Россию вышла из Совета Европы. Проводить ее предлагаю под эту бесхитростную и прекрасную песню.

https://youtu.be/S-0rF1HJL2U

Очередной пример того, как ты не выбираешь ничего, ты выбираешь только майонез: искал другую книгу издательства Ивана Лимбаха — «Путешествие вокруг дикой груши» Петера Надаша, но наткнулся на «Иной мир» польского писателя Густава Герлинга-Грудзинского. Понес ее к кассе даже с каким-то вызовом. Покупать книги в местах, к которым ты не привык — все равно, что спать на вписках. (Помню, как выдумывал трюки, чтобы спасти себя от брезгливого недоумения и презрительного негодования, которыми меня исправно награждали на кассе в Фаланстере, — однажды к новому Уэльбеку, за одним которым я и пришел, мне пришлось взять в довесок ЖЗЛ Троцкого и книгу «Археология знания» Фуко. Не знаю, почему я решил, что именно таким комбо я завоюю хотя бы нейтралитет у сотрудников магазина: трепеща, я протянул им книги и сразу же заметил, что непоправимо их оскорбил и в следующий раз уже с порога благословенного книжного будут гнать меня обоссатыми тряпками).

Герлинг-Грудзинский просидел в Каргопольлаге, что близ станции Ерцево Архангельской области, два года — с 1940 по 1942. Его, как и многих поляков в ту пору, обвинили в шпионаже. Судя по всему, это был не самый жесткий лагерь в системе ГУЛАГа, там была баня раз в три недели, бараки кое-как, но отапливались, некоторые заключенные могли расчитывать на сравнительно поддерживающую силы пайку — в ней попадались селёдочьи головы. Это была не Колыма, не Освенцим без печей. И все же Каргопольлаг был населен живыми мертвецами. Теми, которых еще на стадии следствия превращали в «советских людей»: уничтожали остатки самоуважения, истребляли хотя бы приблизительное представления о своем месте в мире, о направлении в жизни и ее ценности.

Как и Шаламова, Герлинга-Грудзинского интересует, как возможен ад на земле. Он всегда возможен как будто не до конца, потому что полностью вместить его в себя — значит безвозвратно лишиться разума. Человеческое падение, тление заживо, медленно тянущийся отрезок безвременья, в котором уже заступивший за черту жизни и смерти индивид по злой прихоти шевелится, работает и все еще кричит по ночам, окруженный такими же полутрупами. Здесь изображена не работа живодерни, ни пыточная, ни даже исправительно-трудовое учреждение, а процедура создания новой нации, которая окончательно утвердит себя в позднесталинский период — советский человек, у нас была великая эпоха.

«Воистину есть в жизни некоторых заключенных нечто неразгаданное и поразительное: похоже, их последняя надежда — на то, что в конце концов их убьет безнадежность, и, молча терзаясь этим нечеловеческим страданием, они высекают из него слабую искру надежды, приносимую мыслью о смерти. Их религиозность — не та, что у людей, которые веруют в мистическое искупление душ, утружденных земным странствием; их религиозность — это благодарность религии, обещающей вечный покой. Это религиозные самоубийцы, Христовы смертопоклонники, верующие в освободительную мощь погребения, а не в загробную жизнь. Смерть для них вырастает до размеров высшего блага, которого только и стоит дожидаться, ибо все остальное давно оказалось обманом. Быть может, пронзительность, с какой звучит для них этот благословенный обет, позволит легче понять их ненависть к жизни. Заключенные с мертвыми, горящими глазами ненавидят себя и других за то, что наперекор сокровенным надеждам, все еще живы. „Мы умереть должны, — слыхивал я от них, — мы, навоз человеческий, должны умереть ради своего блага и славы Господней“».

Александр Гельевич теперь соловей генштаба, сладострастно воспевает тактику котла — как наши «окружают врага со всех сторон и уничтожают», приветствует такие котлы и внутри России.

У Юнгера в «Уходе в лес» читаем, что автоматизм, становящейся отличительно чертой современных войн, приводит к усилению посягательств на космос и этос.

«С этим же связано появление тактики „котла“, совершенно безвыходного окружения с подавляющим перевесом сил. Сражение военной техники становится битвой в котле, битвой при Каннах, только лишенной античного величия. Эта болезнь разрастается способом, неизбежно исключающим все героическое.

Как и все стратегические фигуры, „котел“ являет нам точный образ эпохи, стремящейся прояснить свои вопросы огнем. Безвыходное окружение человека давно уже подготовлено в первую очередь теориями, стремящимися к логичному и исчерпывающему объяснению мира и идущими рука об руку с техническим прогрессом. Вначале противник попадает в рациональный, а вслед за тем и в социальный „котел“; кольцо замыкается, и наступает час истребления. Нет безнадежнее доли, чем быть затянутым туда, где даже право превратилось в оружие».

Поразительно, как быстро А.Г. стал из остроумного духовидца еще одним оператором мясорубки.

Вот и исполнилось 80 уважаемому и бесценному Михаэлю Ханеке. Текст мой о нем должен выйти на выхах. Не все удалось в него уместить, про одно «Видео Бенни» я бы мог настрогать 30к знаков, но отложим это на потом.

В честь юбилея скину ссылку на отличный текст о Ханеке в NYT Magazine, я даже хотел его перевести, но потом стало лень. Перевел только одну цитату, зато ключевую:

«„Такой мне сон этой ночью приснился, — говорит мне Ханеке под конец нашего с ним ланча в Нью-Йорке. — Кошмар, если быть точным. Может быть, вам будет полезен для текста“. Он вдруг на мгновение затихает. „Я был в автобусе и внезапно почувствовал, что он теряет управление. По какой-то причине я чувствовал себя ответственным за всеобщую безопасность, но я просто не мог заставить работать руль, возможно, он был сломан, может быть, кто-то препятствовал мне. По улице туда-сюда гуляли люди, а автобус их давил, роковым образом, одного за другим“. Он делает медленный глоток своего кофе. „Довольно жуткий сон, но он отражает текущую ситуацию в мире. Мы все чувствуем свою ответственность, но не можем остановить автобус — все в Европе, все в так называемом первом мире, в одной и той же ситуации. Ужасное предсказание, практически невыносимое, но автобус продолжает свое движение“».

Откуда ещё происходить хладнокровному и безжалостному гению, как не из Вены — Ханеке в этом смысле наследник Фрейда и Вайненгера, Кафки и Захер-Мазоха. Как мыслителя, укоренённого в XX веке, его ужасает состояние, в которое привёло человека развитие техники и средств информации. Полые люди проводят мучительные будни в своих населенных бесстрастными экранами квартирах, отраженная жизнь кажется дважды мертвой, голубовато-серой. Это не волшебный мир ранимых предметов, который описывал Иннокентий Анненский, также не видевший разницы между человеком и шкатулкой, — это шипение электричества и жуткое мерное почирикивание цифрового сигнала. Насилие в этом мире — это фоновое шоу, наблюдаемое от тупой скуки, оно влезает под веки, забирается в так называемую подкорку, как раньше вшивали в подкладку пиджака молитву или допустим-то стихотворение Бодлера «Лебедь».

THE GARDEN

Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Сможешь
Если захочешь

В каком саду
Зачем это
Что это вообще
Непонятно

Это песня группы
Einstürzende Neubauten
Немецкая группа такая
В переводе их название означает
Саморазрушающиеся
Новостройки
Хорошее название
Я считаю

Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Сможешь
Если захочешь

Так получилось
Что эта группа
Стала для меня
Практически родной
Упомянул её
В одном своём тексте
И понеслось

Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Сможешь
Если захочешь

Слышал песни
Дикие песни
Этой группы
Ещё в юности
Ещё давно
Когда всё было
Как говорится
В диковинку

Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Сможешь
Если захочешь

Тогда казалось
Что вот, это и есть
Настоящая музыка
Настоящее искусство
Чтобы было вот так
Чтобы невозможно было
Слушать

И время подтвердило
Правоту этих идиотских слов
Да, это и есть
Настоящая музыка
Это и есть
Настоящее искусство
Когда невозможно слушать
Невозможно слышать
Невозможно видеть
Невозможно читать
И так далее
Да, время подтвердило
А не опровергло
Как можно было бы
Ожидать
Время подтвердило
Что это и есть
Настоящее искусство

Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Сможешь
Если захочешь

У группы
Einstürzende Neubauten
Действительно
Были такие песни
Которые невозможно было слушать
И слышать
Дикие совершенно песни
А были и есть такие
Которые слышать и слушать
Можно
Например, песня
The Garden
Так сказать, сад
В ней нет никакого
Особого смысла
Например

Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Сможешь
Если захочешь

И в этом месте
Можно было бы сказать
Какие-то слова
О чём-нибудь
Что эта песня
Что-нибудь означает
Что-нибудь значит
Для меня
И для всех нас
Но она ничего не значит
Она ничего не означает
Просто звучит бас-гитара
Таким вот скользящим звуком
У-у-м, у-у-м
А потом звучит голос
Бликсы Баргельда
You will find me if you want me in the garden

Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Сможешь
Если захочешь

Эта песня ничего не означает
Она ничего не значит
В ней нет
Какого-то глубокого смысла
Это просто такие звуки
Это просто такие слова
Можно было бы сказать
Что в этом, в этой бессмысленности
И есть смысл
Но мы не будем
Предаваться этим
Умственным упражнениям

Это просто песня
Просто такая песня

You will find me if you want me in the garden

Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Ты сможешь найти меня в саду
Если захочешь
Сможешь
Если захочешь

Да, ты сможешь
Ты сможешь
Если очень захочешь
Если прямо вот
Очень захочешь
Если это станет
Смыслом твоей жизни
Если ты прямо вот
Ну не знаю, как ещё сказать
Если прямо вот так вот
Сильно захочешь
Так, что это желание
Затмит вообще всё на свете
Если вот так вот
Сильно, очень сильно
Сильнее всего остального
Захочешь

Ты сможешь найти меня в саду.

Одно из моих любимых стихотворений Дмитрия Данилова. Хотя трудно так о его стихах говорить, они не могут быть не любимыми, если уж вас проняло одно, то проймет и другое — провалов у него нет, как нет и надрыва. Такие стихи мог бы писать кот, если бы он принял размеры статуи Большого Будды по типу той, которая на Пхукете.

Фразу, которую вокалист Einstürzende Neubauten Бликса Баргельд повторяет в песне The Garden, он подслушал в испанском музее Прадо на выставке Гойи. «Если я тебе понадоблюсь, ты сможешь найти меня в саду, если только не пойдет дождь», — сказала пожилая посетительница своему супругу. Потрясенный совершенством простоты музыкант сразу же записал ее прямо на музейном билете.

Все это я к тому, что у реп-гр. «макулатура» возникло средство массовой информации в виде странички на яндекс-дзэне.

Одним из первых больших и не побоюсь этого слова эксклюзивных текстов стал наш разговор с Дмитрием Даниловым. В нем наш герой несколько раз признается крупнейшим и отдельнейшим русским писателем, упоминаются Л. Добычин и Ю. Мамлеев, обсуждаются сходства виски «Ред Лейбл» с йодом, буддизма с христианством, а также выпивается некоторое количество водки.

Рекомендуем вам применить усилие воли и включить ваши приемники в режим получения сигнала из You Tube-сегмента.

Сегодня на Стриме К. Сперанского произойдет хроника текущих событий и будет извлечено на Свет Божий несколько книг обложками к экрану. Не знаю, по-моему такое шоу пропустить нельзя.

Сегодня, 30 марта, в 20-00.

https://youtu.be/6JkDbzXEixg

В этот день, в зените, так сказать, весны, первого апреля, не может быть ничего более подходящего, чем послушать и повторить про себя стихотворение Иннокентия Анненского "Черная весна".

Черная весна

(Тает)

Под гулы меди - гробовой
Творился перенос,
И, жутко задран, восковой
Глядел из гроба нос.

Дыханья, что ли, он хотел
Туда, в пустую грудь?..
Последний снег был темно-бел,
И тяжек рыхлый путь,

И только изморозь, мутна,
На тление лилась,
Да тупо Черная Весна
Глядела в студень глаз -

С облезлых крыш, из бурых ям,
С позеленевших лиц.
А там, по мертвенным полям,
С разбухших крыльев птиц...

О люди! Тяжек жизни след
По рытвинам путей,
Но ничего печальней нет,
Как встреча двух смертей.

Привет! Это ответственный секретарь moloko plus Паша Никулин.

В конце 2021 года мы строили громадные планы на будущее — проект бурно развивался. И хотя у нас постоянно были долги, мы сделали очень много. Мы планировали скромно заработать 800 тысяч, а выручка составила 2,5 миллиона. В магазинах лежали наши альманахи, с которых мы должны были получить около миллиона, грядущая презентация тоже обещала нам большой плюс.

Мы суетились, арендовали площадку, договаривались с музыкантами и фотографами, оплачивали рекламу в соцсетях. Мы ждали 27 февраля как момента истины. Мы ждали события, которое гарантировало бы нам level-up.

24 февраля случилось то, о чем Государственная дума запретила говорить. Презентация отменилась, многие магазины перестали выходить на связь. Работа встала.

К 1 марта стало понятно, что модный сервис по приему рекуррентных платежей Patreon нас не выручит. Сам сервис перестал работать с российскими банками, а PayPal, куда мы выводили деньги с Patreon, перестал обслуживать мой счет, так как не захотел работать с клиентом из России.

Мы оказались лицом к лицу с неизвестностью, которая не сулила нам ничего хорошего. Особенно учитывая наши долги.

100 000 рублей мы занимали на допечатку первых номеров;
100 000 рублей составлял долг по кредиткам на операционные расходы;
30 000 мы одалживали на печать футболок;

300 000 рублей мы были должны по одному кредиту;
170 000 рублей — по другому.

Итого: 700 тысяч рублей, надвигающийся коллапс экономики и отсутствие понимания, что делать дальше.

Так мы встретили март. Апрель тоже не задался — из-за цензуры мы покинули ВК, где у нас было больше всего подписчиков.

Можно было бы впасть в уныние, расписаться в банкротстве профессии и свалить из страны, но мы решили продолжать.

Мы:
— связались с большинством магазинов, забрали часть тиражей и продали их через сайт;
— перевели работу с региональными магазинами на предоплату;
— изменили тональность рекламных постов, что позволило нам существенно увеличить продажи;
— связались с локальными медиа в Европе, которые объявили среди своей аудитории небольшие сборы для нас.

Сейчас тиражи альманахов подходят к концу, а впереди у нас — печать нового номера, который мы просто не имеем права не выпустить.

Мы все еще сохраняем полную независимость от бизнеса и фондов. Мы не берем денег у производителей кроссовок и онлайн-курсов. Единственный наш спонсор — наши читатели. Поэтому в тяжелый момент мы обращаемся к вам.

На данный момент мы выплатили большую часть долгов. Сейчас мы должны банку только 280 тысяч.

Вы можете нам помочь поскорее разобраться с этим долгом, чтобы мы гарантированно могли продолжать работу.

Как это сделать?

Если вы в России, то вы можете:

1) купить альманахи в одном из магазинов или на нашем сайте;
2) купить значки, открытки или плакаты там же;
3) перевести денег на нужды проекта:

2202 2018 0382 1012 — Сбербанк, МИР, Алексей Дмитриевич Жабин
89998157845 — QIWI-кошелек;

4) перевести деньги напрямую тем из наших участников, кто получает постоянную зарплату в проекте:

ответственному секретарю Паше Никулину
5486 7320 5013 8841 — Альфа-банк, Mastercard, Павел Павлович Никулин

редактору Алексею Жабину
5469 4000 2219 5098 — Сбербанк, Mastercard, Алексей Дмитриевич Жабин

Если вы за границей, то вы можете:

1) оформить подписку на наш Patreon (работает только для зарубежных карт);
2) перевести деньги на PayPal marimokun0@gmail.com;
3) перевести деньги на наш UNION PAY
6291 1034 1157 6439 Pavel Nikulin;

Если вы бережете свою анонимность, то можете перевести деньги на криптокошелек (работает и внутри РФ, и за рубежом):

BTC – 15Sk98sfBnraJ4FGzW5x4rpF8qU4NK1VUf

ETH – 0x1aC605750E22b8Df150E7B3D971002CdfCB9ACF7

Если вы работаете в медиа, то сделайте наш голос громче. Репостните эту запись, расскажите о нас, возьмите у нас интервью, договоритесь о коллаборации.

С вашей поддержкой мы сможем все.

С уважением,
Паша Никулин

Обыватель осиротел — теперь во власти нет человека, которого бы он хотел видеть рядом с собой на тесной кухне. В алкоголичке, мокрым пальцем дерганно тычущим куда-то на запад, надбровные дуги в испарине: только Жириновский мог понять злобное бессилие русского, скулящего из угла своей бетонной клетки, куда он был брезгливо загнан грязным сапогом. Архетип батька, вечно бахвалящегося, но никогда ничего не делающего — да и зачем делать, мы же не Штольцы, да. Строгого и злобного до слюнявого визга, но ссыкливого при первом серьезном шухере. Напичканного перебродившим рассолом тестостерона, но на поверку по-бабьи мягкого, как капитошка.

Владимир Вольфович все это умело играл, он был Вертинским нашего времени, странствующим по мрачным закоулкам новейшей русской истории лицедеем. И вот, когда эта история, совершив безумный кульбит, приготовилась захлебнуться глиной, нам предъявили его смерть — но это не точно. При умелом мухляже, мы знаем и видим, теперь даже смерть можно отменить или опровергнуть.

Хочется конечно в обличии Бренера выскочить в кадр и заорать: "ПОЧЕМУ ВЫ МЕНЯ НЕ ВЗЯЛИ НА ЭТУ ВПИСКУ?!?!11"

Реально, если шоу "Вписка", то только такое.

Чтобы удержать себя от угрюмого вращения интернет-барабана и чтения разных исторических свидетельств человеческого оскотинивания, решил я обратиться к литературе, которая далека от всяких общественных отношений.

Я взял «Книгу о фиолетовом и смерти» Герарда Реве, которая год ждала своего часа облаченная в предохраняющий полиэтилен. Реве оказался полнейшим родственником раннему Лимонову, без желчных рассуждений про Сахарова и Солженицына, только одиночество и удовольствие малым. Впрочем, говорят, за обедом он выпивал до четырех бутылок вина. «От этого впадаешь в тоску, от вина, но в то же время делаешься доступней для правды. Прав я или нет?», — писал Реве.

В остальном же его можно назвать глубоко укорененным в собственной тоске и собственных грезах. Удел одинокого предлагал он носить с высоким достоинством, но все же оставлять место для случайной встречи, то есть приключения, иначе в следующей картине ширму заменила бы тяжелая дубовая дверь: «По моему убеждению, человек должен принимать пищу один, украдкой, предпочтительно сидя за джутовой ширмой; более того, пища должна быть самая простая: сырая морковь, вареное лошадиное сердце и сырая репка, разложенные на не пропускающей жир упаковочной бумаге».

Раз уж образовался парад цитат, вот еще одна, лично я тут же применил ее к самому себе, но и для Вас, коллеги, доступ к ней не запрещен: «Сам я обладаю приятным запахом: запах католического фенека или степного волка. Поэтому так много зверей любят спать, тесно прижавшись ко мне. Это милость Божия и большое таинство, ибо Бог – чудесное животное, о чем последнее слово еще не сказано».

Чтение оказалось спасительным, читал даже в томительном ожидании вылета посреди набитого пассажирами автобуса, который осуществлял мучительный транзит до борта самолета Калининград-Москва. А все книги Реве можно скачать на сайте «Колонны».

Сегодня 110 лет со дня рождения Всеволода Петрова, автора «Турдейской Манон Леско» (недавно вот переиздали в Ивана Лимбаха), повести о Второй мировой, которая официально была напечатана только в 2006 году, в журнале «Новый мир», спустя ровно 60 лет после того, как была написана. Текст этот отличает от всего прочего корпуса военных текстов и форма, и стиль, и автор, рафинированный петербургский интеллигент, а главным образом — аллюзия. Кому придет в позднесталинском Союзе писать текст с отсылкой к роману XVIII века?

Петров — из поколения первых советских детей, про аббата Прево им вряд ли рассказывали. Узнать о нем он мог только от людей, которые катакомбно проносили чудеса прошлого сквозь стальные ветра нового века. Таким человеком для Петрова был поэт Михаил Кузмин, которому посвящена «Турдейская Манон Леско». Ее автор — еще друг Хармса, оставивший воспоминания о нем и обэриутах. Вместе с блокадником, писателем Геннадием Гором, владельцем одной из самых лучших личных библиотек в Ленинграде и автором превосходных блокадных стихов, но об этом как-нибудь в другой раз, Петров написал биографию художника Сурикова. Составил и написал предисловие к альбому Карла Брюллова — красавица с полотен которого блисает у Кузмина в «Форель разбивает лед».

Вот фрагмент из воспоминаний Петрова о Кузмине «Калиостро» — чтобы было понятно, в каких условиях тогда передавались сокровенные сведения о полувыдуманном счастье XVIII века.

«Он был одним из жильцов захламленной и тесной коммунальной квартиры тридцатых годов. Кроме Кузмина и его близких, в ней жило многолюдное и многодетное еврейское семейство, члены которого носили две разные фамилии: одни были Шпитальники, другие — Черномордики. Иногда к телефону, висевшему в прихожей, выползала тучная пожилая еврейка, должно быть глуховатая, и громко кричала в трубку: „Говорит старуха Черномордик!“ Почему-то она именно так рекомендовалась своим собеседникам, хотя было ей на вид не больше чем пятьдесят или пятьдесят пять. А однажды Кузмин услышал тихое пение за соседскими дверями. Пели дети, должно быть вставши в круг и взявшись за руки: „Мы Шпитальники, мы Шпитальники!“ Кузмин находил, что с их стороны это — акт самоутверждения перед лицом действительности. Также жил там косноязычный толстый человек по фамилии Пипкин. Он почему-то просил соседей, чтобы его называли Юрием Михайловичем, хотя на самом деле имел какое-то совсем другое, еврейское, имя и отчество. Если его просьбу исполняли, то он из благодарности принимался называть Юрия Ивановича Юркуна тоже Юрием Михайловичем. Почему он так любил это имя и отчество — из пиетета ли к Ю. М. Юрьеву или по иным причинам, — осталось невыясненным».