Человек я простой, у меня любимый поэт Анненский, а любимый художник Камиль Писсарро. Оба они тихие и ранимые гении. В 19 веке сам я был бы неприметным чиновником, спокойно себе крутящим барабан, зная, что и тысячи други таких же как я крутят, так уж заведено и в этом великая, но печальная правда жизни. Но связь времен поломалась, время вывихнуто, поэтому я вынужден выламываться и корчить из себя кшатрия. «У Сверхчеловека из камеры № 24 глаза вылазят из орбит, трясутся ноги, но он упрямо делает себя каменным. Нет же, нет же — хриплю я», — как писал Лимонов.

Сегодня, в общем, день рождение моего любимого поэта Иннокентия Анненского. Это поэт простого чувства — тоски. Стихотворение, которое он написал последним в жизни, прежде чем свалиться от сердечного приступа в тяжелой мокрой шубе на ступени Царскосельского вокзала, так и называется «Моя тоска». Как и вся его поэзия, это невероятное по красоте стихотворение, парадоксально, можно даже сказать, гипериронично. Тоску он называет своей «безлюбой любовью», которая «дрожит как лошадь в мыле»:

В венке из тронутых, из вянущих азалий
Собралась петь она… Не смолк и первый стих,
Как маленьких детей у ней перевязали,
Сломали руки им и ослепили их.

Анненский был чиновником образования, директором Царскосельского лицея, в котором учился Николай Гумилев. Он был филолог-классик, переводил античных авторов, например, трагедии Эврипида. Мандельштам вообще назвал Анненского представителем «воинствующего эллинизма». Конфликт между миром идей и миром вещей казался ему неразрешимым, а боль от него неутолимой. Он слышал неумолкаемый хохот времени, которой одно знало тайну тления и вечности. Противопоставить этому смеху человек может только тайную силу воображения, игру теней — мир полностью осязаемый, ясный, мир солнечного полудня поэтому жестокий и мучительный. Тайна может приоткрыться в моменты переходов — от света к сумеркам («Свечку внесли») от жизни к смерти («Черная весна»).

«Вагон, вокзал железной дороги, болезнь — все мучительные антракты жизни, все вынужденные состояния безволья, неизбежные упадки духа между двумя периодами работы, неврастения городского человека, заваленного делами, который на минуту отрывается от напряженья текущего мига и чувствует горестную пустоту и бесцельность и разорванность своей жизни…», — расписывал мир Анненского Максимилиан Волошин. Ходасевич вообще сухо и безапелляционно говорил, что муза Анненского — смерть. Это поэт, который ни в какое время не стал бы современным. Он чувствовал, что самое острое жало — у бесконечности.

Одолел невероятно адскую простыню, пропитанную невыносимой желчью и прососанную откровенно компрометирующими анализами — удивительно наблюдать ниспровергателя авторитетов из геймерской среды. Как если бы один из деток-задротов сериала «Очень странные дела» вдруг превратился в злодея из аниме.

Автор проходится по всем уважаемым именам: Мамлеева называет откровенно плохим писателем, Джемаля обжорой и фигляром, Лимонова — «украинским горлодёром и хамом», но больше всего достается Дугину. Даже в текст Хайдеггера он влезает с некоторой редакторской правкой, чтобы получилось менее по-дугински. Весь южинский в его изображении — пиквикский клуб для бомжеватых фантазеров, где каждый пытался быть поближе к идеологу, великому Евгению Головину. Такой спеси я не видывал со времен Яроврата, пиплхейтера-задрота из жж, основателя своей секты бонов-торчебосов геймеров-олигофренов, автора знаменитого афоризма «Мне кажется, все вопросы мироздания, наверное, уже получили освещение в моем журнале, надо только уметь искать».

А Головина автор пытается защитить от варварских интерпретаций его самозванных последователей. Впрочем, сам попадает в такую же ловушку.

Но текст превосходный, автор многое повидал и хорошо знает, о чем пишет. Не откажешь ему и в способности с извращенной страстью работать в жанре памфлета — эта часть удается ему лучше всего. Например, Джемаля он называет JBL Даджаля из-за его гипнотического голоса, шедшего из недр тучной и представительной фигуры. А на Дугина оттаптывается почти в каждой главе, вот наудачу: «Дугин стал просто не-вы-но-сим и не вывозит себя прежнего даже на минималках. Он огромная в медийном отношении, но совершенно полая концептуально фигура – постмодернистский позёр, понявший фигуру атаки как радикальный жест без продолжения и содержания. Поэтому у простодушного дурачка Солодникова так и назвали «Ла-ла-ла».

Дух старой-доброй школы жж-полотен, когда можно было с утра до ночи за бутэрбродами и чаем запоем читать упомянутого Яроврата, Галковского или Тифаретник, здесь он еще живет. В тексте упоминается множество героев нулевых годов, как уже мертвых солдат, так и вполне действующих, читается как увлекательный мемуар.

https://spacemorgue.com/underground/

Обхуяривайтесь!

До чего же великая песня, да как хорошо на эту осень ложится:

https://youtu.be/9y1smcQbldQ

Ну че, погнали, осталась неделя! 👊💯🥷

https://youtu.be/BpfC9-BAUww

А теперь — поздравительное слово берет его лучший ученик Хармони Корин (на снимках — Херцог в фильме Корина «Джулиан мальчик-осел»):

«вернер херцог ненавидит кур. это факт. в его фильмах постоянно всплывает эта тема. из-за этой ненависти к курам он всегда был и остается моим любимым режиссером. я тоже их ненавижу. впервые посмотрев и карлики начинали с малого, я понял, что хочу снимать кино. до этого я ощутил подобный порыв лишь в детстве, когда смотрел все подряд фильмы у. к. филдса рядом с человеком, умирающим от эмфиземы. что за человеку могло придти в голову такое безумие, спрашивал я себя. я не мог понять, почему эти карлики так хохочут. познакомившись с этим великим человеком, я понял, где он черпает идеи. это очевидно. в глубине, там, где не обязательны формальная логика и традиционное мышление. херцог абсолютный художник и маньяк, и второго такого никогда не будет. он создал собственную кинематографическую вселенную, где из хаоса и руин возникают мгновения чистой поэзии и глубочайшего озарения. влияние херцога несомненно. он подлинная легенда кинематографа. он пехотинец. он не цыпленок».

Собираюсь в ближайшее время набить на костяшках пальцев: "РЕВЕ".

Историк Николас Старгардт в «Мобилизованной нации» описывает восприятие России продвигающимися к ее югу солдатами вермахта, а заодно приводит их литературные предпочтения. Но не стоит обольщаться этим джентльменским набором — хотя убежденным нацистами их назвать нельзя, на совести этих бывалых вояк десятки повешенных партизан и расстрелянных пленных советских солдат.

«После полугода на Восточном фронте Ойген Альтрогге бросил вызов собственному таланту, попытавшись выразить в рисунках „сущность русского народа“. „Какую бы важность мы не придавали занавескам и культуре, деревянным половицам и культуре, чистым ногтям и культуре, — писал он другу Гансу Альбрингу, — мы в большинстве своем ничего не понимаем в могучем примитивизме, простоте души, наивной силе и ужасной необузданности этих людей“. Стремясь передать экзотическую простоту в искусстве, Альроге искал новую, „менее абстрактную, упрощенную“ технику рисования. Два молодых католика хотели найти некий тип глубокой религиозной чистоты, которую, как они считали, на западе задавила и уничтожила современная торгашеская цивилизация. По мере того как его часть приближалась к Сталинграду, Ганс Альбринг превратился в обожателя и собирателя икон. Обоих друзей привлекала физическая красота русских женщин, и оба старались представить их духовность в рисунках. И все же, при всей религиозной и художественной чувствительности, Ганс Альбринг мало отличался от Фрица Пробста, когда писал: „Над всей этой землей навис невыносимый злобный взгляд дьявола“.

Даже такие привыкшие задаваться различными вопросами и копаться в себе авторы писем, как Альбринг и Альтрогге, оставили оговорки о том, насколько „жесткими“ сделались они на Восточном фронте, не видя смысла вновь погружаться в себя и переживать собственное перерождение. Вместо этого они обращались к эмоциональным константам дома, семьи и взрастившей их немецкой культуры. Шагая все дальше по степи, Альтрогге, Альбринг и Гельмут Паулюс — все упоминали в письмах о чтении Гете, Гельдерина, равно как и недавно опубликованного дневника первого года войны Эрнста Юнгера „Сады и дороги“ (Gärten und Sraßen). Эти молодые солдаты происходили из разных уголков Германии, принадлежали к различным христианским конфессиям и имели разные звания в вооруженных силах, но всех объединяла литература и культура, впитанная через семью и образование. Затерянные в бескрайних „пустынях“ степей, они находили убежище на страницах немецких классических произведений».

Из послесловия Александра Михайловского к недавнему переизданию «Садов и дорог»:

«„Сады и дороги“ вышли в 1942 году и стали первой и последней книгой, опубликованной Юнгером в годы войны. Ее спокойный тон, как и само название, резко контрастирует с политическими манифестами 20-х годов. (...) „Сады и дороги“ — с начала и до конца — повествование о том, как вообще возможно неучаствующее участие и, в частности, как возможно поэтическое и философское существование в самом центре большой войны. Едва ли такой дневник мог возникнуть на восточном фронте („Кавказские заметки“ конца 1942 года скорее исключение), однако читали его — в издании, напечатанном на дешевой бумаге, со скромным рисунком клевера и одуванчика на суперобложке — не только штабные офицеры в парижском отеле „Рафаэль“, но и простые солдаты в болотах под Ленинградом вроде студента Мюнхенского университета Ойгена Раппа, утонченного и совсем чуждого Марсу персонажа „Швабской хроники“ Херманна Ленца».

На этот раз сверх короткий ролик с выразительным названием. Убедительная Просьба — обратите пристальное внимание на талант рассказчика.

Леонида Андреева можно за многое не любить. Но в жанре художественной литературы для детей и юношества он хорошая альтернатива каким-нибудь романтическим трубадурам, влекущим в прерии и сказочные леса, в то время как за окном бесконечно тянется бетонный забор, а между кособокими сараями в гаражном кооперативе навалены подгнившие ранетки, чьи-то чулки, пенопласт и оргстекло.

Нажимайте лайки и кнопку с долларом.

https://youtu.be/TVkbXDjq0fw

Боги ММА обустроили все как нельзя лучше, рокировка того стоила. Трогательно было видеть такое взаимное уважение, Тони великий боец и легенда на все времена. Помню, на такую же гильотину Нейт поймал в 2012 году Джима Миллера — этого крепкого парня, сделанного из крафтового пива и пороха.

Сегодня день усекновения главы Иоанна Предтечи. Казнить его велел Ирод по просьбе своей падчерицы Саломеи в награду за танец, который она перед царем исполнила. Герой романа «Наоборот» Гюисманса рассуждает, что только Гюставу Моро удалось изобразить танец Саломеи в его ужасающем великолепии:

«Нет, это не лицедейка, которая танцем бедер, груди, ляжек, живота заставляет старца исходить от животной страсти и подчиняет его себе. Это уже божество, богиня вечного исступления, вечного сладострастия. Это красавица, каталепсический излом тела которой несет в себе проклятие и колдовскую притягательность, — это бездушное, безумное, бесчувственное чудовище, подобно троянской Елене, несущее погибель всякому, кто ее коснется. (...) Вряд ли ее можно было уподобить великой вавилонской блуднице из Апокалипсиса, хотя и была она так же разряжена, украшена, нарумянена, ибо не силою рока, не по воле небес окунулась Саломея в мерзость разврата».

Глубинно уважаемые коллеги, самое время расслабить ремешки на пузе и отпраздновать второе воскресенье сентября еще одним стримом К. Спернсакого!

Как всегда для Вас: безупречная спортивная аналитика и великовозрастное гуманитарное кряхтение. Такое сочетание, согласитесь, стоит как минимум одного нажатия на кнопку с долларом!

Сегодня в 20-30

И надо подписываться на канал:
https://youtu.be/CcZAKah3EZQ

У группы макулатуры близится Сверхчеловеческий Супертур

«Наудачу, Бальтазар» — любимый фильм Михаэля Ханеке и понятно почему. Это вообще не кино. Под него не скоротаешь досужий вечер. Этот фильм невозможно смотреть, приходится предпринимать буквально физическое усилие, чтобы протащить себя сквозь это.

Вроде бы нет никакой демонстративной жути — смотреть его может даже 12-летний ребенок, но притом это один из самых страшных когда-либо снятых фильмов. Тяготящиеся собственной жизнью, устало погрязающие в пороках люди из слепой жестокости или праздного садизма унижают безмолвное животное, которое безропотно переносит все страдания. Фильм лишен всякой прелести, люди скучающие, растерянные, озабоченные, жестокие, подавленные. Только финальная сцена, когда старый Бальтазар наконец вырывается и находит покой в окружении топчущихся на поляне ягнят, оставляет надежду, но не для человека.