Великий Владимир Микушевич читает свои переводы Рильке и после стихотворения «Там люди расцветают бледным цветом» весело шутит: «Мне кажется, угадал эти места. Это похоже на то, где я вырос: Люберцы, Панки». Ну а мне кажется, что это похоже на место, где я вырос, а именно, кузбасская маршрутка.

Там люди, расцветая бледным цветом,
дивятся при смерти, как мир тяжел.
Порода их нежна по всем приметам,
но каждый в темноте перед рассветом
улыбку там бы судорогой счел.

Вещами закабалены давно,
они забыли все свои надежды,
и на глазах ветшают их одежды,
щекам их рано блекнуть суждено.

Толпа теснит и травит их упорно,
пощады слабым не дождаться там,—
и только псы бездомные покорно
идут порой за ними по пятам.

Их плоть со всеми пытками знакома,
клянет их то и дело бой часов,
в привычном страхе ждут они приема,
слоняясь у больничных корпусов.

Там смерть. Не та, что ласкою влюбленной
чарует в детстве всех за годом год,—
чужая, маленькая смерть их ждет.
А собственная — кислой и зеленой
останется, как недозрелый плод.

Дорогостоящие коллеги, сегодня выскакивающий из-за угла стрим (по-английски будет "streams") подождет Вас в 21-00.

Как говорил Андрей Губин, никакая смена увеселений не оградит тупицу от терзающей его скуки. Поэтому в компании невыразительного деятеля К. Сперанского предлагаем обсудить положение вещей + фрагментарную прозу и полночных гномов, высасывающих масло из ваших светильников.

https://youtu.be/xSzhwSqjCww

Жуткая иллюстрация Мстислава Добужинского из журнала «Аполлон», №2 за 1911 год.

Коллеги из Петербурга, ну ладно, если хотите посмотреть на томного Тиссерана, водящего по гитаре винной бутылкой в составе группы макулатуры, да сделать это практически задарма (600 рублей за концерт по нынешним временам это практически тарелка салата «Витаминный») — спешите выложить ваши суммы по ссылке.

Сегодня не только ппоследний день остатка вашей жизни, как поет популярный психолог Брайан Молко, но и последний день дешевизны на первый из двойных концертов группы макулатуры в Петербурге.

Сегодня 79 лет Эдуарду Лимонову. Он велик своим постоянством и дотошностью. Одно из редких удовольствий состоит в том, чтобы наблюдать по текстам, как эти качества в нем формировались. От богемного Эдички — к солдату удачи с выстраданным стоическим отношением к жизни.

Несправедливо забытый роман «Укрощение тигра в Париже» — весь об этом мучительном переходе.

«— Мне скучно! — не жаловалась, как прежде, но утверждала преступница.— Утром ты встаешь, я еще сплю. Ты уходишь в другую комнату и закрываешь дверь. В четыре ты включаешь БиБиСи, и я слышу шумные вздохи — ты делаешь гимнастику. Через сорок пять минут ты открываешь дверь и говоришь: «Ну что, пообедаем?» В сущности только во время приготовления и поглощения обеда мы и общаемся. Всего несколько часов. После обеда, если у тебя есть настроение, ты говоришь: «Ну что, пойдем в постель?» Мы никуда не ходим, я ничего не вижу. Разве это жизнь, Лимонов? Я не хочу так больше жить.

Он возражал, что это, да, жизнь, что все другие пары живут точно так же, и хуже».

Нынешний день рождения Эдуарда Лимонова совпал с известными драматическими событиями, которые бы его, наверняка, взбудоражили. Но мы предлагаем вспомнить о нем, как об одном из последних русских модернистов, в чьих текстах прощально проплывает мир, еще недавно казавшийся таким близким, но уже безвозвратно ушедшим. Об этом — в эссе Максима Семеляка, написанном специально для «Пореза бумаги».

С полгода назад на ночь глядя я наткнулся в ютьюбе на лимоновскую аудиокнигу «История его слуги» (кстати сказать, ее там больше нет — по крайней мере в бесплатном доступе). Я читал саму книжку когда-то давно и крайне невнимательно — ну такой обычный Лимонов, как мне показалось. Однако именно в аудиоформате (не станем обсуждать качество чтения) и осенними подмосковными ночами этот, в общем, не самый авторитетный его роман превратился в самое, пожалуй, любимое мое сочинение. Три ночи подряд я его слушал.
То, что Лимонов писатель тягомотный, разумеется, не новость, но тут вдруг в нем открылось все волшебное занудство, свойственное записной русской классике.
Я только на третью ночь сообразил, что этот его роман («Слуга» вышел в 81 году), очевидно, наследует чеховскому «Рассказу неизвестного человека» — впрочем, не менее очевидно и то, что Лимонов едва ли имел этот текст в виду и даже читал (Лимонов, как известно, Чехова не слишком жаловал). Тем не менее у них много общего — точно так же главный герой устраивается к богачу лакеем, точно так же он заказывает ростбиф и икру у Елисеева (как Лимонов в соседней лавке мясо), такие же мелькают светские персоны, вроде Ефименкова-Евтушенко ну и так далее. У Чехова, правда, герой непосредственно внедренный революционер, ну так и Лимонов-слуга тоже ведет там соответствующие политбеседы со своей Дженни.
Иные чеховские пассажи почти полностью предвосхищают лимоновский код, например: «Это была хорошо упитанная избалованная тварь... когда она ходила то вертела или как говорится дрыгала плечами и задом. Шуршание ее юбок.. и этот хамский запах губной помады ...и духов, украденных у барина, возбуждали во мне, когда я по утрам убирал с нею комнаты, такое чувство, как будто я делал вместе с ней что-то мерзкое».
Что Чехов, что Лимонов говорят о педофилии, причем у Чехова это, пожалуй, посуровее — про 14-летнюю девочку и офицерика на Невском.
Любопытно, что в 80-м году, то есть за год до публикации «Слуги», в СССР вышла экранизация «Рассказа неизвестного человека» в постановке Жалакявичуса — с Кайдановским, между прочим, в главной роли.
Но дело, конечно, не в полубуквальных совпадениях. Слушая теперь «Историю его слуги», нельзя отделаться от ощущения глубокой и завидной стародавности зафиксированного в ней мира. Это, в сущности, очередной вишневый сад — там же буквально описывается сад с апрельской травой и выходом к Ист-ривер. И эти блюда с нарисованными на них рыбами пресноводной Америки, и этот лимоновский язык, все эти «элевейторы», «тишотки», «хаузкиперы» и состояние stoned — все это сегодня звучит как такая невозвратная усадебная лирика, о которой едва ли мог догадываться тогдашний слуга. Ну собственно почему «едва ли догадывался» — вот же он сам пишет в «Слуге»: «Это была такая иная жизнь, как иная планета». Это особый лимоновский параллакс, который делает ту Америку одновременно очень житейской и небывалой.
Собственно по этому поводу как раз написана одна из лучших фраз «Истории его слуги», которая звучит так: «если вы никогда в жизни не были в секвойевом лесу, вам сложно представить себе секвойевый лес».

Мы возобновляем наше вещание в рамках сиюминутных видео "Стримы К. Сперанского", однако, изрядно приглушив степень клоунады. Теперь даже самый премудрый из нас нуждается в дружеском слове, простом куске неба, хлеба и хотя бы небольшого просвета на пару шагов вперед.

Это мы, редакция стримингов "Стримы К. Сперанского" готовы вам обеспечить, как говорил губернатор А. Тулеев, который теперь видится едва ли не умнейшим и мягко сердечным государственным деятелем (уж при нем никакого "КуZбасса" не было, дорогие земляки).

https://youtu.be/3Xwryr2ln3Q

Oskar Kokoschka - Anschluss - Alice in Wonderland, 1942

«Эти несколько минут, которые жители каждого барака проводили после побудки, недвижно лежа на нарах, были своего рода утренней молитвой заключенных. Она неизменно начиналась проклятиями, а кончалась почти всегда сакраментальным высказыванием: «Эх, надоела жизнь!». Повторяемое изо дня в день на всех нарах, доносящееся со всех сторон, снизу и сверху, оно стало для меня в конце концов чем-то вроде пронзительной жалобы, в которую вмещалось все, что мог и умел сказать зэк о своем погребении заживо. В других странах и при других обстоятельствах место этого короткого возгласа отчаяния занимает настоящая молитва или же вычеркивание в календаре одного дня из оставшегося срока; вполне понятно, что человек, лишенный всего, кроме надежды, начинает день, обращая свои первые мысли и мольбы к ней. Но как могли это делать люди, у которых отняли даже надежду? Ни один советский заключённый не мог наверняка знать, когда кончится его срок, ибо по своему опыту он помнил тысячи случаев, когда срок продлевали еще на десять лет одним росчерком пера Особого совещания НКВД в Москве. Только тот, кто когда-либо сидел в тюрьме, поймет всю жестокость такого факта: за полтора года пребывания в лагере я всего лишь несколько раз слышал, чтобы кто-то вслух считал годы, месяцы, недели, дни и часы, которые ему осталось сидеть. Существовал словно негласный уговор, целью которого было не дразнить судьбу. Чем меньше говорилось о сроках, чем меньше надежд возглашалось на выход из лагеря, тем вероятнее казалось, что «на этот раз» все сойдет. Разжигать надежду значило подвергать себя страшной опасности разочарования. В этом молчании, напоминавшем табу, которым в негритянских племенах окружена имена мстительных идолов, смирение соседствовало с тихой и стойкой готовностью к самому худшему. Зэк, не вооруженный готовностью, принимал неожиданность как смертельный удар. В июле 1941 года, через две недели после начала советско-германской войны, я сам видел, как старого железнодорожника из Киева Пономаренко, который просидел полных десять лет в самых разных советских лагерях и единственный среди нас уверенно говорил о предстоящем освобождении, в день конца срока вызвали на зону и сообщили, что заключение продлено ему бессрочно. Когда мы вернулись с работы, его уже не было в живых: он умер в бараке от разрыва сердца. Димка потом нам рассказывал, что он вернулся из Третьего отдела бледный, постаревший на свои десять попусту отсиженных лет и, не сказав ни слова, лег на нары. На все вопросы он отвечал тольк одно: «Жизнь пропащая» — и (он-то, старый большевик!) то беззвучно молился омертвелыми губами, то бился головой о дощатые нары. Он умер между четырьмя и пятью часами дня, когда Димка, как обычно, вышел за хвоей и кипятком. Можно лишь догадываться, что творилось в его душе, но наверняка, кроме отчаяния, горечи и бессильного гнева, туда закралось и чувство сожаления о том, что он легкомысленно доверился надежде».

(Густав Герлинг-Грудзинский «Иной мир»)

Сейчас в Ереван, наверное, продолжают прибывать русские мигранты. Во всяком случае, нормальное жилье найти тут очень трудно, если ты не озверевший от собственной безнаказанности денежный мешок. В поисках жилья на аирбнб, наткнулись на такое трогательное свидетельство, что армяне — великолепные люди, а «американец Джефф» всего лишь раб иллюзий.

Коллеги, наши шаги гулко отдаются в пустом коридоре — но это не значит, что надо перестать ставить одну ногу впереди другой, как велел Рокки Бальбоа. Годы идут, а дни исчезли, но нужно как-то переживать этот взбрык времени.

Помимо привычных занятий, нажмите же на кнопку play в окошке со стримом «Стримы К. Сперанского»… вам не откроется нового мира, а обилие сведений не посыпется на ваши головы, зато вы прослушаете некоторые объемы телег, что ниоткуда не следуют и никуда не ведут.

Сегодня в 20-00 мск, как пишут в тоскливых протокольных документах, СОСТОИТСЯ очередной рамочный stream К. Сперанского в формате видео-стримов.

И надо подписываться на канал 👎

https://youtu.be/xwIOzX8z808

ВкусВилл тем временем не падает духом. Любопытно сравнить по методу Романа Сенчина, как изменится мой средний чек, когда я вернусь домой.

Наш друг, оператор от Бога Саша Тананов проснулся около 7 утра, чтобы начать снимать клип на наш трек «исход». Песня гармонировала с ощущением полуобморока-полупробуждения. Застывший мир то ли в живых, то ли в слепых окнах, мир накануне извержения. Это было 23 февраля.
Сначала до 15 часов они катались с Женей по квартирам отзывчивых людей, согласившихся, чтобы мы снимали в их пристанищах кадры для клипа. После — с 15 до часу ночи — со мной. Около 9 часов вечера в роскошном высотном доме, похожем на парткомовский, мы увидели в гигантское окно восьмого этажа, как небо начинает пылать разноцветным заревом, все происходило как на внезапно открывшимся киноэкране — это был праздничный салют. «Снимаем! Ничего себе, как конец света!», — восхищались мы.
В последние минуты съемок, которые проходили на хате у Саши, я расспрашивал его про велосипеды. Мечтал прикупить себе шоссейник и обкатать на нем не только северо-восток Москвы, но и Юго-Восток и даже Юго-Запад, а может и все стороны света.
Эти съемки были как набор коротких новелл из какого-нибудь скандинавского кино о том, как в размеренный, но обаятельный быт, вторгается на первый взгляд страшный, но на второй — просто глуповатый и сварливый гофмановский персонаж, который за доброе слово и кусок пряника готов показать, где скрывается волшебная дверь. Загляните в этот мир и вы, сейчас он уже совсем другой.

https://www.youtube.com/watch?v=X7Mca_3Bi2A

Россию вышла из Совета Европы. Проводить ее предлагаю под эту бесхитростную и прекрасную песню.

https://youtu.be/S-0rF1HJL2U

Очередной пример того, как ты не выбираешь ничего, ты выбираешь только майонез: искал другую книгу издательства Ивана Лимбаха — «Путешествие вокруг дикой груши» Петера Надаша, но наткнулся на «Иной мир» польского писателя Густава Герлинга-Грудзинского. Понес ее к кассе даже с каким-то вызовом. Покупать книги в местах, к которым ты не привык — все равно, что спать на вписках. (Помню, как выдумывал трюки, чтобы спасти себя от брезгливого недоумения и презрительного негодования, которыми меня исправно награждали на кассе в Фаланстере, — однажды к новому Уэльбеку, за одним которым я и пришел, мне пришлось взять в довесок ЖЗЛ Троцкого и книгу «Археология знания» Фуко. Не знаю, почему я решил, что именно таким комбо я завоюю хотя бы нейтралитет у сотрудников магазина: трепеща, я протянул им книги и сразу же заметил, что непоправимо их оскорбил и в следующий раз уже с порога благословенного книжного будут гнать меня обоссатыми тряпками).

Герлинг-Грудзинский просидел в Каргопольлаге, что близ станции Ерцево Архангельской области, два года — с 1940 по 1942. Его, как и многих поляков в ту пору, обвинили в шпионаже. Судя по всему, это был не самый жесткий лагерь в системе ГУЛАГа, там была баня раз в три недели, бараки кое-как, но отапливались, некоторые заключенные могли расчитывать на сравнительно поддерживающую силы пайку — в ней попадались селёдочьи головы. Это была не Колыма, не Освенцим без печей. И все же Каргопольлаг был населен живыми мертвецами. Теми, которых еще на стадии следствия превращали в «советских людей»: уничтожали остатки самоуважения, истребляли хотя бы приблизительное представления о своем месте в мире, о направлении в жизни и ее ценности.

Как и Шаламова, Герлинга-Грудзинского интересует, как возможен ад на земле. Он всегда возможен как будто не до конца, потому что полностью вместить его в себя — значит безвозвратно лишиться разума. Человеческое падение, тление заживо, медленно тянущийся отрезок безвременья, в котором уже заступивший за черту жизни и смерти индивид по злой прихоти шевелится, работает и все еще кричит по ночам, окруженный такими же полутрупами. Здесь изображена не работа живодерни, ни пыточная, ни даже исправительно-трудовое учреждение, а процедура создания новой нации, которая окончательно утвердит себя в позднесталинский период — советский человек, у нас была великая эпоха.

«Воистину есть в жизни некоторых заключенных нечто неразгаданное и поразительное: похоже, их последняя надежда — на то, что в конце концов их убьет безнадежность, и, молча терзаясь этим нечеловеческим страданием, они высекают из него слабую искру надежды, приносимую мыслью о смерти. Их религиозность — не та, что у людей, которые веруют в мистическое искупление душ, утружденных земным странствием; их религиозность — это благодарность религии, обещающей вечный покой. Это религиозные самоубийцы, Христовы смертопоклонники, верующие в освободительную мощь погребения, а не в загробную жизнь. Смерть для них вырастает до размеров высшего блага, которого только и стоит дожидаться, ибо все остальное давно оказалось обманом. Быть может, пронзительность, с какой звучит для них этот благословенный обет, позволит легче понять их ненависть к жизни. Заключенные с мертвыми, горящими глазами ненавидят себя и других за то, что наперекор сокровенным надеждам, все еще живы. „Мы умереть должны, — слыхивал я от них, — мы, навоз человеческий, должны умереть ради своего блага и славы Господней“».

Александр Гельевич теперь соловей генштаба, сладострастно воспевает тактику котла — как наши «окружают врага со всех сторон и уничтожают», приветствует такие котлы и внутри России.

У Юнгера в «Уходе в лес» читаем, что автоматизм, становящейся отличительно чертой современных войн, приводит к усилению посягательств на космос и этос.

«С этим же связано появление тактики „котла“, совершенно безвыходного окружения с подавляющим перевесом сил. Сражение военной техники становится битвой в котле, битвой при Каннах, только лишенной античного величия. Эта болезнь разрастается способом, неизбежно исключающим все героическое.

Как и все стратегические фигуры, „котел“ являет нам точный образ эпохи, стремящейся прояснить свои вопросы огнем. Безвыходное окружение человека давно уже подготовлено в первую очередь теориями, стремящимися к логичному и исчерпывающему объяснению мира и идущими рука об руку с техническим прогрессом. Вначале противник попадает в рациональный, а вслед за тем и в социальный „котел“; кольцо замыкается, и наступает час истребления. Нет безнадежнее доли, чем быть затянутым туда, где даже право превратилось в оружие».

Поразительно, как быстро А.Г. стал из остроумного духовидца еще одним оператором мясорубки.