будьте как йетти

I can't speak mandarin anymore

Но мы соберемся и … жахнем.

ждëм

деконструктивное техно feat. miss guiltyotine – [самолëт] (АукцЫон recover)
@decontechno
#musicalvideo@decontechno

Коллеги в музыкальных телеграм-каналах уже который день подряд отмечают юбилей Боуи, потом вспоминают Боуи по случаю десятилетия его смерти. А о том, что 6 января исполнилось бы 80 лет Сиду Барретту, мало кто вспомнил. Неужели Барретт так далёк от народа? Неужели среди коллег-меломанов почти нет тех, кто вырос на «The Madcap Laughs» или раннем Pink Floyd?

Это вопрос в никуда. Если никто не будет продолжать любить Барретта — то буду я. Именно в день восьмидесятилетия сумасшедшего алмаза я впервые за долгое время поставил «The Piper at the Gates of Dawn». Очень волновался: а вдруг в голове всё поменялось, и от прослушивания я получу только негатив?

Оказалось, волновался зря, потому что альбом до сих пор звучит абсолютно пуленепробиваемо. Пожалуй, из него можно выкинуть разве что начало и конец «Take Up Thy Stethoscope and Walk» Роджера Уотерса — а всё остальное пусть остаётся в вечном мраморе, на который не действует эрозия времени.

Подпишусь под каждым словом небольшого текста, написанного мной для спецпроекта «1967: партитура» девять лет назад в «Коммерсантъ-Weekend»:

Американский истеблишмент в 1967-м обвинял тогдашнюю молодежь ровно в том, в чем сейчас принято обвинять молодежь нынешнюю — в неумении быть взрослыми, неспособности достойно переживать трудности и нежелании следовать традиционному порядку вещей. Проще говоря — в инфантилизме. Среди американских хиппи, нью-йоркских студентов и мечтательных техасских школьников действительно было много тех, кто на время сделал основой своей жизни наивную простоту. Но самый детский альбом того года записали все-таки не в США, а по другую сторону Атлантики. Детство в понимании Сида Барретта, ответственного за лучшую пластинку Pink Floyd, было далеко не просто беззаботной игрой. Наследник Кеннета Грэма и Льюиса Кэрролла, Барретт видел период взросления как время волшебных открытий — и необъяснимого страха. Его песни — спетые как от лица ребенка, так и от лица магических персонажей, которых невозможно увидеть, но которые видят тебя,— всегда интонационно оказывались на грани между магическим откровением и поедающей душу скрытой травмой.

Этой интонацией Барретт владел в совершенстве как вокалист, чей отстраненный голос всегда был ровно настолько безэмоционален, чтобы казаться еще не жутким, но уже больным. Он мыслил в тех же категориях и как композитор, чьи простые мелодии часто оборачивались бесформенным шумом («Interstellar Overdrive») и чьи нехитрые песни иногда заканчивались выводящими из строя мозг перезвонами («Bike»). Да и его исполнительскую гениальность как гитариста — а звук тогдашних Pink Floyd целиком был построен на гитарном мастерстве Барретта — легче всего описать похожими метафорами. Барретт играл, будто все тот же бесноватый ребенок — только недавно выучивший аккорды, но уже научившийся слышать не их, а сквозь них. Из всего этого — его обрывочных гитарных пассажей, сумеречных мелодий, таинственного голоса и собранных в заклинания слов — и получился лучший альбом о конце невинности.

Послушать, предлагаю, конечно, «Interstellar Overdrive». Идеальная вещь для первого рабочего дня.