Здравствуйте, дор. угнетаемые и угнетатели! Данным сообщением вы предупреждены об очередном возобновлении вещения в рамках якобы партизанского радио "$тримы К. Сперанского". Доллар в названии направлен на привлечение денежных знаков и обозначает принадлежность к культуре репа!

Сегодня в 21-00
И надо жать кнопку с долларом

https://youtu.be/q3OXzY7Y_h0

Женитьба это впрямь дело вселенского масштаба и самое роскошное событие в жизни. Прошло ровно две недели, а дрожь унять удалось как будто только что. Торжество такое размашистое и фантастическое, что в какой-то момент представляется феллиниевской прекрасной и безумной постановкой. В самые странные минуты, например, когда поешь срывающимся фальцетом песню Муцураева или отплясываешь с женой чечетку под Боуи, вспышкой осеняет, что теперь-то ты хозяин своей судьбы по всем параграфам.

Если вытянуть вперед руку с кольцом на пальце, то сквозь нее мир выглядит совершенно прирученным, мне это чувство нравится с каждым днем все больше. Короче, слава моей супруге, слава всем нам!

Мощнейшая фотоподборка с выразительными подписями из книги Эренбурга "Мой Париж", оформленной, между прочим, великим художником-авангардистом Эль-Лисицким.

Ну и напоследок гениальное

Илья Эренбург, «Мой Париж»

Молодость обычно отвечает за мечты и авантюры, по крайней мере так завещал какой-нибудь Александр Грин. Так было до тех пор, пока молодость не сделали ценностью самой по себе — и вот ты уже «прав», потому что молод: молодость нужна, чтобы кайфовать. Слово «кайф», имевшее по крайней мере в 90-е жесткий наркоманский флер, было опасным словом, хождение по лезвию, про кайф пел Юрий Хой, он и умер от кайфа, — но теперь вот кальянщик Моргенштерн открывает ресторан «Кайф», где подают бирюзовые коктейли с сахарной ватой.

Побывали на кинопоказе свежего фильма Маргариты Захаровой «Дикого кайф» — в скором изложении может показаться, что это идеальный док с социальным восклицанием: подросток-колясочник Тимур по прозвищу Дикий, больной смертельным недугом, мечтает стать популярным рэпером — ему в этом самоотверженно помогает мама, с которой они живут в хмуром спальном районе Новосибирска, покупает стон айленд, разрешает курить вейп, ругаться матом и делать прическу Моргенштерна. Внезапно мальчик знакомится со своим кумиром в Новосибирске, поет с ним на сцене, записывает с ним видео, далее разыгрывается драма из песни «Стэн», но только в стиле «россиянство» — со многими жуткими и смешными подробностями, характерными для циничного времени.

Россия — страна женщин и фильм Маргариты Захаровой это показывает ясно. Мама Тимура не работает, живет на несколько пенсий (в сумме есть и пенсия больной психическим расстройством сестры, которую много лет не выписывают по настоянию героини), но старается, чтобы у сына был материал для хайлайтов в инстаграме. Кальян, неон и баленсиага, — все элементы лоу-лайф-барокко. Тимуру не так много осталось, поэтому я хочу, чтобы его жизнь была в кайф. Это эксперимент наподобие стэнфордского, каково это — неиронично жить мечтами современной молодежи?

Недоумение пополам с омерзением проходят, когда Тимура с мамой приглашают на Первый канал, на передачу к Гордону, где ведущий и его похожая на бразильского трансвестита напарница начинают глумиться над героями. Они обещали, что эта передача про позитив и преодоление, но способный дать фору в пиплхейте Марцинкевичу Гордон холодно препарирует жизнь открывшихся ему провинциалов — и видно, что пока рассуждает, он уже о них забывает, забывает, забыл. Прежде чем выпроводить, им оплачивают унижения — десять тысяч рублей. Конечно, по сравнению с этими циничными мразями, Тимур с мамой кажутся солью земли — живут как умеют, пьют печенье с чаем на тесной кухне, отмечают день рождения под Андрея Губина, лелеют трогательные, чистые в своей глупости мечты. Даже Моргенштерн, который, ломая сюжет «Стэна», все-таки возникает в финале фильма и дает Тимуру надежду на завтра, не кажется отродьем. В конце концов, когда нет ни красоты, ни правил, остается только прижаться к доброжелательному пузу.

В общем, как говорил мой друг, поэт и политтехнолог Игорь Кузнецберг про пьесу Максима Горького «На дне»: «Менталитет русского народа передан блестяще». Маргарита Захарова выступила в роли Луки, — сам экс-ницшеанец Горький потом, как мы помним из уроков истории, принял его сторону и прогорел. Но уже давно след простыл того, кто возьмет на себя роль душнилы-резонера и примется обличать dies letzte Menschen.

Невероятная удача и счастливая находка!

После «Путешествия вокруг дикой груши» по-доброму озверел от прозы этого чувствительнейшего венгра.

Человек у вагонетки
ФР-9401. Оп..3. Д.38

Фотография помещенная в альбом: "НКВД СССР. Комиссия по Колыме 1938 г. Фотоотчет к работе комиссии".
В марте 1938 года "Дальстрой" был подчинен НКВД СССР. С чем, возможна и была связана посылка комиссии.
В конце 1937 года руководство треста "Дальстрой", занимавшегося разработкой колымских приисков было сменено. К. Павлов, возглавивший "Дальстрой" вместо Э. Берзина предельно ужесточил режим труда заключенных, бывших основным рабочим контингентом треста. Рабочий день был резко увеличен. В особых случаях заключенных разрешалось задерживать на работе 16 часов Отменялась денежная оплата. По воспоминаниям Варлама Шаламова зима 1937/38 гг. было одниз самых тяжелых периодов его заключения, когда на Колыме начался голод.
Фотоотчет комиссии должен был засвидетельствовать успехи хозяйственного освоения Колымы и показать организацию добычи золота.

Как говорил Вячеслав Володин, «сталь научила меня соотносить телесное с духовным. Так, вялые чувства начали у меня ассоциироваться со слабыми мускулами, сентиментальность — с обвисшим животом, чрезмерная чувствительность — с болезненной, бледной кожей».

Поэтому сегодня на стримингах (streams) К. Сперанского ожидается краткий пересказ усвоенных текстов Л.-Ф. Селина, банальное рассуждение о фигуре этого автора, а также чтение вслух отрывка из Головокружительной Книги.

Сегодня в 20-30

И надо подписываться на канал:
https://youtu.be/e8Tu6Anj8zs

Вот примечателный отрывок из селиновского памфлета «Mea Culpa». Как говорил о Селине Уэльбек, «Его конек - памфлет, наилучшее выражение подлой и мстительной натуры». Он хорош и тем, что написан под впечатлением от визита в России. Прочие материалы по этому удивительному вояжу можно обнаружить тут.

«А в общем, наплевать на это все! Жизнь уже слишком коротка! Рассуждать о морали ни к чему не обязывает! Это придает вам солидность и позволяет скрыться под маской. Все сволочи - проповедники! Чем глубже погрязли в пороках, тем больше краснобайствуют! А какие льстецы! Каждый за себя!.. Программа Коммунизма? не слушайте тех, кто будет меня опровергать: она полностью материалистична! Требования хама в пользу хамов... Жрать! Посмотрите на рожу Маркса, какую себе этот жирный боров отожрал! И если бы они хотя бы жрали, так выходит же совсем наоборот! Народ - Король!.. Который все ебет! У Короля есть все! Ему рубахи не хватает!.. Я говорю о России. В Ленинграде, вокруг гостиниц, если вы турист, все рвутся вас закупить с ног до головы, от вашего нательного до шляпы. Глубинный индивидуализм правит всем этим фарсом, несмотря ни на что, он все подтачивает, все подвергает порче. Яростный эгоизм, желчный, бормочущий, непобедимый, пропитывает, проникает, уже разлагает эту ужасающую нищету, просачивается сквозь все поры, делает ее еще более вонючей... Индивидуалисты, сжатые "в пучок", но воедино не слившиеся…»

Публика затаскала бедолагу Вальтера Беньямина пуще, чем его брата по несчастьям Кафку, но потрепанность ему к лицу, а великий возраст в 130 лет — тем более.

Он искал общности и солидарности, но они были ему органически чужды, — везде его отбривали. Его хороший друг, иудейский мыслитель Гершом Шолем от всего сердца критиковал Беньямина за попытку примирить догматический марксизм с мистицизмом: «Для тебя опасна жажда общности — будь то даже апокалипсическая общность революции — больше, чем ужас одиночества, который говорит из стольких твоих произведений и на который я, однако, готов поставить больше, чем на ту метафорику, с помощью которой ты обманываешь себя относительно своего призвания».

Книга воспоминаний Шолема рисует портрет неуклюжего, самонадеянного, непоследовательного, одинокого, трагикомического неудачника, в котором однако вместе с патологической неорганизованностью бушевала воля сыщика, стремящегося разгадать язык модерна.

«Беньямин был не только великим метафизиком, но и большим библиофилом. Воодушевление, с каким он мог говорить в те годы о переплетах, бумаге и шрифтах, часто действовало мне на нервы (...). Как ни трудно мне сегодня восстановить в памяти тогдашнее впечатление, но я точно видел в этом стихию декаданса».

«Беньямин с Дорой резко упрекали меня за слишком скромные притязания по гонорару. Дескать, мне не следовало вести себя так ребячески. „Обладание истиной дает право притязать на достойный уровень жизни“, — говорил Беньямин».

«В то время мы начали вести довольно продолжительные беседы о Канте, чью „Критику чистого разума“ я тогда читал в издании Макса Дессуара. Беньямин честно сознался, что всегда доходил лишь до „трансцендентальной дедукции“, да и ту не понял».

«Беньямин был аутсайдером в двойном смысле: в науке, где он остаётся им и до сих пор, и в писательстве. Лишь единицы из его коллег среди писателей могли с ним как-то сотрудничать; многие его не выносили. И это было взаимно».

«Дора, будучи очень чувственной женщиной, сказала, что интеллект Вальтера мешал его эросу. (...) Я впоследствии разговаривал и с другими женщинами, с которыми Беньямин был близко знаком, а одной даже делал в 1932 году брачное предложение. Все подчеркивали, что Беньямин как мужчина был для них непривлекателен — сколь бы ни впечатляли и даже ни восхищали их его ум и речи. Одна из его знакомых сказала мне, что он для неё и её подруг вообще не существовал как мужчина, им и в голову не приходило, что в нём присутствует и это измерение. „Вальтер был, так сказать, бестелесен“. Была ли причиной некая нехватка витальности у Беньямина, как это многим казалось, или скрещение витального — а оно в те годы часто проявлялось — с его совершенно метафизической ориентацией, которая принесла ему славу отрешенного?»