Давно было пора написать про отца всех отчаянных и неудачливых лиц старшего и призывного возраста — со времён ещё рассказа «Низвержение в Мальстрём» и описания неуправляемого и бесконечно падения в бездну.
«Корабль внезапно восстал из моря, словно собираясь взлететь. О ужас сверх всякого ужаса! Лед трещал и ломался и справа, и слева, и корабль ринулся вниз, по концентрическим кругам невероятной ширины амфитеатра, края которого пропадали в напряженной тьме…»
Знакомо должно быть теперь нам это чувство.
Но написал я немного не об этом, а об обезьяне, которую По с помощью своей темной магии разместил в апартаментах французских буржуа — и мгновенно дал путевку в жизнь и Ш. Холмсу и Д. Линчу.
https://esquire.ru/letters/674417-ubiystvo-na-ulice-morg-i-ogyust-dyupen-kak-edgar-allan-po-izobrel-detektivnyy-zhanr/
«Корабль внезапно восстал из моря, словно собираясь взлететь. О ужас сверх всякого ужаса! Лед трещал и ломался и справа, и слева, и корабль ринулся вниз, по концентрическим кругам невероятной ширины амфитеатра, края которого пропадали в напряженной тьме…»
Знакомо должно быть теперь нам это чувство.
Но написал я немного не об этом, а об обезьяне, которую По с помощью своей темной магии разместил в апартаментах французских буржуа — и мгновенно дал путевку в жизнь и Ш. Холмсу и Д. Линчу.
https://esquire.ru/letters/674417-ubiystvo-na-ulice-morg-i-ogyust-dyupen-kak-edgar-allan-po-izobrel-detektivnyy-zhanr/
Пж
«Убийство на улице Морг» и Огюст Дюпен: как Эдгар Аллан По изобрел детективный жанр
20 апреля 1841 года в журнале Graham's Magazine вышел первый детектив в истории литературы — «Убийство на улице Морг» Эдгара Алана По. Рассказываем о первом сыщике — Огюсте Дюпене — которого По ввел в литературу, и том, что пришло вместо с ним.
В Кемерово каждое утро после знаменитой часовой зарядки спускаюсь за скверным кофе в тц «Лето», который раньше назывался тц «Аврора», до этого десять лет стоял заколоченный, а еще раньше был захолустным кинотеатром с компьютерным клубом внутри. По ночам там проходили дискотеки, где под группы Юра Шатунов и Ace of Base люди в рубашках с рынка «Колосс» и подкрадухах, похожих на сплюснутые пластиковые бутылки, разбивали друг другу лица во славу слепого настоящего, поросший пыльной ботвой асфальт каждое утро бывал залит кровью и напитком «ягуаром». Окна квартиры моих родителей как раз выходят на этот тц, сейчас рядом висит рекламный щит «#КуZбасс #Zа Родину» — знак хэштега напоминает завитушку колючей проволоки.
Все эти дни Кемерово — солнечный и пыльный, затерянный в степи городок, где школьники в футболках Z азартно осваивают электросамокаты, река Томь кое-как журчит как разбавленная кровь по тонким венам.
Мужик курит, по пояс высунув своё туловище из окна пятиэтажки, и я вспомнаю, что точно так же любил курить дядя Коля, наш родственник из Белово. К его семье меня отправляли каждое лето погостить и научиться ценить достоинство скуки. Наблюдал его млеющее от наслаждения «Примой» лицо всякий раз, когда возвращался из магазина «Энергетик», где по утрам торчал у журнального развала и глазел на обложки комикса про Индиану Джонса. Однажды я не выдержал и попросил у дяди Коли на них 12 рублей, он стал щедро материться, но деньги отсыпал, вдогонку крикнув: «Вам, блядям, только волю дай». Нервно шагает женщина в клетчатом полупальто и с обесцвеченными волосами в химзавивке как у старой куклы, мороженое в руке, женщина, выпучив глаза кусает его как куриную голень.
В маленьком городе удается разглядеть и запомнить каждого промелькнувшего прохожего. Даже у меня на районе в Сокольниках сегодня из окна может высунуться дядя Коля, а завтра уже тетя допустим Галя. Раньше мне это нравилось, но теперь хочется какой-то близости. Cтоит устремиться в небольшой населенный пункт и запомнить его как «Уайнсбург, Огайо», пока с неба не посыпался репейник.
Все эти дни Кемерово — солнечный и пыльный, затерянный в степи городок, где школьники в футболках Z азартно осваивают электросамокаты, река Томь кое-как журчит как разбавленная кровь по тонким венам.
Мужик курит, по пояс высунув своё туловище из окна пятиэтажки, и я вспомнаю, что точно так же любил курить дядя Коля, наш родственник из Белово. К его семье меня отправляли каждое лето погостить и научиться ценить достоинство скуки. Наблюдал его млеющее от наслаждения «Примой» лицо всякий раз, когда возвращался из магазина «Энергетик», где по утрам торчал у журнального развала и глазел на обложки комикса про Индиану Джонса. Однажды я не выдержал и попросил у дяди Коли на них 12 рублей, он стал щедро материться, но деньги отсыпал, вдогонку крикнув: «Вам, блядям, только волю дай». Нервно шагает женщина в клетчатом полупальто и с обесцвеченными волосами в химзавивке как у старой куклы, мороженое в руке, женщина, выпучив глаза кусает его как куриную голень.
В маленьком городе удается разглядеть и запомнить каждого промелькнувшего прохожего. Даже у меня на районе в Сокольниках сегодня из окна может высунуться дядя Коля, а завтра уже тетя допустим Галя. Раньше мне это нравилось, но теперь хочется какой-то близости. Cтоит устремиться в небольшой населенный пункт и запомнить его как «Уайнсбург, Огайо», пока с неба не посыпался репейник.
Горе тому, кто не разучился в наше время изумляться, — к разговору об отмене русской культуры — очень толковые размышления Игоря Гулина.
«тот шок, который мы испытываем, это не только шок от насилия зверского, но еще шок от насилия, будто бы не мотивированного ничем, кроме самого себя. и этот шок работает как спадание покрова - он говорит о том, сколько другого, рационализируемого насилия мы готовы были принять - не одобрить, но принять в свою картину мира. и конечно этот шок переворачивает чувство истории, потому что история - не целиком, но отчасти - это история чем-то мотивированного насилия».
Шок от насилия плюс шок от осознания себя посреди шизофренической действительности, где публичные люди отмораживаются по полной: от языка до внешнего облика. Скинь жопу от Д. Медведева, Гитлер был евреем от С. Лаврова и всякое такое — все это комично до леденящего душу ужаса, такое ощущение что все это представление сварганено на фабрике троллей. Оппонирующие говорят на языке прошедшего времени, пытаются вразумить примерами человеческих трагедий, но убитому ты вложишь пальцы в раны один раз, а сколько раз на экране ты видел, как убитый шевелил рукой, чтобы почесаться или вообще вставал и шел в булочную.
За чтением протоколов допросов обвиняемых во время сталинских чисток язык их кажется сказочно помпезным, как у романов Николая Островского, потому и жертвы, чья боль невообразима, вдруг оказываются персонажами соцреалистического романа. Взломать этот язык по силам было Платонову или Мандельштаму — но во времена позднего сталинизма уже клепали новую нацию со своей мифологией, языком и иконостасом. Кто теперь, кроме читателей книги Добренко, знает, что Олега Кошевого из «Молодой гвардии», улица с именем которого есть почти в каждом городе бывшего СССР, продвинула и выдумала оборотистая его мамаша, сама сотрудничавшая с немцами на оккупированной Украине. Сейчас по этому примеру создают новые мифы и новых скороспелых героев, уже даже не заботясь об их жизнеспособности. Впрочем, легко представляю в постядерной России пустырь Имени Безымянной Старушки С Красным Флагом.
Ответить на это и попытаться остаться, насколько это возможно, вменяемым можно сбережением осколков, фрагментов, мелочей, образов, впечатлений, в общем, ведением дневника. Быть хронистом своего времени. Как говорил Иван Болдырев в интервью тому же Гулину о Вальтере Беньямине: «Каждая мелочь имеет значение, потому что в каждой может спрятаться спасение. Еще одна знаменитая его фраза: каждая секунда интенсивного времени будущего — это калитка, в которую может войти мессия. Только так мы оказываемся способны противостоять той версии истории, которую пишут победители».
Так, например, в период Блокады Ленинграда поступали Ольга Фрейденберг, Лидия Гинзбург или Геннадий Гор. Добренко в «Позднем Сталинизме» обращает внимание на гротескные, жуткие стихи последнего, где нагая правда человеческого осатанения показана с обэриутской мертвоголовой ухмылкой:
Я девушку съел хохотунью Ревекку
И ворон глядел на обед мой ужасный.
И ворон глядел на меня как на скуку
Как медленно ел человек человека
И ворон глядел но напрасно,
Не бросил ему я Ревеккину руку.
«тот шок, который мы испытываем, это не только шок от насилия зверского, но еще шок от насилия, будто бы не мотивированного ничем, кроме самого себя. и этот шок работает как спадание покрова - он говорит о том, сколько другого, рационализируемого насилия мы готовы были принять - не одобрить, но принять в свою картину мира. и конечно этот шок переворачивает чувство истории, потому что история - не целиком, но отчасти - это история чем-то мотивированного насилия».
Шок от насилия плюс шок от осознания себя посреди шизофренической действительности, где публичные люди отмораживаются по полной: от языка до внешнего облика. Скинь жопу от Д. Медведева, Гитлер был евреем от С. Лаврова и всякое такое — все это комично до леденящего душу ужаса, такое ощущение что все это представление сварганено на фабрике троллей. Оппонирующие говорят на языке прошедшего времени, пытаются вразумить примерами человеческих трагедий, но убитому ты вложишь пальцы в раны один раз, а сколько раз на экране ты видел, как убитый шевелил рукой, чтобы почесаться или вообще вставал и шел в булочную.
За чтением протоколов допросов обвиняемых во время сталинских чисток язык их кажется сказочно помпезным, как у романов Николая Островского, потому и жертвы, чья боль невообразима, вдруг оказываются персонажами соцреалистического романа. Взломать этот язык по силам было Платонову или Мандельштаму — но во времена позднего сталинизма уже клепали новую нацию со своей мифологией, языком и иконостасом. Кто теперь, кроме читателей книги Добренко, знает, что Олега Кошевого из «Молодой гвардии», улица с именем которого есть почти в каждом городе бывшего СССР, продвинула и выдумала оборотистая его мамаша, сама сотрудничавшая с немцами на оккупированной Украине. Сейчас по этому примеру создают новые мифы и новых скороспелых героев, уже даже не заботясь об их жизнеспособности. Впрочем, легко представляю в постядерной России пустырь Имени Безымянной Старушки С Красным Флагом.
Ответить на это и попытаться остаться, насколько это возможно, вменяемым можно сбережением осколков, фрагментов, мелочей, образов, впечатлений, в общем, ведением дневника. Быть хронистом своего времени. Как говорил Иван Болдырев в интервью тому же Гулину о Вальтере Беньямине: «Каждая мелочь имеет значение, потому что в каждой может спрятаться спасение. Еще одна знаменитая его фраза: каждая секунда интенсивного времени будущего — это калитка, в которую может войти мессия. Только так мы оказываемся способны противостоять той версии истории, которую пишут победители».
Так, например, в период Блокады Ленинграда поступали Ольга Фрейденберг, Лидия Гинзбург или Геннадий Гор. Добренко в «Позднем Сталинизме» обращает внимание на гротескные, жуткие стихи последнего, где нагая правда человеческого осатанения показана с обэриутской мертвоголовой ухмылкой:
Я девушку съел хохотунью Ревекку
И ворон глядел на обед мой ужасный.
И ворон глядел на меня как на скуку
Как медленно ел человек человека
И ворон глядел но напрасно,
Не бросил ему я Ревеккину руку.
А вот и само интервью — о беньяминовском понимании истории, превосходное.
«Как не объективировать историю? Быть внутри события, которое перепахивает всех нас, когда история входит в нашу жизнь, в ситуации перманентного чрезвычайного положения — крушения мира, его разумности. Когда ты это видишь, у тебя возникает по-настоящему материалистический — и притом „теологический“ — взгляд на историю. Шок и ощущение катастрофического разрыва позволяют понять прошлое. Как будто у тебя есть пленка и ты ее неизбежно засветишь. Но только в тот момент, когда ты ее засветишь, ты видишь, что там изображено. Вот этот катастрофический момент — это короткое замыкание, которое высвечивает смысл прошлого исходя из смысла настоящего,— и есть подлинно историческое чувство нас сегодняшних».
https://www.kommersant.ru/doc/5294897?fbclid=IwAR2QQrO30g0L9WzPAeisWdw58Wg0CnNykrHDgHryxloVLVkoDC9m9zYhxvI
«Как не объективировать историю? Быть внутри события, которое перепахивает всех нас, когда история входит в нашу жизнь, в ситуации перманентного чрезвычайного положения — крушения мира, его разумности. Когда ты это видишь, у тебя возникает по-настоящему материалистический — и притом „теологический“ — взгляд на историю. Шок и ощущение катастрофического разрыва позволяют понять прошлое. Как будто у тебя есть пленка и ты ее неизбежно засветишь. Но только в тот момент, когда ты ее засветишь, ты видишь, что там изображено. Вот этот катастрофический момент — это короткое замыкание, которое высвечивает смысл прошлого исходя из смысла настоящего,— и есть подлинно историческое чувство нас сегодняшних».
https://www.kommersant.ru/doc/5294897?fbclid=IwAR2QQrO30g0L9WzPAeisWdw58Wg0CnNykrHDgHryxloVLVkoDC9m9zYhxvI
Коммерсантъ
«Катастрофа и есть подлинно историческое чувство нас сегодняшних»
Иван Болдырев о Вальтере Беньямине и о том, как смотреть на историю изнутри катастрофы
Forwarded from Книжный Скорпион
В фонде нашей библиотеки имеется маленькая и невзрачная с виду книжечка. В ней всего 92 страницы, и напечатана она в 1943 году. Желтая газетная бумага, мелкий шрифт, бумажная обложка. Военные издания почти все выглядели так. Называется она «Рассказы о Родине», её автора Андрей Платонов.
Это одна из четырех книг Платонова, изданных во время Великой Отечественной. В 1942 году уже немолодой писатель добровольцем ушел на фронт и служил военным корреспондентом газеты «Красная Звезда» до самого конца войны. За это время были опубликованы сборники его военной прозы: «Одухотворенные люди» (1942), «Рассказы о Родине» (1943), «Броня» (1943), «В сторону солнца» (1945). Существует мнение, что издания были выпущены с личного разрешения И. В. Сталина.
До этого писателя не печатали несколько лет. В начале 1930-х годов творчество Платонова подверглось острой критике со стороны Сталина, а в 1938 был осужден на 10 лет лагерей 15-летний сын писателя. После были годы безвестности и нищеты. И, если не считать прижизненных изданий, лишь во время оттепели стали возможны публикации некоторых рассказов Андрея Платонова, но в основном, они издавались на Западе, возвращаясь на родину автора незаконно и в машинописи гуляли по стране. В Европе же и в США многие были знакомы с творчеством русского писателя. На вопрос шведского корреспондента Хемингуэю, в связи с присуждением ему Нобелевской премии: «Кто из писателей оказал на вас наибольшее влияние?», тот ответил: «Русский писатель Андрей Платонов». В США защищены десятки диссертаций по Платонову.
В 1973 году Пьер Паоло Пазолини писал:
«Как я хотел бы суметь быть похожим на Платонова, который, несмотря на свои несчастья, нищету, невозможность выразить себя и существовать, говорил: ”Очень мало нужно для большого... Любая человеческая жизнь во всем достаточна, чтобы совершить любое мыслимое дело и полностью наслаждаться всеми страстями. Кто не имел времени для этого, не имел бы его, даже будучи бессмертным…”»
Это одна из четырех книг Платонова, изданных во время Великой Отечественной. В 1942 году уже немолодой писатель добровольцем ушел на фронт и служил военным корреспондентом газеты «Красная Звезда» до самого конца войны. За это время были опубликованы сборники его военной прозы: «Одухотворенные люди» (1942), «Рассказы о Родине» (1943), «Броня» (1943), «В сторону солнца» (1945). Существует мнение, что издания были выпущены с личного разрешения И. В. Сталина.
До этого писателя не печатали несколько лет. В начале 1930-х годов творчество Платонова подверглось острой критике со стороны Сталина, а в 1938 был осужден на 10 лет лагерей 15-летний сын писателя. После были годы безвестности и нищеты. И, если не считать прижизненных изданий, лишь во время оттепели стали возможны публикации некоторых рассказов Андрея Платонова, но в основном, они издавались на Западе, возвращаясь на родину автора незаконно и в машинописи гуляли по стране. В Европе же и в США многие были знакомы с творчеством русского писателя. На вопрос шведского корреспондента Хемингуэю, в связи с присуждением ему Нобелевской премии: «Кто из писателей оказал на вас наибольшее влияние?», тот ответил: «Русский писатель Андрей Платонов». В США защищены десятки диссертаций по Платонову.
В 1973 году Пьер Паоло Пазолини писал:
«Как я хотел бы суметь быть похожим на Платонова, который, несмотря на свои несчастья, нищету, невозможность выразить себя и существовать, говорил: ”Очень мало нужно для большого... Любая человеческая жизнь во всем достаточна, чтобы совершить любое мыслимое дело и полностью наслаждаться всеми страстями. Кто не имел времени для этого, не имел бы его, даже будучи бессмертным…”»
Forwarded from Кенотаф
Всем привет из тех, кто остался в чате.
Сегодня год подкасту «Модернизация», поэтому нам хочется извиниться перед вами. Да, мы не выпустили в итоге три последних эпизода, хотя и кормили вас обещаниями. Мы предпринимали несколько попыток к его завершению до конца 2021 года, но все они остались провальными. Поменялся контекст жизни авторов. Что возможно было в мае, то оказалось непосильно в ноябре.
Ну, а сейчас контекст изменился вообще у всех. Поэтому не до «Модернизации».
И всё-таки мы до конца надеемся, что нам удастся её закончить. Собраны все интервью, готовы все обложки. Собственно, для всех, кто продолжает в нас верить сегодняшний пост: все обложки+две премьерные.
До скорого!
Сегодня год подкасту «Модернизация», поэтому нам хочется извиниться перед вами. Да, мы не выпустили в итоге три последних эпизода, хотя и кормили вас обещаниями. Мы предпринимали несколько попыток к его завершению до конца 2021 года, но все они остались провальными. Поменялся контекст жизни авторов. Что возможно было в мае, то оказалось непосильно в ноябре.
Ну, а сейчас контекст изменился вообще у всех. Поэтому не до «Модернизации».
И всё-таки мы до конца надеемся, что нам удастся её закончить. Собраны все интервью, готовы все обложки. Собственно, для всех, кто продолжает в нас верить сегодняшний пост: все обложки+две премьерные.
До скорого!
Почему так раздражают особенно расплодившиеся в последнее время воины светского гуманизма и абстрактного «добра», которые, как шакалы, размножают чужое горе без всякого пиетета к возвышенности страдания? Сергей Аверинцев писал, что разум эпохи Просвещения перестал понимать смысл страдания и воспринимал его только как «нарушение порядка вещей, которое можно и должно разумно поправить», пишет Ольга Седакова в эссе «Апология рационального».
Симона Вейль, которую уж точно нельзя упрекнуть в досужих фантазиях, отвергает искушающую сентиментальность Ивана Карамазова в рассуждении о «слезинке ребенка»: «Бог так хотел. И в силу такого довода я приму не только слезинку ребенка, но даже мир, который будет сплошным злом». Олег Панкратьев, автор предисловия к первому тому Тетрадей Симоны Вейль пишет:
«Мы не живем в лучшем из возможных миров, как полагал Лейбниц, но это не довод против любви к Богу. Любить Бога — значит принимать зло, которое от Него исходит: „Когда мы любим Бога сквозь зло как таковое, это значит, мы любим, в самом деле, именно Бога, <а не что-то другое>“. Не оправдывать Бога, выступая в роли его адвокатов или судей, выносящих ему оправдательный или обвинительный вердикт, не снимать с Него ответственность за зло, но „любить Бога через зло как таковое. Любить Бога через зло, которое мы ненавидим, именно ненавидя это зло. Любить Бога как автора зла, которое мы ненавидим в эту минуту“. Отвергать зло в мире невозможно без отрицания мира, полного несчастий и страданий. Пафос Симоны удивительным образом перекликается с высказываними яркого православного мыслителя Константина Леонтьева: „Терпите! Всем лучше никогда не будет! Одним будет лучше, другим станет хуже. Такое состояние, такие колебания горести и боли — вот единственно возможная на земле гармония! И больше ничего не ждите“».
Симона Вейль, которую уж точно нельзя упрекнуть в досужих фантазиях, отвергает искушающую сентиментальность Ивана Карамазова в рассуждении о «слезинке ребенка»: «Бог так хотел. И в силу такого довода я приму не только слезинку ребенка, но даже мир, который будет сплошным злом». Олег Панкратьев, автор предисловия к первому тому Тетрадей Симоны Вейль пишет:
«Мы не живем в лучшем из возможных миров, как полагал Лейбниц, но это не довод против любви к Богу. Любить Бога — значит принимать зло, которое от Него исходит: „Когда мы любим Бога сквозь зло как таковое, это значит, мы любим, в самом деле, именно Бога, <а не что-то другое>“. Не оправдывать Бога, выступая в роли его адвокатов или судей, выносящих ему оправдательный или обвинительный вердикт, не снимать с Него ответственность за зло, но „любить Бога через зло как таковое. Любить Бога через зло, которое мы ненавидим, именно ненавидя это зло. Любить Бога как автора зла, которое мы ненавидим в эту минуту“. Отвергать зло в мире невозможно без отрицания мира, полного несчастий и страданий. Пафос Симоны удивительным образом перекликается с высказываними яркого православного мыслителя Константина Леонтьева: „Терпите! Всем лучше никогда не будет! Одним будет лучше, другим станет хуже. Такое состояние, такие колебания горести и боли — вот единственно возможная на земле гармония! И больше ничего не ждите“».
Как говорил Флойд Мейвезер, иной зоолог бывает в сущности не чем иным, как регистратором обезъян.
Подчиним же себя воле момента и нажмем на кнопку с долларом на неожиданно возродившихся stream-ах К. Сперанского. А также сделаем вид, что хоть немного развлечены - и все это на фоне мгновенного и печального цветения майского вечера.
https://youtu.be/8n4S3bNjGkI
Подчиним же себя воле момента и нажмем на кнопку с долларом на неожиданно возродившихся stream-ах К. Сперанского. А также сделаем вид, что хоть немного развлечены - и все это на фоне мгновенного и печального цветения майского вечера.
https://youtu.be/8n4S3bNjGkI
YouTube
Пусть человек как смерть и камень, безмолвно смотрит на песок
Добрых суточных пайков вам, уважаемые старожилы stream'ov К. Сперанского. Приглашаем Вас принять участие в нашей викторине...
И надо нажимать кнопку с долларом:
https://new.donatepay.ru/@speranski
И надо нажимать кнопку с долларом:
https://new.donatepay.ru/@speranski
Forwarded from Dmitry Danilov
ПРИВЫКНЕМ, ЗАБУДЕМ
Всё, что сейчас
Кажется важным
Перестанет казаться важным
И мы привыкнем к нему
Или забудем
Мы защищены нечувствительностью
Мы под наркозом
Нам не важны
Черепа, раздавленные
Танковыми гусеницами
Плоть людей
Размазанная по поверхности
Земли
Люди, расстрелянные
За сотрудничество
С кем-то там
Люди, которым
Выстрелили в колени
При сдаче в плен
Мы просто читаем
О продвижении войск
Туда и сюда
И, как болельщики
Футбольных, хоккейных
Бейсбольных команд
Смотрим и думаем
Хорошо, наши наступают
Или: плохо, наши отступают
И мы не ведаем зла
Если это всё
Скоро закончится
Мы быстро забудем
Об этом
Новые напасти навалятся
Например, эпидемия новая
Которая косит
Каждого второго
И раздувшиеся трупы
Лежат на улицах
Мирных городов
Или ещё что-нибудь
Какие-нибудь новые
Полпотовцы
Которые захватят власть
В крупной стране
И будут уничтожать всех
Вообще всех
Под лозунгом
Счастливого посмертного
Царства
Или тупо голод
Да, есть такая штука
Когда нечего жрать
Ну, как бы это объяснить
Есть нечего
Нет еды
Это трудно объяснить
Жителю современной
Западной страны
Включая Россию
А что, Россия
Это тоже современная
Западная страна
Как бы ни объясняли нам
Разные уполномоченные на это
Люди
Так вот, есть такая вещь
Такая штука
Такая вот, понимаешь, херня
Как голод
Когда ты не можешь купить
Лапшу Доширак
И лапшу Роллтон
И дешёвый паштет
Который сделали
Из непонятно чего
Из каких-то
Неизвестных
Белковых существ
О которых нам
Не сообщают
На этикетке
И ты не можешь купить
Ничего
И растерянно стоишь
Посреди своего города
Посреди своей
Всей вот этой вот
Жизни
А если всё это продлится
Будет длиться
Месяцами и годами
То мы очень быстро и тупо
К этому привыкнем
Люди хорошо и быстро привыкают
К в… (нельзя произносить это слово)
Будет длиться эта хреновина
Эта вот, как там её называют официально
В общем, она
И мы будем рассуждать о ней
Как-то так
Как писал Бродский
Как там в Ливии
Мой Постум
Или где там
Неужели до сих пор
Ещё воюем
И будем заботиться
О других вещах
О других событиях
Несравнимо более страшных
Которые наступят
Потом, после
И пока они не наступили
Мы можем наслаждаться
Нашим нынешним положением
Нынешним блаженным миром
Нынешним миром
Где не происходит
Ничего страшного
Нынешним миром
Который готовится
К страшному переворачиванию
И наступлению
Этого будущего чудовищного
Невыносимого
Страшного
Нового мира.
15 мая 2022 года
Всё, что сейчас
Кажется важным
Перестанет казаться важным
И мы привыкнем к нему
Или забудем
Мы защищены нечувствительностью
Мы под наркозом
Нам не важны
Черепа, раздавленные
Танковыми гусеницами
Плоть людей
Размазанная по поверхности
Земли
Люди, расстрелянные
За сотрудничество
С кем-то там
Люди, которым
Выстрелили в колени
При сдаче в плен
Мы просто читаем
О продвижении войск
Туда и сюда
И, как болельщики
Футбольных, хоккейных
Бейсбольных команд
Смотрим и думаем
Хорошо, наши наступают
Или: плохо, наши отступают
И мы не ведаем зла
Если это всё
Скоро закончится
Мы быстро забудем
Об этом
Новые напасти навалятся
Например, эпидемия новая
Которая косит
Каждого второго
И раздувшиеся трупы
Лежат на улицах
Мирных городов
Или ещё что-нибудь
Какие-нибудь новые
Полпотовцы
Которые захватят власть
В крупной стране
И будут уничтожать всех
Вообще всех
Под лозунгом
Счастливого посмертного
Царства
Или тупо голод
Да, есть такая штука
Когда нечего жрать
Ну, как бы это объяснить
Есть нечего
Нет еды
Это трудно объяснить
Жителю современной
Западной страны
Включая Россию
А что, Россия
Это тоже современная
Западная страна
Как бы ни объясняли нам
Разные уполномоченные на это
Люди
Так вот, есть такая вещь
Такая штука
Такая вот, понимаешь, херня
Как голод
Когда ты не можешь купить
Лапшу Доширак
И лапшу Роллтон
И дешёвый паштет
Который сделали
Из непонятно чего
Из каких-то
Неизвестных
Белковых существ
О которых нам
Не сообщают
На этикетке
И ты не можешь купить
Ничего
И растерянно стоишь
Посреди своего города
Посреди своей
Всей вот этой вот
Жизни
А если всё это продлится
Будет длиться
Месяцами и годами
То мы очень быстро и тупо
К этому привыкнем
Люди хорошо и быстро привыкают
К в… (нельзя произносить это слово)
Будет длиться эта хреновина
Эта вот, как там её называют официально
В общем, она
И мы будем рассуждать о ней
Как-то так
Как писал Бродский
Как там в Ливии
Мой Постум
Или где там
Неужели до сих пор
Ещё воюем
И будем заботиться
О других вещах
О других событиях
Несравнимо более страшных
Которые наступят
Потом, после
И пока они не наступили
Мы можем наслаждаться
Нашим нынешним положением
Нынешним блаженным миром
Нынешним миром
Где не происходит
Ничего страшного
Нынешним миром
Который готовится
К страшному переворачиванию
И наступлению
Этого будущего чудовищного
Невыносимого
Страшного
Нового мира.
15 мая 2022 года
Памятка Лимонова с перечнем продуктов, которые надо купить в магазине «Билли» — для моего друга, который некоторое время пробыл преторианцем при Э.В. Висела на холодильнике, была палима солнечными лучами, изодрана котом, потом затерялась где-то в рядах бесконечных книг, многие из которых я сбагрил. Четыре года ждала быть найденной, как рукопись в бутылке. Оказалось запрятана в сборнике эссе «Контрольный выстрел».
Даже список продуктов Э.В. составлял, как стихотворение. Вот вам шанс бросить взгляд на солдатскую диету, которой себя подвергал Лимонов:
1) тушенка говяжья /елинск/ — 2 шт.
с черной коровой
2) сливы /синие/ по сезону/ — 1 кг.
3) курица /свежеубитая/ — 1,5 кг.
4) творог /по 300 гр./ — 2 шт.
5) кефир 1% — 2 шт.
Даже список продуктов Э.В. составлял, как стихотворение. Вот вам шанс бросить взгляд на солдатскую диету, которой себя подвергал Лимонов:
1) тушенка говяжья /елинск/ — 2 шт.
с черной коровой
2) сливы /синие/ по сезону/ — 1 кг.
3) курица /свежеубитая/ — 1,5 кг.
4) творог /по 300 гр./ — 2 шт.
5) кефир 1% — 2 шт.
В составе группы макулатуры впервые поем реп на территории города-героя Новороссийска, месте притяжения многих авантюристов и любителей сладкой ваты.
Морской портовый дух должен воспитывать восприимчивостью к репу.
Сегодня, Пена Паб, улица Горького 3
Морской портовый дух должен воспитывать восприимчивостью к репу.
Сегодня, Пена Паб, улица Горького 3
Запускаем вдруг стрим в составе сверхнового супергостя, причем на его собственном канале.