, опирающееся на один ключевой тезис: международный порядок был сломан не «сегодня» и не «в 2022-м», а раньше — через последовательную замену нормы на целесообразность, а затем — на право силы.
Внутренняя логика проста: если правила перестают быть универсальными, а обязательства превращаются в одноразовые заявления, то конфликт становится не аномалией, а технологией.
Югославия в этом аргументе — не историческая справка, а узловой прецедент. Он описывается как момент, когда Устав ООН и ограничения на применение силы начали обходиться по схеме: «если удаётся добиться нужного голосования — хорошо; если не удаётся — делаем то, что считаем нужным». То есть территориальная целостность и суверенитет превращаются в категории с плавающей ценностью — защищаются, когда выгодно, и отменяются, когда мешают. В этой логике распад Югославии и разрыв «одного народа на государственные квартиры» — демонстрация механизма: можно силой перекроить политическую карту, а затем легитимировать результат постфактум.
Дальше закрепляется общий вывод: Запад, по этой версии, начал действовать не в режиме правил, а в режиме давления и принуждения. Важно, что речь не про риторику и не про споры интерпретаций — речь про базовую архитектуру принятия решений: кто сильнее, тот и определяет допустимое. Именно поэтому в дальнейшем любые разговоры о «праве» и «демократии» встраиваются в один и тот же сюжет: они используются как язык легитимации, но реальным рычагом остаётся сила.
Затем появляется у президента России второй ключевой узел: не столько расширение НАТО, сколько нарушение обещаний о его нерасширении на восток. Акцент сделан на том, что заявления были публичными, а значит, речь идёт о доверии к политическим гарантиям.
Логика тезиса такая: если обещание даётся публично и демонстративно, а затем столь же демонстративно нарушается, то в международной системе исчезает сама возможность опираться на договорённости как на ограничители конфликта. Тогда остаются только два инструмента: баланс и принуждение.
Отдельно проговаривается мысль, что договорённости с Советским Союзом стали трактоваться иначе после его распада: с Россией, по этой версии, уже можно было не считаться, её интересы «игнорировали напрочь». Это важный элемент юридического нарратива: система не просто «ошибалась», она пересмотрела статус адресата обязательств. Иными словами, обязательства сохраняются только пока адресат достаточно силён, чтобы их требовать.
Эти слова президента снова возвращают к центральному тезису: порядок стал зависеть не от нормы, а от силы.
Украинский блок подаётся как кульминация того же механизма. «Государственный переворот» противопоставляется «выборам» именно как противопоставление процедуры и силового решения. Здесь важно не то, согласится опонент с термином или нет, а то, как он встроен в аргумент: демократия в западной риторике объявляется универсальной ценностью, но когда результат должен быть достигнут быстро, допускается силовой сценарий без процедурных ограничителей.
Далее идёт продолжение тезиса, что конфликт начался не в 2022-м, а из этого Россия позиционирует себя не как инициатора войны, а как сторону, которая «включила военную компоненту» после того, как убедилась в бесперспективности политического механизма.
Минские соглашения трактуются как пауза для подготовки Украины к войне. Здесь дипломатия описывается не как путь к миру, а как инструмент выиграть время. Упоминание публичных признаний западных лидеров о том, что исполнять Минск не собирались, используется как ключевое доказательство: обман был не случайностью и не «ошибкой переговоров», а осознанной технологией.
То есть, если переговоры используются как маскировка для подготовки конфликта, то они становятся частью войны.
В итоге этот фрагмент выступления собирается в одну, жёсткую формулу: сила стала определять допустимое, а право — обслуживать результат.
👉 Продолжение здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
❤1
Почему Россия не стала равноправной частью Запада
👉 Начало здесь
В следующем смысловом блоке выступления от 17.12.2025 президент России переходит от внешних прецедентов к внутреннему опыту взаимодействия с Западом.
Этот фрагмент не про обиды и не про идеологию — он про ошибку исходного предположения, сделанную Россией после распада Советского Союза, и про системный характер отказа Запада признавать её равноправным субъектом.
Отправная точка — ожидание, что после окончания холодной войны Россия естественным образом войдёт в «цивилизованную семью европейских и западных народов».
Ключевое слово здесь — равноправной. Речь шла не о подчинённой интеграции, не о статусе младшего партнёра, а о включении на равных условиях — в политике, безопасности и экономике.
Этот момент важен, потому что он разрушает распространённый тезис о якобы изначальной конфронтационности России. В представленной логике исходная установка была обратной: отказ от идеологического противостояния, ориентация на сближение, готовность принять западные правила как универсальные.
Отказ в равноправии как структурное решение
Фраза «ничего подобного не произошло» повторяется намеренно. Она фиксирует не эпизод, а результат целого периода. Россия, по этой версии, не просто не была принята — её изначально не планировали принимать как равную. Равноправие не было утрачено — оно не предусматривалось. Это принципиальное различие.
Западная модель взаимодействия с Россией строилась не как партнёрство, а как управление объектом, временно ослабленным и потому подлежащим «настройке».
В выступлении особо подчёркивается форма этого давления. С одной стороны — жесты внешнего признания: саммиты, приглашения, символическая вовлечённость. С другой — продавливание собственных интересов силовым способом, включая военный компонент.
Высказывание «хлопали по плечу» здесь не эмоциональна. Оно - диагностика, которая описывает иерархический тип отношений, где внешняя дружелюбность маскирует отсутствие реального уважения к интересам другой стороны. Это не партнёрство, а патронаж, допускающий давление в любой момент.
От «Ostpolitik» к «Ostflanke» - смена логики Европы, где чётка вписывается европейская эволюция. Политика «Ostpolitik», предполагавшая вовлечение, взаимозависимость и снижение конфронтации, постепенно была вытеснена логикой «Ostflanke» — военного «восточного фланга». Эта смена терминов отражает смену мышления:
от диалога — к линии фронта,
от безопасности через вовлечение — к безопасности через сдерживание,
от политики — к военному планированию.
В логике выступления это не ответ на «российскую угрозу», а подтверждение того, что Европа приняла иерархическую и блоковую модель, где Россия рассматривается не как часть общей архитектуры, а как внешний объект давления.
Резкая характеристика «деградации» Запада в этом фрагменте выполняет не публицистическую, а разграничительную функцию. Она означает отказ от представления о Западе как универсальном носителе цивилизационных и правовых стандартов. Запад, в этой логике, больше не воспринимается как нейтральный арбитр или образец, а как конкурентная система, использующая нормы избирательно и применяющая силу, когда это выгодно. Это окончательный разрыв с парадигмой 1990-х годов.
Главный вывод предельно ясен: попытка встроиться в систему, где равноправие не предусмотрено структурно, обречена.
Отсюда вытекают все последующие шаги: отказ от доверия к словам без силового баланса,
переход от ожиданий к принуждению, ставка на собственную мощь как единственный гарант учёта интересов. Данный фрагмент объясняет не текущую тактику, а изменение мировоззрения. Россия, в представленной логике, перестаёт рассматривать себя как кандидата на «принятие» и начинает действовать как самостоятельный центр силы, не ожидающий признания, а обеспечивающий его через факты.
👉 Продолжение здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
👉 Начало здесь
В следующем смысловом блоке выступления от 17.12.2025 президент России переходит от внешних прецедентов к внутреннему опыту взаимодействия с Западом.
Этот фрагмент не про обиды и не про идеологию — он про ошибку исходного предположения, сделанную Россией после распада Советского Союза, и про системный характер отказа Запада признавать её равноправным субъектом.
Отправная точка — ожидание, что после окончания холодной войны Россия естественным образом войдёт в «цивилизованную семью европейских и западных народов».
Ключевое слово здесь — равноправной. Речь шла не о подчинённой интеграции, не о статусе младшего партнёра, а о включении на равных условиях — в политике, безопасности и экономике.
Этот момент важен, потому что он разрушает распространённый тезис о якобы изначальной конфронтационности России. В представленной логике исходная установка была обратной: отказ от идеологического противостояния, ориентация на сближение, готовность принять западные правила как универсальные.
Отказ в равноправии как структурное решение
Фраза «ничего подобного не произошло» повторяется намеренно. Она фиксирует не эпизод, а результат целого периода. Россия, по этой версии, не просто не была принята — её изначально не планировали принимать как равную. Равноправие не было утрачено — оно не предусматривалось. Это принципиальное различие.
Западная модель взаимодействия с Россией строилась не как партнёрство, а как управление объектом, временно ослабленным и потому подлежащим «настройке».
В выступлении особо подчёркивается форма этого давления. С одной стороны — жесты внешнего признания: саммиты, приглашения, символическая вовлечённость. С другой — продавливание собственных интересов силовым способом, включая военный компонент.
Высказывание «хлопали по плечу» здесь не эмоциональна. Оно - диагностика, которая описывает иерархический тип отношений, где внешняя дружелюбность маскирует отсутствие реального уважения к интересам другой стороны. Это не партнёрство, а патронаж, допускающий давление в любой момент.
От «Ostpolitik» к «Ostflanke» - смена логики Европы, где чётка вписывается европейская эволюция. Политика «Ostpolitik», предполагавшая вовлечение, взаимозависимость и снижение конфронтации, постепенно была вытеснена логикой «Ostflanke» — военного «восточного фланга». Эта смена терминов отражает смену мышления:
от диалога — к линии фронта,
от безопасности через вовлечение — к безопасности через сдерживание,
от политики — к военному планированию.
В логике выступления это не ответ на «российскую угрозу», а подтверждение того, что Европа приняла иерархическую и блоковую модель, где Россия рассматривается не как часть общей архитектуры, а как внешний объект давления.
Резкая характеристика «деградации» Запада в этом фрагменте выполняет не публицистическую, а разграничительную функцию. Она означает отказ от представления о Западе как универсальном носителе цивилизационных и правовых стандартов. Запад, в этой логике, больше не воспринимается как нейтральный арбитр или образец, а как конкурентная система, использующая нормы избирательно и применяющая силу, когда это выгодно. Это окончательный разрыв с парадигмой 1990-х годов.
Главный вывод предельно ясен: попытка встроиться в систему, где равноправие не предусмотрено структурно, обречена.
Отсюда вытекают все последующие шаги: отказ от доверия к словам без силового баланса,
переход от ожиданий к принуждению, ставка на собственную мощь как единственный гарант учёта интересов. Данный фрагмент объясняет не текущую тактику, а изменение мировоззрения. Россия, в представленной логике, перестаёт рассматривать себя как кандидата на «принятие» и начинает действовать как самостоятельный центр силы, не ожидающий признания, а обеспечивающий его через факты.
👉 Продолжение здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
США и Европа: с кем возможен диалог и почему.
Границы договороспособности
👉 Начало здесь
В следующем блоке своего выступления президент России чётко разводит адресатов политики и тем самым снимает иллюзию «коллективного Запада» как единого переговорного субъекта. Причём речь идёт не о симпатиях и антипатиях, а о разной степени субъектности и рациональности различных центров принятия решений.
Соединённые Штаты в этой логике рассматриваются не как союзник, не как «друг», а как полноценный субъект, способный: принимать самостоятельные решения,
пересматривать стратегию,
входить в диалог, исходя из расчёта, а не только из идеологии.
Фиксация «прогресса в диалоге с новой американской администрацией» — это не комплимент и не аванс. Это констатация сухого факта: канал диалога существует, и в Вашингтоне присутствует понимание цены конфликта и пределов эскалации. При этом ещё раз подчёркивается, что война не была неизбежной — она стала результатом конкретного политического выбора прежней администрации, сделавшей ставку на быстрый слом России. Упоминание Трампа в этом контексте выполняет именно эту функцию. Он используется как контрастная фигура, символизирующая альтернативную, менее идеологизированную и более транзакционную модель политики. Речь идёт о фиксации принципа: «при иной логике принятия решений конфликта могло бы не быть.»
В резком контрасте с США Европа описывается как политическое пространство, утратившее субъектность. Формула о «нынешнем руководстве большинства европейских стран» — это не эмоциональное высказывание, а стратегический диагноз. Эти элиты не рассматриваются как способные к самостоятельному и рациональному диалогу по вопросам безопасности.
Причина видится не в отсутствии ресурсов, а в зависимости от внешней повестки, от идеологической мобилизации собственных обществ через страх. (👉 В этом контексте другая статья).
Европа в этой конструкции перестаёт быть переговорной стороной и превращается в операционное поле, где реализуются решения, принятые вне её. Именно поэтому надежда на диалог с Европой выносится в неопределённое будущее и связывается не с текущими политиками, а с их неизбежной сменой. Центральное понятие этого блока — элиты, а не государства. Президент Путин прямо говорит о том, что диалог с Европой возможен не сейчас, а после смены политических элит. Это означает, что проблема локализуется не в «народах» и не в географии, а в качестве управленческого слоя.
Нынешние элиты описываются как
лишённые долгосрочного стратегического мышления,
готовые повышать градус конфронтации даже в ущерб собственным обществам.
В этом смысле они рассматриваются как временный фактор, а не как устойчивое состояние Европы. В логике выступления время работает против них.
Но важно понять принципиальный момент — диалог объявляется не вопросом доброй воли, а функцией силы и времени.
Россия не торопит переговоры и не ищет признания любой ценой. Напротив, подчёркивается, что разговор состоится тогда, когда у другой стороны появится новая политическая конфигурация.
Будущий диалог становится неизбежным не потому, что кто-то изменит риторику, а потому что изменятся условия, в которых прежняя линия перестанет быть устойчивой.
Стратегический вывод простой, но жёсткий:
🇺🇲 США — субъект, с которым возможен прагматичный диалог и переразметка интересов,
🇪🇺 Европа — пространство, временно утратившее субъектность и потому недоговороспособное.
🇷🇺 Россия в этой конструкции не ищет быстрых соглашений и не апеллирует к эмоциям. Она исходит из того, что диалог — это результат силы, времени и рациональности, а не деклараций. И если рациональность временно отсутствует, ставка делается на изменение условий, а не на убеждение тех, кто не способен слышать.
👉 Завершение разбора здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
Границы договороспособности
👉 Начало здесь
В следующем блоке своего выступления президент России чётко разводит адресатов политики и тем самым снимает иллюзию «коллективного Запада» как единого переговорного субъекта. Причём речь идёт не о симпатиях и антипатиях, а о разной степени субъектности и рациональности различных центров принятия решений.
Соединённые Штаты в этой логике рассматриваются не как союзник, не как «друг», а как полноценный субъект, способный: принимать самостоятельные решения,
пересматривать стратегию,
входить в диалог, исходя из расчёта, а не только из идеологии.
Фиксация «прогресса в диалоге с новой американской администрацией» — это не комплимент и не аванс. Это констатация сухого факта: канал диалога существует, и в Вашингтоне присутствует понимание цены конфликта и пределов эскалации. При этом ещё раз подчёркивается, что война не была неизбежной — она стала результатом конкретного политического выбора прежней администрации, сделавшей ставку на быстрый слом России. Упоминание Трампа в этом контексте выполняет именно эту функцию. Он используется как контрастная фигура, символизирующая альтернативную, менее идеологизированную и более транзакционную модель политики. Речь идёт о фиксации принципа: «при иной логике принятия решений конфликта могло бы не быть.»
В резком контрасте с США Европа описывается как политическое пространство, утратившее субъектность. Формула о «нынешнем руководстве большинства европейских стран» — это не эмоциональное высказывание, а стратегический диагноз. Эти элиты не рассматриваются как способные к самостоятельному и рациональному диалогу по вопросам безопасности.
Причина видится не в отсутствии ресурсов, а в зависимости от внешней повестки, от идеологической мобилизации собственных обществ через страх. (👉 В этом контексте другая статья).
Европа в этой конструкции перестаёт быть переговорной стороной и превращается в операционное поле, где реализуются решения, принятые вне её. Именно поэтому надежда на диалог с Европой выносится в неопределённое будущее и связывается не с текущими политиками, а с их неизбежной сменой. Центральное понятие этого блока — элиты, а не государства. Президент Путин прямо говорит о том, что диалог с Европой возможен не сейчас, а после смены политических элит. Это означает, что проблема локализуется не в «народах» и не в географии, а в качестве управленческого слоя.
Нынешние элиты описываются как
лишённые долгосрочного стратегического мышления,
готовые повышать градус конфронтации даже в ущерб собственным обществам.
В этом смысле они рассматриваются как временный фактор, а не как устойчивое состояние Европы. В логике выступления время работает против них.
Но важно понять принципиальный момент — диалог объявляется не вопросом доброй воли, а функцией силы и времени.
Россия не торопит переговоры и не ищет признания любой ценой. Напротив, подчёркивается, что разговор состоится тогда, когда у другой стороны появится новая политическая конфигурация.
Будущий диалог становится неизбежным не потому, что кто-то изменит риторику, а потому что изменятся условия, в которых прежняя линия перестанет быть устойчивой.
Стратегический вывод простой, но жёсткий:
🇺🇲 США — субъект, с которым возможен прагматичный диалог и переразметка интересов,
🇪🇺 Европа — пространство, временно утратившее субъектность и потому недоговороспособное.
🇷🇺 Россия в этой конструкции не ищет быстрых соглашений и не апеллирует к эмоциям. Она исходит из того, что диалог — это результат силы, времени и рациональности, а не деклараций. И если рациональность временно отсутствует, ставка делается на изменение условий, а не на убеждение тех, кто не способен слышать.
👉 Завершение разбора здесь
#Россия #Кремль #Хардлэнд
От слома правил к логике Хартлэнда
Финальная часть: обобщение ключевых тезисов выступления президента России.
👉 Начало здесь
Выступление президента Путина в министерстве Обороны не набор разрозненных заявлений и не реакция на текущие события, а описание длинного процесса, в котором международная система шаг за шагом утратила собственные ограничители. Отправной точкой в этой логике является демонтаж универсальных правил. Прецедент Югославии обозначается как момент, когда Устав ООН перестал быть обязательной нормой и превратился в инструмент по выбору. С этого момента право стало обслуживать силу, а не ограничивать её.
Нарушение публичных обещаний, включая нерасширение НАТО, окончательно подорвало доверие к словам и договорённостям как к механизму предотвращения конфликта. Дипломатия, кульминацией которой стали Минские соглашения, в этой картине предстала не путём к миру, а ширмой для подготовки очередной войны против России.
На этом фоне опыт Кремля 1990-х годов получает принципиальное значение.
Попытка Москвы встроиться в «западную семью» исходила из ожидания равноправия, но столкнулась с иерархической моделью, где равенство не предусматривалось структурно. Внешняя включённость сочеталась с реальным давлением, а диалог — с продвижением интересов силой. Европейская эволюция от «Ostpolitik» (восточная политика) к «Ostflanke» (восточному рубежу) лишь зафиксировала этот сдвиг: от вовлечения и взаимозависимости — к блоковой логике и линии фронта, где Россия расстраивается только как враг!
Из этого опыта вытекает и нынешнее разведение адресатов. США рассматриваются как стратегический субъект, способный к прагматичному пересмотру курса и диалогу при изменении расчёта. Европа — как пространство, временно утратившее субъектность и управляемое элитами, ориентированными на конфронтацию даже в ущерб собственным обществам. Диалог с ней переносится в будущее и связывается не с риторикой, а с неизбежной сменой элит.
В этой системе координат особое значение приобретают формулы о целях СВО, «исторических землях» и буферной зоне безопасности. Они выводят дискурс за рамки текущих юридических конструкций и фиксируют логику Хартлэнда: безопасность измеряется не линией, а глубиной; выживание ядра — не формальными границами, а контролем пространства.
«Исторические земли» здесь выступают не картой и не перечнем, а категорией легитимности, применяемой в ситуации, когда право было заменено силой.
Ключевой вывод, проходящий через всё выступление, предельно ясен: дипломатия возможна, но только как функция силы и признания реальности.
Россия не отказывается от переговоров, но отказывается от иллюзии, что безопасность может быть обеспечена словами в системе, где слова уже не имеют цены. Если первопричины конфликта будут устранены — политическое решение возможно. Если нет — цели будут достигнуты силой, в логике пространства, времени и стратегической неизбежности.
Это не ультиматум и не эмоция. Это позиция государства Хартлэнда, действующего в длинной исторической перспективе, где правила либо универсальны для всех, либо заменяются балансом сил и принуждением. В мире, где международный порядок был демонтирован, безопасность перестаёт быть декларацией и снова становится вопросом реальной мощности и контроля над пространством.
#Россия #Кремль #Хардлэнд
Финальная часть: обобщение ключевых тезисов выступления президента России.
👉 Начало здесь
Выступление президента Путина в министерстве Обороны не набор разрозненных заявлений и не реакция на текущие события, а описание длинного процесса, в котором международная система шаг за шагом утратила собственные ограничители. Отправной точкой в этой логике является демонтаж универсальных правил. Прецедент Югославии обозначается как момент, когда Устав ООН перестал быть обязательной нормой и превратился в инструмент по выбору. С этого момента право стало обслуживать силу, а не ограничивать её.
Нарушение публичных обещаний, включая нерасширение НАТО, окончательно подорвало доверие к словам и договорённостям как к механизму предотвращения конфликта. Дипломатия, кульминацией которой стали Минские соглашения, в этой картине предстала не путём к миру, а ширмой для подготовки очередной войны против России.
На этом фоне опыт Кремля 1990-х годов получает принципиальное значение.
Попытка Москвы встроиться в «западную семью» исходила из ожидания равноправия, но столкнулась с иерархической моделью, где равенство не предусматривалось структурно. Внешняя включённость сочеталась с реальным давлением, а диалог — с продвижением интересов силой. Европейская эволюция от «Ostpolitik» (восточная политика) к «Ostflanke» (восточному рубежу) лишь зафиксировала этот сдвиг: от вовлечения и взаимозависимости — к блоковой логике и линии фронта, где Россия расстраивается только как враг!
Из этого опыта вытекает и нынешнее разведение адресатов. США рассматриваются как стратегический субъект, способный к прагматичному пересмотру курса и диалогу при изменении расчёта. Европа — как пространство, временно утратившее субъектность и управляемое элитами, ориентированными на конфронтацию даже в ущерб собственным обществам. Диалог с ней переносится в будущее и связывается не с риторикой, а с неизбежной сменой элит.
В этой системе координат особое значение приобретают формулы о целях СВО, «исторических землях» и буферной зоне безопасности. Они выводят дискурс за рамки текущих юридических конструкций и фиксируют логику Хартлэнда: безопасность измеряется не линией, а глубиной; выживание ядра — не формальными границами, а контролем пространства.
«Исторические земли» здесь выступают не картой и не перечнем, а категорией легитимности, применяемой в ситуации, когда право было заменено силой.
Ключевой вывод, проходящий через всё выступление, предельно ясен: дипломатия возможна, но только как функция силы и признания реальности.
Россия не отказывается от переговоров, но отказывается от иллюзии, что безопасность может быть обеспечена словами в системе, где слова уже не имеют цены. Если первопричины конфликта будут устранены — политическое решение возможно. Если нет — цели будут достигнуты силой, в логике пространства, времени и стратегической неизбежности.
Это не ультиматум и не эмоция. Это позиция государства Хартлэнда, действующего в длинной исторической перспективе, где правила либо универсальны для всех, либо заменяются балансом сил и принуждением. В мире, где международный порядок был демонтирован, безопасность перестаёт быть декларацией и снова становится вопросом реальной мощности и контроля над пространством.
#Россия #Кремль #Хардлэнд
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
🇩🇪 Добровольное ослабление
Электростанция Moorburg была построена всего шесть лет назад. Строительство обошлось в 3 млрд евро, а мощность станции была 1650 МВт. Несмотря на недавнюю модернизацию, власти страны решили закрыть ее ради перехода на «зеленую энергетику» и «спасения климата».
Закрытие угольная электростанция Moorburg стало не частным техническим решением и не единичным климатическим жестом, а наглядным симптомом глубокой смены управленческой логики в Германии. Современная и эффективная угольная электростанция, построенная всего несколько лет назад и способная обеспечивать стабильную базовую генерацию, была выведена из эксплуатации не из-за технической непригодности или экономической неэффективности, а потому, что сам факт её существования перестал соответствовать новой политико-идеологической рамке.
С экономической точки зрения Moorburg выполняла классическую функцию индустриального государства: она обеспечивала дешёвую и предсказуемую базовую энергию, сглаживала ценовые пики в периоды дефицита ветра и солнца и снижала зависимость от внешних поставок.
Кстати, в Германии дефицит электроэнергии компенсируется импортом — в том числе атомной энергии из Франции и угольной генерации из Польши.
В данном контексте особое место в конструкции идеологии Берлина занимает водород, который часто преподносится как технологический мост в «лучшее будущее». Однако в реальности водород не является источником энергии, а лишь способом хранения уже произведённой электроэнергии с большими потерями на каждом этапе, и соответственно, если исходная электроэнергия дорога, то энергия, полученная через водородную цепочку, неизбежно будет ещё дороже. Следовательно, ставка на водород — это ставка на административное вытеснение альтернатив и формирование рынка через правила, квоты и запреты, где экономическая эффективность заменяется нормативным принуждением.
Данный технологический выбор отражает более глубокий социальный сдвиг. Исторически немецкая модель благосостояния строилась на прямой и понятной связи между промышленным производством, налоговыми поступлениями и финансированием социальной системы. Сегодня эта связь постепенно размывается. Экономические последствия решений отодвигаются во времени, а сами решения всё чаще принимаются в морально-символической логике, где «правильность» важнее работоспособности.
Социальные издержки воспринимаются как допустимые, если они оправданы «высокой целью», а ответственность за долгосрочные последствия растворяется между уровнями власти и будущими поколениями.
При этом общество в значительной степени живёт на инерции накопленного благополучия. Пока базовый уровень комфорта сохраняется, а кризис не ощущается напрямую, отсутствует и электоральный механизм наказания за стратегические ошибки.
Политический класс, в свою очередь, мыслит в коротком горизонте — в рамках электоральных циклов и коалиционных компромиссов. Риски системно переносятся в будущее, на бизнес, на домохозяйства или на наднациональный уровень Европейского Союза.
В геополитическом измерении такой курс ведёт к добровольному ослаблению. Отказ от дешёвой и надёжной энергетической базы снижает индустриальную автономию, усиливает зависимость от внешних поставок и подрывает конкурентоспособность промышленности.
В перспективе эта логика может привести к нескольким сценариям. Наиболее вероятным выглядит медленная эрозия государства — без резкого обвала, но с постепенной деиндустриализацией, ростом налоговой и долговой нагрузки, сокращением социальных обязательств и снижением уровня жизни.
Альтернативой может стать коррекция через кризис, когда ценовой или бюджетный шок вынудит политический разворот и частичный возврат к прагматичной энергетической политике. Третий теоретический сценарий - масштабирование текущей модели на весь ЕС, что приведёт к выравниванию не вверх, а вниз, с утратой промышленной базы на общеевропейском уровне.
В этом смысле Moorburg — наглядный пример отказа от экономической логики, где элиты считают допустимым идти на авантюры ради «высшей цели», опираясь на инерцию прошлого богатства.
#Германия
Электростанция Moorburg была построена всего шесть лет назад. Строительство обошлось в 3 млрд евро, а мощность станции была 1650 МВт. Несмотря на недавнюю модернизацию, власти страны решили закрыть ее ради перехода на «зеленую энергетику» и «спасения климата».
Закрытие угольная электростанция Moorburg стало не частным техническим решением и не единичным климатическим жестом, а наглядным симптомом глубокой смены управленческой логики в Германии. Современная и эффективная угольная электростанция, построенная всего несколько лет назад и способная обеспечивать стабильную базовую генерацию, была выведена из эксплуатации не из-за технической непригодности или экономической неэффективности, а потому, что сам факт её существования перестал соответствовать новой политико-идеологической рамке.
С экономической точки зрения Moorburg выполняла классическую функцию индустриального государства: она обеспечивала дешёвую и предсказуемую базовую энергию, сглаживала ценовые пики в периоды дефицита ветра и солнца и снижала зависимость от внешних поставок.
Кстати, в Германии дефицит электроэнергии компенсируется импортом — в том числе атомной энергии из Франции и угольной генерации из Польши.
В данном контексте особое место в конструкции идеологии Берлина занимает водород, который часто преподносится как технологический мост в «лучшее будущее». Однако в реальности водород не является источником энергии, а лишь способом хранения уже произведённой электроэнергии с большими потерями на каждом этапе, и соответственно, если исходная электроэнергия дорога, то энергия, полученная через водородную цепочку, неизбежно будет ещё дороже. Следовательно, ставка на водород — это ставка на административное вытеснение альтернатив и формирование рынка через правила, квоты и запреты, где экономическая эффективность заменяется нормативным принуждением.
Данный технологический выбор отражает более глубокий социальный сдвиг. Исторически немецкая модель благосостояния строилась на прямой и понятной связи между промышленным производством, налоговыми поступлениями и финансированием социальной системы. Сегодня эта связь постепенно размывается. Экономические последствия решений отодвигаются во времени, а сами решения всё чаще принимаются в морально-символической логике, где «правильность» важнее работоспособности.
Социальные издержки воспринимаются как допустимые, если они оправданы «высокой целью», а ответственность за долгосрочные последствия растворяется между уровнями власти и будущими поколениями.
При этом общество в значительной степени живёт на инерции накопленного благополучия. Пока базовый уровень комфорта сохраняется, а кризис не ощущается напрямую, отсутствует и электоральный механизм наказания за стратегические ошибки.
Политический класс, в свою очередь, мыслит в коротком горизонте — в рамках электоральных циклов и коалиционных компромиссов. Риски системно переносятся в будущее, на бизнес, на домохозяйства или на наднациональный уровень Европейского Союза.
В геополитическом измерении такой курс ведёт к добровольному ослаблению. Отказ от дешёвой и надёжной энергетической базы снижает индустриальную автономию, усиливает зависимость от внешних поставок и подрывает конкурентоспособность промышленности.
В перспективе эта логика может привести к нескольким сценариям. Наиболее вероятным выглядит медленная эрозия государства — без резкого обвала, но с постепенной деиндустриализацией, ростом налоговой и долговой нагрузки, сокращением социальных обязательств и снижением уровня жизни.
Альтернативой может стать коррекция через кризис, когда ценовой или бюджетный шок вынудит политический разворот и частичный возврат к прагматичной энергетической политике. Третий теоретический сценарий - масштабирование текущей модели на весь ЕС, что приведёт к выравниванию не вверх, а вниз, с утратой промышленной базы на общеевропейском уровне.
В этом смысле Moorburg — наглядный пример отказа от экономической логики, где элиты считают допустимым идти на авантюры ради «высшей цели», опираясь на инерцию прошлого богатства.
#Германия
🔥1
Российская инициатива по RAM как ответ в условиях технологической и экономической войны
Согласно ряду технологических и экономических источников, Россия усиливает меры, направленные на сокращение зависимости от импортируемых компонентов оперативной памяти, включая RAM и DRAM. В качестве ключевых факторов указываются продолжительное геополитическое давление через санкции и экспортные ограничения, а также напряжённая глобальная ситуация на рынке памяти, дополнительно усугублённая ростом центров обработки данных для систем искусственного интеллекта.
С точки зрения кибербезопасности и стратегической устойчивости данный шаг следует рассматривать не как обычную промышленную или рыночную инициативу, а как оборонительную реакцию на структурный технологический и экономический конфликт.
Оперативная память является базовым элементом всей цифровой инфраструктуры и лежит в основе государственных информационных систем, промышленных систем управления, военных приложений, дата-центров, а также систем безопасности и наблюдения. Зависимость от внешне контролируемых цепочек поставок в этой сфере создаёт постоянный системный риск, поскольку доступность, целостность и предсказуемость аппаратных компонентов оказываются вне полного национального контроля.
Современный конфликт проявляется в меньшей степени через прямое военное противостояние и в большей степени через целенаправленное воздействие на технологические зависимости. Санкции, экспортные ограничения и исключение из полупроводниковых экосистем выступают инструментами сдерживания и ограничения манёвра. Дополнительный дефицит памяти, вызванный глобальным спросом, усиливает этот эффект и повышает стратегическую уязвимость государств, зависящих от импорта. В этом контексте стремление России к созданию собственных возможностей следует понимать как попытку снизить степень стратегического давления, даже ценой технологических компромиссов.
С точки зрения логики безопасности акцент на базовой и средней категории RAM выглядит обоснованным. Для государственной администрации, промышленности и систем, имеющих значение для национальной безопасности, решающим фактором является не максимальная производительность, а стабильная доступность и управляемость поставок. Приоритетом становится функциональная надёжность, а не глобальная конкурентоспособность или технологическое лидерство. Киберустойчивость в данном случае формируется через предсказуемость и контроль, а не через пиковые характеристики.
Активная роль государства в качестве заказчика и координатора также соответствует этой логике. Государственные закупки используются не столько для повышения экономической эффективности, сколько для формирования минимально достаточных национальных производственных цепочек, способных обеспечить работоспособность в условиях кризиса. С позиции кибербезопасности это снижает зависимость от внешних акторов и уменьшает риск стратегической блокировки в результате аппаратных эмбарго или сбоев поставок.
То, что технические и производственные ограничения будут сдерживать объёмы выпуска в краткосрочной перспективе и что технологический разрыв с ведущими производителями сохранится, осознаётся заранее. Однако в условиях гибридного конфликта эти факторы имеют второстепенное значение.
Ключевыми задачами властей остаются обеспечение базового уровня снабжения, сохранение цифровой управляемости и снижение структурной уязвимости.
В итоге развитие собственных мощностей по производству оперативной памяти представляет собой не символический жест, а типичный шаг по укреплению устойчивости в условиях экономической войны, где технологическая зависимость целенаправленно используется как инструмент давления.
☝️И немало важно понимать, что определяющими принципами здесь выступают не эффективность и инновационное лидерство, а суверенитет, контроль и способность к долгосрочному сопротивлению.
👉 Английская версия статьи
#Россия
#Russia #Cybersecurity
Согласно ряду технологических и экономических источников, Россия усиливает меры, направленные на сокращение зависимости от импортируемых компонентов оперативной памяти, включая RAM и DRAM. В качестве ключевых факторов указываются продолжительное геополитическое давление через санкции и экспортные ограничения, а также напряжённая глобальная ситуация на рынке памяти, дополнительно усугублённая ростом центров обработки данных для систем искусственного интеллекта.
С точки зрения кибербезопасности и стратегической устойчивости данный шаг следует рассматривать не как обычную промышленную или рыночную инициативу, а как оборонительную реакцию на структурный технологический и экономический конфликт.
Оперативная память является базовым элементом всей цифровой инфраструктуры и лежит в основе государственных информационных систем, промышленных систем управления, военных приложений, дата-центров, а также систем безопасности и наблюдения. Зависимость от внешне контролируемых цепочек поставок в этой сфере создаёт постоянный системный риск, поскольку доступность, целостность и предсказуемость аппаратных компонентов оказываются вне полного национального контроля.
Современный конфликт проявляется в меньшей степени через прямое военное противостояние и в большей степени через целенаправленное воздействие на технологические зависимости. Санкции, экспортные ограничения и исключение из полупроводниковых экосистем выступают инструментами сдерживания и ограничения манёвра. Дополнительный дефицит памяти, вызванный глобальным спросом, усиливает этот эффект и повышает стратегическую уязвимость государств, зависящих от импорта. В этом контексте стремление России к созданию собственных возможностей следует понимать как попытку снизить степень стратегического давления, даже ценой технологических компромиссов.
С точки зрения логики безопасности акцент на базовой и средней категории RAM выглядит обоснованным. Для государственной администрации, промышленности и систем, имеющих значение для национальной безопасности, решающим фактором является не максимальная производительность, а стабильная доступность и управляемость поставок. Приоритетом становится функциональная надёжность, а не глобальная конкурентоспособность или технологическое лидерство. Киберустойчивость в данном случае формируется через предсказуемость и контроль, а не через пиковые характеристики.
Активная роль государства в качестве заказчика и координатора также соответствует этой логике. Государственные закупки используются не столько для повышения экономической эффективности, сколько для формирования минимально достаточных национальных производственных цепочек, способных обеспечить работоспособность в условиях кризиса. С позиции кибербезопасности это снижает зависимость от внешних акторов и уменьшает риск стратегической блокировки в результате аппаратных эмбарго или сбоев поставок.
То, что технические и производственные ограничения будут сдерживать объёмы выпуска в краткосрочной перспективе и что технологический разрыв с ведущими производителями сохранится, осознаётся заранее. Однако в условиях гибридного конфликта эти факторы имеют второстепенное значение.
Ключевыми задачами властей остаются обеспечение базового уровня снабжения, сохранение цифровой управляемости и снижение структурной уязвимости.
В итоге развитие собственных мощностей по производству оперативной памяти представляет собой не символический жест, а типичный шаг по укреплению устойчивости в условиях экономической войны, где технологическая зависимость целенаправленно используется как инструмент давления.
☝️И немало важно понимать, что определяющими принципами здесь выступают не эффективность и инновационное лидерство, а суверенитет, контроль и способность к долгосрочному сопротивлению.
👉 Английская версия статьи
#Россия
#Russia #Cybersecurity
🔥1
Наличие вооружения — это не столько про технику, сколько про управляемость, интеграцию и волю к применению
Американское издание The National Interest напомнило, что Венесуэла многие годы закупала у России вооружения на десятки миллиардов долларов. Самолёты, вертолёты, многоуровневая система ПВО — всё то, что на бумаге выглядит как серьёзный оборонный потенциал. Однако в момент реального силового давления эти системы не были приведены в действие или оказались крайне неэффективными. Факт здесь не в том, кто и что продал, а в том, что дорогое и сравнительно современное оружие оказалось как с политической, так и с военной точек зрения ненужным. И именно в этом виде оружие становится не средством защиты, а иллюзией безопасности.
Здесь напрашивается параллель с Карабахом. В 2020 году довольно быстрый прорыв «глубоко эшелонированной» (как уверяли власти) обороны армянской армии, а затем демонстрация захваченной армянской техники в Баку стали итогом войны и наглядно показали, что наличие вооружений без единого контура управления, без политического решения на их применение превращает арсеналы в трофеи.
Для Армении это поражение должно было стать точкой жёсткого пересмотра всей оборонной модели. Однако события сентября 2023 года, когда в ходе однодневной операции в Карабахе армянская сторона вновь оставила технику и вооружение, стали прямым следствием неусвоенных уроков 2020-го.
Вместо системной реформы армии и работы с резервом власти Армении и аффилированные с ними «эксперты» до сих пор повторяют мантру о «миллиардах, потраченных на новое вооружение». Что именно закуплено, у кого, в каком объёме и как это встроено в единую систему обороны, обществу не показывают. Нет демонстраций, нет подтверждений боеготовности, нет доказательств, что это оружие вообще способно воевать. Даже если допустить, что закупки действительно идут, ключевая проблема остаётся неизменной. С 2018 года Армения не провела ни одного полноценного общевойскового учения, соответствующего современному конфликту. Это уже не ошибка, а стратегическая безответственность. Армия, которая не тренируется воевать, обречена на поражение в реальной войне.
Контраст с Азербайджаном показателен. Он регулярно проводит учения, в том числе в кооперации с Турцией, проверяя управление, взаимодействие и готовность к войне. Поэтому техника там остаётся инструментом силы, а не трофеем для чужих парадов.
Контраст с украинским кейсом подчёркивает тот же принцип с обратным знаком: при шоке первых недель далее шло жёсткое удержание линии обороны и имеющихся в наличии вооружений, их эвакуация в тыл и адаптация под реальное поле боя. Это стало возможным не из-за «лучшего оружия», а из-за наличия воли к сопротивлению, обученного личного состава, устойчивой системы управления и внешнего контура поддержки. Там оружие оказалось встроено в живую, в действующую структуру.
🤔 Главный урок здесь прост и одновременно самый трудный. Государство, которое не готово воевать, будет разоружено независимо от того, сколько денег оно заплатило за вооружение. Образованное общество, умеющее обращаться с оружием, армия, которая постоянно учится и тренируется, политическая воля к применению силы в критический момент — это не абстракции и не милитаризм. Это минимальный набор условий для существования.
Без этого любые закупки, любые союзы и любые политические речи властей превращаются в иллюзию безопасности, которая рушится в первый же день реального кризиса. А самые дорогие системы становятся декорацией, а иногда — активом для противника.
☝️Государство выживает за счёт готовности и умения властей и народа воевать.
#армия #оборона #оружие
Американское издание The National Interest напомнило, что Венесуэла многие годы закупала у России вооружения на десятки миллиардов долларов. Самолёты, вертолёты, многоуровневая система ПВО — всё то, что на бумаге выглядит как серьёзный оборонный потенциал. Однако в момент реального силового давления эти системы не были приведены в действие или оказались крайне неэффективными. Факт здесь не в том, кто и что продал, а в том, что дорогое и сравнительно современное оружие оказалось как с политической, так и с военной точек зрения ненужным. И именно в этом виде оружие становится не средством защиты, а иллюзией безопасности.
Здесь напрашивается параллель с Карабахом. В 2020 году довольно быстрый прорыв «глубоко эшелонированной» (как уверяли власти) обороны армянской армии, а затем демонстрация захваченной армянской техники в Баку стали итогом войны и наглядно показали, что наличие вооружений без единого контура управления, без политического решения на их применение превращает арсеналы в трофеи.
Для Армении это поражение должно было стать точкой жёсткого пересмотра всей оборонной модели. Однако события сентября 2023 года, когда в ходе однодневной операции в Карабахе армянская сторона вновь оставила технику и вооружение, стали прямым следствием неусвоенных уроков 2020-го.
Вместо системной реформы армии и работы с резервом власти Армении и аффилированные с ними «эксперты» до сих пор повторяют мантру о «миллиардах, потраченных на новое вооружение». Что именно закуплено, у кого, в каком объёме и как это встроено в единую систему обороны, обществу не показывают. Нет демонстраций, нет подтверждений боеготовности, нет доказательств, что это оружие вообще способно воевать. Даже если допустить, что закупки действительно идут, ключевая проблема остаётся неизменной. С 2018 года Армения не провела ни одного полноценного общевойскового учения, соответствующего современному конфликту. Это уже не ошибка, а стратегическая безответственность. Армия, которая не тренируется воевать, обречена на поражение в реальной войне.
Контраст с Азербайджаном показателен. Он регулярно проводит учения, в том числе в кооперации с Турцией, проверяя управление, взаимодействие и готовность к войне. Поэтому техника там остаётся инструментом силы, а не трофеем для чужих парадов.
Контраст с украинским кейсом подчёркивает тот же принцип с обратным знаком: при шоке первых недель далее шло жёсткое удержание линии обороны и имеющихся в наличии вооружений, их эвакуация в тыл и адаптация под реальное поле боя. Это стало возможным не из-за «лучшего оружия», а из-за наличия воли к сопротивлению, обученного личного состава, устойчивой системы управления и внешнего контура поддержки. Там оружие оказалось встроено в живую, в действующую структуру.
🤔 Главный урок здесь прост и одновременно самый трудный. Государство, которое не готово воевать, будет разоружено независимо от того, сколько денег оно заплатило за вооружение. Образованное общество, умеющее обращаться с оружием, армия, которая постоянно учится и тренируется, политическая воля к применению силы в критический момент — это не абстракции и не милитаризм. Это минимальный набор условий для существования.
Без этого любые закупки, любые союзы и любые политические речи властей превращаются в иллюзию безопасности, которая рушится в первый же день реального кризиса. А самые дорогие системы становятся декорацией, а иногда — активом для противника.
☝️Государство выживает за счёт готовности и умения властей и народа воевать.
#армия #оборона #оружие
🔥1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
🇺🇲 «Мы собираемся заставить наши крупнейшие нефтяные компании, самые крупные в мире, потратить миллиарды долларов на ремонт сильно повреждённой нефтяной инфраструктуры Венесуэлы и начать приносить прибыль США.
То, что произошло с Мадуро, может произойти с кем угодно...» — президент США Трамп.
P. S. У кого-то есть вопросы?
#США
То, что произошло с Мадуро, может произойти с кем угодно...» — президент США Трамп.
P. S. У кого-то есть вопросы?
#США
🇩🇪 Германия и украинская война: как добровольная «ответственность» превращается в системный риск для государственности
С 2022 года Германия шаг за шагом втянулась в украинскую войну не только как политический участник, но как экономический донор и структурный гарант последствий конфликта.
Формально речь шла о солидарности и поддержке. Фактически — о принятии на себя всё более широких обязательств, последствия которых уже вышли за рамки внешней политики и напрямую затронули устойчивость немецкой экономики.
К концу 2025 года совокупные прямые и косвенные издержки для Германии достигли порядка 300 млрд евро и более. Прямые государственные расходы — военная и гражданская помощь Украине по официальным оценкам составили около 110–120 млрд евро.
Но куда более разрушительным оказался блок косвенных потерь: энергетический шок после отказа от российских поставок, утрата рынков, банкротства малого и среднего бизнеса, рост логистических и авиационных издержек, падение туристических доходов. Эти потери носят структурный характер. Речь идёт не о циклическом спаде, а о долговременном ухудшении условий развития, при котором прежняя модель роста, основанная на дешёвой энергии и экспорте, не восстанавливается.
Особенно чувствительным оказался удар по промышленной и региональной базе. Закрытие тысяч предприятий и рост числа банкротств означают утрату производственных цепочек, кадров и налоговой базы. Это не компенсируется автоматически ни субсидиями, ни будущими инвестициями. Экономика входит в фазу накопленного ослабления, когда каждый следующий внешний шок усиливает предыдущие.
Именно на этом фоне заявления канцлера Фридриха Мерц а 6 янвяря о «готовности Германии взять на себя ответственность за безопасность Украины и всего континента в целом» заслуживают отдельного внимания. Данный подход принципиально меняет рамку происходящего. Речь идёт уже не о помощи и не о кризисных мерах, а о принятии долгосрочной ответственности без чётких ограничений. Не названы сроки, бюджеты, механизмы перераспределения нагрузки внутри ЕС или условия выхода.
Экономически это означает институционализацию уже понесённых потерь и открытие канала для новых, с неопределённым верхним пределом.
В такой конфигурации Германия де-факто закрепляет за собой роль плательщика последней инстанции в европейской архитектуре безопасности, не обладая при этом пропорциональным стратегическим контролем. Решения остаются коллективными, а издержки всё в большей степени — национальными. Для экономики с уже подорванной конкурентоспособностью это означает рост давления на бюджет, инвестиции и социальные системы. При сохранении траектории риск смещается от затяжного ухудшения к критической точке, за которой корректировка возможна лишь через деиндустриализацию, урезание социальных стандартов или резкое наращивание долга.
Отдельного внимания заслуживает фактор «BlackRock» и потенциального конфликта интересов. Компания уже позиционируется как ключевой участник послевоенного «восстановления» Украины, включая инвестиционные и инфраструктурные проекты. В публичном пространстве звучали заявления со стороны окружения Дональд Трамп о том, что украинцы, вернувшиеся после войны, смогут работать в проектах, связанных с BlackRock. Формируется прозрачная модель: государства берут на себя безопасность, риски и расходы, частный финансовый капитал — активы и будущие доходы. В этой логике война и ответственность превращаются в инвестиционный цикл с гарантированным публичным финансированием. С учётом прошлой роли Мерца в BlackRock Deutschland совпадение риторики и интересов выглядит не случайным, а системным.
В итоге Германия оказалась в ситуации, когда добровольное принятие внешней ответственности ускоряет внутреннюю эрозию. Экономика ослабляется, обязательства расширяются, а контроль над последствиями остаётся ограниченным.
Если траектория не будет пересмотрена, последствия выйдут за рамки экономического спада и затронут основы государственности, поскольку государство, взявшее на себя неограниченную внешнюю ответственность, рано или поздно утрачивает внутреннюю устойчивость.
#Германия
С 2022 года Германия шаг за шагом втянулась в украинскую войну не только как политический участник, но как экономический донор и структурный гарант последствий конфликта.
Формально речь шла о солидарности и поддержке. Фактически — о принятии на себя всё более широких обязательств, последствия которых уже вышли за рамки внешней политики и напрямую затронули устойчивость немецкой экономики.
К концу 2025 года совокупные прямые и косвенные издержки для Германии достигли порядка 300 млрд евро и более. Прямые государственные расходы — военная и гражданская помощь Украине по официальным оценкам составили около 110–120 млрд евро.
Но куда более разрушительным оказался блок косвенных потерь: энергетический шок после отказа от российских поставок, утрата рынков, банкротства малого и среднего бизнеса, рост логистических и авиационных издержек, падение туристических доходов. Эти потери носят структурный характер. Речь идёт не о циклическом спаде, а о долговременном ухудшении условий развития, при котором прежняя модель роста, основанная на дешёвой энергии и экспорте, не восстанавливается.
Особенно чувствительным оказался удар по промышленной и региональной базе. Закрытие тысяч предприятий и рост числа банкротств означают утрату производственных цепочек, кадров и налоговой базы. Это не компенсируется автоматически ни субсидиями, ни будущими инвестициями. Экономика входит в фазу накопленного ослабления, когда каждый следующий внешний шок усиливает предыдущие.
Именно на этом фоне заявления канцлера Фридриха Мерц а 6 янвяря о «готовности Германии взять на себя ответственность за безопасность Украины и всего континента в целом» заслуживают отдельного внимания. Данный подход принципиально меняет рамку происходящего. Речь идёт уже не о помощи и не о кризисных мерах, а о принятии долгосрочной ответственности без чётких ограничений. Не названы сроки, бюджеты, механизмы перераспределения нагрузки внутри ЕС или условия выхода.
Экономически это означает институционализацию уже понесённых потерь и открытие канала для новых, с неопределённым верхним пределом.
В такой конфигурации Германия де-факто закрепляет за собой роль плательщика последней инстанции в европейской архитектуре безопасности, не обладая при этом пропорциональным стратегическим контролем. Решения остаются коллективными, а издержки всё в большей степени — национальными. Для экономики с уже подорванной конкурентоспособностью это означает рост давления на бюджет, инвестиции и социальные системы. При сохранении траектории риск смещается от затяжного ухудшения к критической точке, за которой корректировка возможна лишь через деиндустриализацию, урезание социальных стандартов или резкое наращивание долга.
Отдельного внимания заслуживает фактор «BlackRock» и потенциального конфликта интересов. Компания уже позиционируется как ключевой участник послевоенного «восстановления» Украины, включая инвестиционные и инфраструктурные проекты. В публичном пространстве звучали заявления со стороны окружения Дональд Трамп о том, что украинцы, вернувшиеся после войны, смогут работать в проектах, связанных с BlackRock. Формируется прозрачная модель: государства берут на себя безопасность, риски и расходы, частный финансовый капитал — активы и будущие доходы. В этой логике война и ответственность превращаются в инвестиционный цикл с гарантированным публичным финансированием. С учётом прошлой роли Мерца в BlackRock Deutschland совпадение риторики и интересов выглядит не случайным, а системным.
В итоге Германия оказалась в ситуации, когда добровольное принятие внешней ответственности ускоряет внутреннюю эрозию. Экономика ослабляется, обязательства расширяются, а контроль над последствиями остаётся ограниченным.
Если траектория не будет пересмотрена, последствия выйдут за рамки экономического спада и затронут основы государственности, поскольку государство, взявшее на себя неограниченную внешнюю ответственность, рано или поздно утрачивает внутреннюю устойчивость.
#Германия
🔥1
🇺🇲 Феномен Трампа и демонтаж правовой маски Запада
Заявление Дональд Трампа для газеты New York Times о том, что ему «не нужно международное право» для присоединения Гренландии к США, важно не как эксцентричный эпизод и не как очередной скандальный пассаж. Оно представляет собой редкий момент откровенности, в котором англосаксонская геополитическая логика проговаривается без привычной юридической и моральной упаковки.
Трамп не изобретает новую модель поведения. Он снимает маску с той, которая существовала давно, но предпочитала говорить иным языком.
Англосаксонская система международных отношений исторически строилась не на равенстве норм, а на асимметрии силы, упакованной в право. А само международное право в этой конструкции всегда играло инструментальную роль. Оно использовалось тогда, когда закрепляло достигнутый баланс, и игнорировалось, когда мешало его изменению.
Разница Трампа с предыдущими администрациями заключается не в практике, а в стиле. Там, где раньше действовали через доктрины, формулы, интерпретации и прокси-аргументы, он говорит напрямую.
Фраза «моё ограничение — моя мораль» означает не анархию, а персонализацию суверенитета. В данном случае суверенитет перестаёт быть распределённым между институтами, договорами и процедурами и концентрируется в самом субъекте принятия решения. Это логика англосаксонского политического индивидуализма, доведённая до уровня международных отношений.
Ключевым элементом здесь становится отказ от внешнего определения вреда. В классической либеральной модели вред фиксируется через процедуры, суды, международные инстанции и согласие сторон. В трамповской формуле вред существует только тогда, когда субъект власти признаёт его таковым. Это радикально меняет саму структуру ответственности, потому что сама ответственность перестаёт быть проверяемой и становится декларативной: «я не нарушаю, потому что не считаю, что нарушаю.»
С этой точки зрения заявления о НАТО и Гренландии логично вписываются в одну рамку. Альянс существует не как договорная система, а как функция американской воли. Союзники не равноправные участники, а элементы инфраструктуры. Пока они полезны — они включены. Когда становятся обузой или препятствием — их статус может быть пересмотрен.
Ещё раз повторюсь: международное право здесь не отменяется, оно просто перестаёт быть обязательным.
Важно понимать, что Трамп не маргинал и не исключение. Он — симптом и следствме сдвига мышления и тактики действий в геополитике. Его феномен отражает усталость англосаксонского ядра от необходимости постоянно оправдывать силу языком норм.
В условиях, когда Запад утрачивает монополию на интерпретацию правил, право перестаёт быть универсальным инструментом и начинает восприниматься как ограничение собственных возможностей. Отсюда стремление заменить его «здравым смыслом», «моралью» и «рациональностью» лидера.
Опасность этой логики заключается не в её цинизме, а в её воспроизводимости. Если право объявляется факультативным для сильного, оно автоматически становится недействительным для всех. Мир не рушится мгновенно, но переходит в состояние управляемой неопределённости, где решения принимаются не на основе норм, а на основе психологического портрета конкретного правителя.
Ещё раз: феномен Трампа — это не сбой системы, а её честное проявление. Это момент, когда англосаксонская геополитика перестаёт говорить языком универсализма и начинает говорить языком силы напрямую. Не потому, что изменилась мораль, а потому, что исчезла необходимость её симулировать.
По сути, это возврат к до-правовому миру, где единственным сдерживающим фактором является не договор и не норма, а самоощущение правителя. Сегодня центр принятмя решений «не хочет причинять вред», завтра его представление о вреде может измениться. И никакого внешнего механизма коррекции в этой модели больше не существует.
#США #геополитика #Трамп
Заявление Дональд Трампа для газеты New York Times о том, что ему «не нужно международное право» для присоединения Гренландии к США, важно не как эксцентричный эпизод и не как очередной скандальный пассаж. Оно представляет собой редкий момент откровенности, в котором англосаксонская геополитическая логика проговаривается без привычной юридической и моральной упаковки.
Трамп не изобретает новую модель поведения. Он снимает маску с той, которая существовала давно, но предпочитала говорить иным языком.
Англосаксонская система международных отношений исторически строилась не на равенстве норм, а на асимметрии силы, упакованной в право. А само международное право в этой конструкции всегда играло инструментальную роль. Оно использовалось тогда, когда закрепляло достигнутый баланс, и игнорировалось, когда мешало его изменению.
Разница Трампа с предыдущими администрациями заключается не в практике, а в стиле. Там, где раньше действовали через доктрины, формулы, интерпретации и прокси-аргументы, он говорит напрямую.
Фраза «моё ограничение — моя мораль» означает не анархию, а персонализацию суверенитета. В данном случае суверенитет перестаёт быть распределённым между институтами, договорами и процедурами и концентрируется в самом субъекте принятия решения. Это логика англосаксонского политического индивидуализма, доведённая до уровня международных отношений.
Ключевым элементом здесь становится отказ от внешнего определения вреда. В классической либеральной модели вред фиксируется через процедуры, суды, международные инстанции и согласие сторон. В трамповской формуле вред существует только тогда, когда субъект власти признаёт его таковым. Это радикально меняет саму структуру ответственности, потому что сама ответственность перестаёт быть проверяемой и становится декларативной: «я не нарушаю, потому что не считаю, что нарушаю.»
С этой точки зрения заявления о НАТО и Гренландии логично вписываются в одну рамку. Альянс существует не как договорная система, а как функция американской воли. Союзники не равноправные участники, а элементы инфраструктуры. Пока они полезны — они включены. Когда становятся обузой или препятствием — их статус может быть пересмотрен.
Ещё раз повторюсь: международное право здесь не отменяется, оно просто перестаёт быть обязательным.
Важно понимать, что Трамп не маргинал и не исключение. Он — симптом и следствме сдвига мышления и тактики действий в геополитике. Его феномен отражает усталость англосаксонского ядра от необходимости постоянно оправдывать силу языком норм.
В условиях, когда Запад утрачивает монополию на интерпретацию правил, право перестаёт быть универсальным инструментом и начинает восприниматься как ограничение собственных возможностей. Отсюда стремление заменить его «здравым смыслом», «моралью» и «рациональностью» лидера.
Опасность этой логики заключается не в её цинизме, а в её воспроизводимости. Если право объявляется факультативным для сильного, оно автоматически становится недействительным для всех. Мир не рушится мгновенно, но переходит в состояние управляемой неопределённости, где решения принимаются не на основе норм, а на основе психологического портрета конкретного правителя.
Ещё раз: феномен Трампа — это не сбой системы, а её честное проявление. Это момент, когда англосаксонская геополитика перестаёт говорить языком универсализма и начинает говорить языком силы напрямую. Не потому, что изменилась мораль, а потому, что исчезла необходимость её симулировать.
По сути, это возврат к до-правовому миру, где единственным сдерживающим фактором является не договор и не норма, а самоощущение правителя. Сегодня центр принятмя решений «не хочет причинять вред», завтра его представление о вреде может измениться. И никакого внешнего механизма коррекции в этой модели больше не существует.
#США #геополитика #Трамп
💯1