Все это я к тому, что у реп-гр. «макулатура» возникло средство массовой информации в виде странички на яндекс-дзэне.

Одним из первых больших и не побоюсь этого слова эксклюзивных текстов стал наш разговор с Дмитрием Даниловым. В нем наш герой несколько раз признается крупнейшим и отдельнейшим русским писателем, упоминаются Л. Добычин и Ю. Мамлеев, обсуждаются сходства виски «Ред Лейбл» с йодом, буддизма с христианством, а также выпивается некоторое количество водки.

Рекомендуем вам применить усилие воли и включить ваши приемники в режим получения сигнала из You Tube-сегмента.

Сегодня на Стриме К. Сперанского произойдет хроника текущих событий и будет извлечено на Свет Божий несколько книг обложками к экрану. Не знаю, по-моему такое шоу пропустить нельзя.

Сегодня, 30 марта, в 20-00.

https://youtu.be/6JkDbzXEixg

В этот день, в зените, так сказать, весны, первого апреля, не может быть ничего более подходящего, чем послушать и повторить про себя стихотворение Иннокентия Анненского "Черная весна".

Черная весна

(Тает)

Под гулы меди - гробовой
Творился перенос,
И, жутко задран, восковой
Глядел из гроба нос.

Дыханья, что ли, он хотел
Туда, в пустую грудь?..
Последний снег был темно-бел,
И тяжек рыхлый путь,

И только изморозь, мутна,
На тление лилась,
Да тупо Черная Весна
Глядела в студень глаз -

С облезлых крыш, из бурых ям,
С позеленевших лиц.
А там, по мертвенным полям,
С разбухших крыльев птиц...

О люди! Тяжек жизни след
По рытвинам путей,
Но ничего печальней нет,
Как встреча двух смертей.

Привет! Это ответственный секретарь moloko plus Паша Никулин.

В конце 2021 года мы строили громадные планы на будущее — проект бурно развивался. И хотя у нас постоянно были долги, мы сделали очень много. Мы планировали скромно заработать 800 тысяч, а выручка составила 2,5 миллиона. В магазинах лежали наши альманахи, с которых мы должны были получить около миллиона, грядущая презентация тоже обещала нам большой плюс.

Мы суетились, арендовали площадку, договаривались с музыкантами и фотографами, оплачивали рекламу в соцсетях. Мы ждали 27 февраля как момента истины. Мы ждали события, которое гарантировало бы нам level-up.

24 февраля случилось то, о чем Государственная дума запретила говорить. Презентация отменилась, многие магазины перестали выходить на связь. Работа встала.

К 1 марта стало понятно, что модный сервис по приему рекуррентных платежей Patreon нас не выручит. Сам сервис перестал работать с российскими банками, а PayPal, куда мы выводили деньги с Patreon, перестал обслуживать мой счет, так как не захотел работать с клиентом из России.

Мы оказались лицом к лицу с неизвестностью, которая не сулила нам ничего хорошего. Особенно учитывая наши долги.

100 000 рублей мы занимали на допечатку первых номеров;
100 000 рублей составлял долг по кредиткам на операционные расходы;
30 000 мы одалживали на печать футболок;

300 000 рублей мы были должны по одному кредиту;
170 000 рублей — по другому.

Итого: 700 тысяч рублей, надвигающийся коллапс экономики и отсутствие понимания, что делать дальше.

Так мы встретили март. Апрель тоже не задался — из-за цензуры мы покинули ВК, где у нас было больше всего подписчиков.

Можно было бы впасть в уныние, расписаться в банкротстве профессии и свалить из страны, но мы решили продолжать.

Мы:
— связались с большинством магазинов, забрали часть тиражей и продали их через сайт;
— перевели работу с региональными магазинами на предоплату;
— изменили тональность рекламных постов, что позволило нам существенно увеличить продажи;
— связались с локальными медиа в Европе, которые объявили среди своей аудитории небольшие сборы для нас.

Сейчас тиражи альманахов подходят к концу, а впереди у нас — печать нового номера, который мы просто не имеем права не выпустить.

Мы все еще сохраняем полную независимость от бизнеса и фондов. Мы не берем денег у производителей кроссовок и онлайн-курсов. Единственный наш спонсор — наши читатели. Поэтому в тяжелый момент мы обращаемся к вам.

На данный момент мы выплатили большую часть долгов. Сейчас мы должны банку только 280 тысяч.

Вы можете нам помочь поскорее разобраться с этим долгом, чтобы мы гарантированно могли продолжать работу.

Как это сделать?

Если вы в России, то вы можете:

1) купить альманахи в одном из магазинов или на нашем сайте;
2) купить значки, открытки или плакаты там же;
3) перевести денег на нужды проекта:

2202 2018 0382 1012 — Сбербанк, МИР, Алексей Дмитриевич Жабин
89998157845 — QIWI-кошелек;

4) перевести деньги напрямую тем из наших участников, кто получает постоянную зарплату в проекте:

ответственному секретарю Паше Никулину
5486 7320 5013 8841 — Альфа-банк, Mastercard, Павел Павлович Никулин

редактору Алексею Жабину
5469 4000 2219 5098 — Сбербанк, Mastercard, Алексей Дмитриевич Жабин

Если вы за границей, то вы можете:

1) оформить подписку на наш Patreon (работает только для зарубежных карт);
2) перевести деньги на PayPal marimokun0@gmail.com;
3) перевести деньги на наш UNION PAY
6291 1034 1157 6439 Pavel Nikulin;

Если вы бережете свою анонимность, то можете перевести деньги на криптокошелек (работает и внутри РФ, и за рубежом):

BTC – 15Sk98sfBnraJ4FGzW5x4rpF8qU4NK1VUf

ETH – 0x1aC605750E22b8Df150E7B3D971002CdfCB9ACF7

Если вы работаете в медиа, то сделайте наш голос громче. Репостните эту запись, расскажите о нас, возьмите у нас интервью, договоритесь о коллаборации.

С вашей поддержкой мы сможем все.

С уважением,
Паша Никулин

Обыватель осиротел — теперь во власти нет человека, которого бы он хотел видеть рядом с собой на тесной кухне. В алкоголичке, мокрым пальцем дерганно тычущим куда-то на запад, надбровные дуги в испарине: только Жириновский мог понять злобное бессилие русского, скулящего из угла своей бетонной клетки, куда он был брезгливо загнан грязным сапогом. Архетип батька, вечно бахвалящегося, но никогда ничего не делающего — да и зачем делать, мы же не Штольцы, да. Строгого и злобного до слюнявого визга, но ссыкливого при первом серьезном шухере. Напичканного перебродившим рассолом тестостерона, но на поверку по-бабьи мягкого, как капитошка.

Владимир Вольфович все это умело играл, он был Вертинским нашего времени, странствующим по мрачным закоулкам новейшей русской истории лицедеем. И вот, когда эта история, совершив безумный кульбит, приготовилась захлебнуться глиной, нам предъявили его смерть — но это не точно. При умелом мухляже, мы знаем и видим, теперь даже смерть можно отменить или опровергнуть.

Хочется конечно в обличии Бренера выскочить в кадр и заорать: "ПОЧЕМУ ВЫ МЕНЯ НЕ ВЗЯЛИ НА ЭТУ ВПИСКУ?!?!11"

Реально, если шоу "Вписка", то только такое.

Чтобы удержать себя от угрюмого вращения интернет-барабана и чтения разных исторических свидетельств человеческого оскотинивания, решил я обратиться к литературе, которая далека от всяких общественных отношений.

Я взял «Книгу о фиолетовом и смерти» Герарда Реве, которая год ждала своего часа облаченная в предохраняющий полиэтилен. Реве оказался полнейшим родственником раннему Лимонову, без желчных рассуждений про Сахарова и Солженицына, только одиночество и удовольствие малым. Впрочем, говорят, за обедом он выпивал до четырех бутылок вина. «От этого впадаешь в тоску, от вина, но в то же время делаешься доступней для правды. Прав я или нет?», — писал Реве.

В остальном же его можно назвать глубоко укорененным в собственной тоске и собственных грезах. Удел одинокого предлагал он носить с высоким достоинством, но все же оставлять место для случайной встречи, то есть приключения, иначе в следующей картине ширму заменила бы тяжелая дубовая дверь: «По моему убеждению, человек должен принимать пищу один, украдкой, предпочтительно сидя за джутовой ширмой; более того, пища должна быть самая простая: сырая морковь, вареное лошадиное сердце и сырая репка, разложенные на не пропускающей жир упаковочной бумаге».

Раз уж образовался парад цитат, вот еще одна, лично я тут же применил ее к самому себе, но и для Вас, коллеги, доступ к ней не запрещен: «Сам я обладаю приятным запахом: запах католического фенека или степного волка. Поэтому так много зверей любят спать, тесно прижавшись ко мне. Это милость Божия и большое таинство, ибо Бог – чудесное животное, о чем последнее слово еще не сказано».

Чтение оказалось спасительным, читал даже в томительном ожидании вылета посреди набитого пассажирами автобуса, который осуществлял мучительный транзит до борта самолета Калининград-Москва. А все книги Реве можно скачать на сайте «Колонны».

Сегодня 110 лет со дня рождения Всеволода Петрова, автора «Турдейской Манон Леско» (недавно вот переиздали в Ивана Лимбаха), повести о Второй мировой, которая официально была напечатана только в 2006 году, в журнале «Новый мир», спустя ровно 60 лет после того, как была написана. Текст этот отличает от всего прочего корпуса военных текстов и форма, и стиль, и автор, рафинированный петербургский интеллигент, а главным образом — аллюзия. Кому придет в позднесталинском Союзе писать текст с отсылкой к роману XVIII века?

Петров — из поколения первых советских детей, про аббата Прево им вряд ли рассказывали. Узнать о нем он мог только от людей, которые катакомбно проносили чудеса прошлого сквозь стальные ветра нового века. Таким человеком для Петрова был поэт Михаил Кузмин, которому посвящена «Турдейская Манон Леско». Ее автор — еще друг Хармса, оставивший воспоминания о нем и обэриутах. Вместе с блокадником, писателем Геннадием Гором, владельцем одной из самых лучших личных библиотек в Ленинграде и автором превосходных блокадных стихов, но об этом как-нибудь в другой раз, Петров написал биографию художника Сурикова. Составил и написал предисловие к альбому Карла Брюллова — красавица с полотен которого блисает у Кузмина в «Форель разбивает лед».

Вот фрагмент из воспоминаний Петрова о Кузмине «Калиостро» — чтобы было понятно, в каких условиях тогда передавались сокровенные сведения о полувыдуманном счастье XVIII века.

«Он был одним из жильцов захламленной и тесной коммунальной квартиры тридцатых годов. Кроме Кузмина и его близких, в ней жило многолюдное и многодетное еврейское семейство, члены которого носили две разные фамилии: одни были Шпитальники, другие — Черномордики. Иногда к телефону, висевшему в прихожей, выползала тучная пожилая еврейка, должно быть глуховатая, и громко кричала в трубку: „Говорит старуха Черномордик!“ Почему-то она именно так рекомендовалась своим собеседникам, хотя было ей на вид не больше чем пятьдесят или пятьдесят пять. А однажды Кузмин услышал тихое пение за соседскими дверями. Пели дети, должно быть вставши в круг и взявшись за руки: „Мы Шпитальники, мы Шпитальники!“ Кузмин находил, что с их стороны это — акт самоутверждения перед лицом действительности. Также жил там косноязычный толстый человек по фамилии Пипкин. Он почему-то просил соседей, чтобы его называли Юрием Михайловичем, хотя на самом деле имел какое-то совсем другое, еврейское, имя и отчество. Если его просьбу исполняли, то он из благодарности принимался называть Юрия Ивановича Юркуна тоже Юрием Михайловичем. Почему он так любил это имя и отчество — из пиетета ли к Ю. М. Юрьеву или по иным причинам, — осталось невыясненным».

Давно было пора написать про отца всех отчаянных и неудачливых лиц старшего и призывного возраста — со времён ещё рассказа «Низвержение в Мальстрём» и описания неуправляемого и бесконечно падения в бездну.

«Корабль внезапно восстал из моря, словно собираясь взлететь. О ужас сверх всякого ужаса! Лед трещал и ломался и справа, и слева, и корабль ринулся вниз, по концентрическим кругам невероятной ширины амфитеатра, края которого пропадали в напряженной тьме…»

Знакомо должно быть теперь нам это чувство.

Но написал я немного не об этом, а об обезьяне, которую По с помощью своей темной магии разместил в апартаментах французских буржуа — и мгновенно дал путевку в жизнь и Ш. Холмсу и Д. Линчу.

https://esquire.ru/letters/674417-ubiystvo-na-ulice-morg-i-ogyust-dyupen-kak-edgar-allan-po-izobrel-detektivnyy-zhanr/

В Кемерово каждое утро после знаменитой часовой зарядки спускаюсь за скверным кофе в тц «Лето», который раньше назывался тц «Аврора», до этого десять лет стоял заколоченный, а еще раньше был захолустным кинотеатром с компьютерным клубом внутри. По ночам там проходили дискотеки, где под группы Юра Шатунов и Ace of Base люди в рубашках с рынка «Колосс» и подкрадухах, похожих на сплюснутые пластиковые бутылки, разбивали друг другу лица во славу слепого настоящего, поросший пыльной ботвой асфальт каждое утро бывал залит кровью и напитком «ягуаром». Окна квартиры моих родителей как раз выходят на этот тц, сейчас рядом висит рекламный щит «#КуZбасс #Zа Родину» — знак хэштега напоминает завитушку колючей проволоки.

Все эти дни Кемерово — солнечный и пыльный, затерянный в степи городок, где школьники в футболках Z азартно осваивают электросамокаты, река Томь кое-как журчит как разбавленная кровь по тонким венам.

Мужик курит, по пояс высунув своё туловище из окна пятиэтажки, и я вспомнаю, что точно так же любил курить дядя Коля, наш родственник из Белово. К его семье меня отправляли каждое лето погостить и научиться ценить достоинство скуки. Наблюдал его млеющее от наслаждения «Примой» лицо всякий раз, когда возвращался из магазина «Энергетик», где по утрам торчал у журнального развала и глазел на обложки комикса про Индиану Джонса. Однажды я не выдержал и попросил у дяди Коли на них 12 рублей, он стал щедро материться, но деньги отсыпал, вдогонку крикнув: «Вам, блядям, только волю дай». Нервно шагает женщина в клетчатом полупальто и с обесцвеченными волосами в химзавивке как у старой куклы, мороженое в руке, женщина, выпучив глаза кусает его как куриную голень.

В маленьком городе удается разглядеть и запомнить каждого промелькнувшего прохожего. Даже у меня на районе в Сокольниках сегодня из окна может высунуться дядя Коля, а завтра уже тетя допустим Галя. Раньше мне это нравилось, но теперь хочется какой-то близости. Cтоит устремиться в небольшой населенный пункт и запомнить его как «Уайнсбург, Огайо», пока с неба не посыпался репейник.

Горе тому, кто не разучился в наше время изумляться, — к разговору об отмене русской культуры — очень толковые размышления Игоря Гулина.

«тот шок, который мы испытываем, это не только шок от насилия зверского, но еще шок от насилия, будто бы не мотивированного ничем, кроме самого себя. и этот шок работает как спадание покрова - он говорит о том, сколько другого, рационализируемого насилия мы готовы были принять - не одобрить, но принять в свою картину мира. и конечно этот шок переворачивает чувство истории, потому что история - не целиком, но отчасти - это история чем-то мотивированного насилия».

Шок от насилия плюс шок от осознания себя посреди шизофренической действительности, где публичные люди отмораживаются по полной: от языка до внешнего облика. Скинь жопу от Д. Медведева, Гитлер был евреем от С. Лаврова и всякое такое — все это комично до леденящего душу ужаса, такое ощущение что все это представление сварганено на фабрике троллей. Оппонирующие говорят на языке прошедшего времени, пытаются вразумить примерами человеческих трагедий, но убитому ты вложишь пальцы в раны один раз, а сколько раз на экране ты видел, как убитый шевелил рукой, чтобы почесаться или вообще вставал и шел в булочную.

За чтением протоколов допросов обвиняемых во время сталинских чисток язык их кажется сказочно помпезным, как у романов Николая Островского, потому и жертвы, чья боль невообразима, вдруг оказываются персонажами соцреалистического романа. Взломать этот язык по силам было Платонову или Мандельштаму — но во времена позднего сталинизма уже клепали новую нацию со своей мифологией, языком и иконостасом. Кто теперь, кроме читателей книги Добренко, знает, что Олега Кошевого из «Молодой гвардии», улица с именем которого есть почти в каждом городе бывшего СССР, продвинула и выдумала оборотистая его мамаша, сама сотрудничавшая с немцами на оккупированной Украине. Сейчас по этому примеру создают новые мифы и новых скороспелых героев, уже даже не заботясь об их жизнеспособности. Впрочем, легко представляю в постядерной России пустырь Имени Безымянной Старушки С Красным Флагом.

Ответить на это и попытаться остаться, насколько это возможно, вменяемым можно сбережением осколков, фрагментов, мелочей, образов, впечатлений, в общем, ведением дневника. Быть хронистом своего времени. Как говорил Иван Болдырев в интервью тому же Гулину о Вальтере Беньямине: «Каждая мелочь имеет значение, потому что в каждой может спрятаться спасение. Еще одна знаменитая его фраза: каждая секунда интенсивного времени будущего — это калитка, в которую может войти мессия. Только так мы оказываемся способны противостоять той версии истории, которую пишут победители».

Так, например, в период Блокады Ленинграда поступали Ольга Фрейденберг, Лидия Гинзбург или Геннадий Гор. Добренко в «Позднем Сталинизме» обращает внимание на гротескные, жуткие стихи последнего, где нагая правда человеческого осатанения показана с обэриутской мертвоголовой ухмылкой:

Я девушку съел хохотунью Ревекку
И ворон глядел на обед мой ужасный.
И ворон глядел на меня как на скуку
Как медленно ел человек человека
И ворон глядел но напрасно,
Не бросил ему я Ревеккину руку.

А вот и само интервью — о беньяминовском понимании истории, превосходное.

«Как не объективировать историю? Быть внутри события, которое перепахивает всех нас, когда история входит в нашу жизнь, в ситуации перманентного чрезвычайного положения — крушения мира, его разумности. Когда ты это видишь, у тебя возникает по-настоящему материалистический — и притом „теологический“ — взгляд на историю. Шок и ощущение катастрофического разрыва позволяют понять прошлое. Как будто у тебя есть пленка и ты ее неизбежно засветишь. Но только в тот момент, когда ты ее засветишь, ты видишь, что там изображено. Вот этот катастрофический момент — это короткое замыкание, которое высвечивает смысл прошлого исходя из смысла настоящего,— и есть подлинно историческое чувство нас сегодняшних».

https://www.kommersant.ru/doc/5294897?fbclid=IwAR2QQrO30g0L9WzPAeisWdw58Wg0CnNykrHDgHryxloVLVkoDC9m9zYhxvI

​​В фонде нашей библиотеки имеется маленькая и невзрачная с виду книжечка. В ней всего 92 страницы, и напечатана она в 1943 году. Желтая газетная бумага, мелкий шрифт, бумажная обложка. Военные издания почти все выглядели так. Называется она «Рассказы о Родине», её автора Андрей Платонов.

Это одна из четырех книг Платонова, изданных во время Великой Отечественной. В 1942 году уже немолодой писатель добровольцем ушел на фронт и служил военным корреспондентом газеты «Красная Звезда» до самого конца войны. За это время были опубликованы сборники его военной прозы: «Одухотворенные люди» (1942), «Рассказы о Родине» (1943), «Броня» (1943), «В сторону солнца» (1945). Существует мнение, что издания были выпущены с личного разрешения И. В. Сталина.

До этого писателя не печатали несколько лет. В начале 1930-х годов творчество Платонова подверглось острой критике со стороны Сталина, а в 1938 был осужден на 10 лет лагерей 15-летний сын писателя. После были годы безвестности и нищеты. И, если не считать прижизненных изданий, лишь во время оттепели стали возможны публикации некоторых рассказов Андрея Платонова, но в основном, они издавались на Западе, возвращаясь на родину автора незаконно и в машинописи гуляли по стране. В Европе же и в США многие были знакомы с творчеством русского писателя. На вопрос шведского корреспондента Хемингуэю, в связи с присуждением ему Нобелевской премии: «Кто из писателей оказал на вас наибольшее влияние?», тот ответил: «Русский писатель Андрей Платонов». В США защищены десятки диссертаций по Платонову.

В 1973 году Пьер Паоло Пазолини писал:

«Как я хотел бы суметь быть похожим на Платонова, который, несмотря на свои несчастья, нищету, невозможность выразить себя и существовать, говорил: ”Очень мало нужно для большого... Любая человеческая жизнь во всем достаточна, чтобы совершить любое мыслимое дело и полностью наслаждаться всеми страстями. Кто не имел времени для этого, не имел бы его, даже будучи бессмертным…”»