Сегодня проведу первый сольный стрим. Расскажу про моих любимых русских писателей — Леонида Добычина и Дмитрия Данилова и почему их надо читать прямо сейчас. А также отвечу на Ваши премиальные вопросы. В том числе буду подбирать ДОНАТ.

Словом, сегодня, в 20-00
https://youtu.be/7ugVQ0qCnGs

И надо подписываться на канал
👆👆👆

Следующий STREAM думаю запулить в ВТОРНИК в 8 часов, и буду говорить про сериал «Корона», и про смешных англичан. Как говорил Питер Кристоферсон по прозвищу «Склизский» в книге «Эзотерическое подполье Британии», английское общество эксцентрично, это культура деревенского дурачка или чокнутого профессора.
И какими бы британцы ни были, их всегда будет выдавать культура приличия, доходящая до нелепости, подлинно трагическое им недоступно, зато у них всегда можно отогреться: хоть у Монти Пайтона, хоть в Пиквикском Клубе.
В качестве трейлера своего будущего STREAM’а я бы вырезал все случаи, когда королева Елизавета (мир ей) в 1-2 сезонах произносит GOODNESS, даже если это последнее, что останется от старой-доброй Англии, этого будет достаточно.
Поскольку читаю щас «Жиль» Дрие ла Рошеля, самое время сравнить родных мне французов со всегда нелюбимыми мной британцами.

В качестве эпиграфа — комментарий Глеба Шульпякова, переводчика «Застольных бесед с У.Х. Оденом» к фразе Одена  «Что толку предаваться рассуждениям, будто французы проиграли, потому что были слишком сексуальны? Вы были в Париже перед войной? Смотреть было противно! Они же почти вожделели немцев».

«Читая все последующие пассажи Одена о французской культуре, следует помнить о его тотальной франкофобии и о том, что он всегда был ориентирован на северную культурную парадигму с ее героикой в духе исландских саг. Но неприязнь Одена ко всему французскому - это еще и неприязнь человека, который воспитан в системе социальной английской субординации, где все построено на владении манерами, на пресловутых английских manners. Поэтому культура, которая ориентирована на стиль, оставалась закрытой для Одена и не могла вызвать ничего, кроме раздражения. Манеры - это знаки, указывающие на содержание. (…) В то время как стиль - это бесконечное скольжение по поверхности, которое становится собственным содержанием. Поэтому с точки зрения культуры manners культура стиля - это прежде всего чудовищное несоответствие и - значит - ложь. А для культуры стиля считается нормальным, что Сартр ловил «на экзистенциализм» студенток, которых ему поставляла профессор Симона де Бовуар, цинично дефлорировал их в меблированных комнатах, а потом писал изысканные эссе о свободе и отвественности. (…) Вот исчерпывающее замечание самого Одена, записанное Робертом Крафтом на ужине у Стравинского 17 августа 1951 года: «Итальянский и английский - это языки, на которых говорят в Раю. Язык лягушатников - это язык Ада. Лягушатники были изгнаны из Рая за то, что раздражали Бога, обращаясь к нему cher mètre»

Для тех же доброхотов, кто просто не хочет читать все это дерьмо, играет композиция под названием "Анальная Лестница" с моего любимого альбома Coil "Horse Retorvator"

https://youtu.be/bQ3nQtrrZys

Дублирую, коллеги

Когда перечитал мой любимый рассказ "Великая мать любви" Лимонова, понял, откуда взялся "Санькья" в одноименном романе Прилепина. В рассказе явлен некий "Витькья", по которому сохла коренастая любовница героя рассказа, мадам Дюпре по кличке "Сержант".

— Но, нет, я стопроцентный француженкья! — засмеялась она. — Я долго жила в Москве, потому что мой мужь, индустриалист, делал там бизнес с совьетски. Два мой сина ходили там в школу. — Усевшись, она широко расставила ноги под балахоном и уперлась ладонями в колени. — Твой книга меня очень тушэ, очень-очень затьрогал. Мне твой историй очень близок… Любов твоей мне понятен. У меня остался болшой любов в Москва. Его зовут Витькья… Ох Витькья… — Лицо ее приняло нежное выражение. — Мой малчик Витькья, такой красивий, такой хорешьий. Я совсем недавно живу в Париж, Эдуар, только один с половиной год как из Москва. Францюзский человьек ужасны, материальный совсем… Я хочу всегда обратно, в Москва, где Витькья… Я всегда плачью…» — Она смахнула невидимую слезу.

Интересно, как мимолетное имя из рассказа про порноприключения французской маргинальной богемы вдохновило Прилепина наречь своего картофельного героя-мученика.

По поводу предстоящего ЮФС у меня только одно заявление

Но маркиз де Сад не постыден, он преступен. Потому и для чтения он куда более пригоден, чем Руссо. Жизнь представлена у него, правда, в ненормальном и крайне отвратительном проявлении, но все-таки с когтями, с рогами, с клыками для борьбы. Не отрекаясь от себя в своем отродье, она сама себя изображает и в дьявольском одиночестве требует закона против себя самой. Здесь кроется причина, по которой анархист мне гораздо симпатичнее коммуниста: соотношение между ними весьма напоминает соотношение между маркизом де Садом и Руссо. Точно так же преступник, и прежде всего прирожденный, симпатичнее нищего.

-- молодой (34 года) и еще злой Юнгер в "Рискующем сердце". Вообще, наверное, самая "левая" книга Юнгера, много там социальной вражды, достаточно вспомнить пассаж о пристрастии немцев к пиву, вызывающему сонливость, а не злобу.

Великое видео, Зиновьев лечит французов: «Я во-первых никогда не был алкоголиком, я пьянствовал. А это нечто иное. Алкоголизм это болезнь, а пьянство это наша русская традиция, национальная идея. Я мог бросить пить в любую минуту». Ведущий спрашивает у Ельцина: «Это действительно так? Пьянство это национальная идея?». Ельцин, сдерживая ликование: «Ну да… можно так сказать». Представляю, с каким вдохновением он накидался после этой беседы.

https://youtu.be/KjG46s4xm8E

вспомнил хорошее + грустное из "Жизнь и судьба" Гроссмана

​​Как известно, Эрнст Юнгер был большим ценителем вина. Пил его на войне и в мирное время, встречал им дорогих гостей и употреблял прямо во время работы. Жена мэтра вспоминала, что каждую новую книгу герр Юнгер начинал с пары бутылок. А те, кто внимательно читал «Рискующее сердце» хорошо знают, что в пользу вина немецкий писатель приводил и вполне идеологические доводы, фактически называет его «революционным» напитком, в противовес бюргерскому пиву, которое вызывает лишь сонливость. Бесспорно, молодой Юнгер - ницшеанец. Да и более поздний, в сущности, тоже, но в меньшей степени. Так что в «Рискующем сердце» юнгеровская анти-пивная эскапада почти точь-в-точь повторяет таковую у Ницше в «Сумерках идолов». Давайте сравним:

«Сколько угрюмой тяжести, вялости, сырости, заспанности, сколько пива в немецкой интеллигенции! Как это собственно возможно, что молодые люди, посвящающие жизнь духовным целям, не ощущают в себе даже первейшего инстинкта духовности, инстинкта самосохранения духа - и пьют пиво?.. Где только не найдешь его, этого мягкого вырождения, которое производит в духовной области пиво»

Это Ницше

«О немецком пиве сказано много. Его решительный недостаток я вижу в том, что его возбуждающее действие не имеет никакого отношения к наркотическому, и оно вызывает лишь сонливость. Сидячий образ жизни, переливание из пустого в порожнее, корпоративность, немецкая политика, немецкая задушевность, немецкая объективность — одним словом, немецкая сонливость. Солдат,выпивающий пол-литра пива перед атакой, мог бы считаться курьезом. [...] Пьющий вино трезвее... Человек, который пьет свое сухое вино имеет отношение к революции, представляющей собой попытку жизни во времена истощения раскупорить резервные источники, скрытые в зле»

Это Юнгер

В общем, читайте Ницше и Юнгера, пейте сухое вино и восставайте против буржуазной одутловатости, дорогие друзья!

А ниже на фото бутылки из погреба дома Эрнста Юнгера в Вильфлингене.

Коллега полемизирует со мной по поводу того, что я нарек "Рискующее сердце" "левой" книгой. Таким был ход моих рассуждений

Меня на это натолкнуло еще, что он Бувара и Пекюше называет "омерзительными", хотя тоже вполне возможно в духе аристократической критики, однако этот роман Флобера очень любил У.Х.Оден, который был другом и учеником Элиота и сам все критиковал с высоты аристократизма, мне подумалось, что тут антибританскость Юнгера проявилась и я ее по произволу нарек левизной

Юнгер вслед за Ницше критикует немецких бюргеров за пристрастие к пиву. Да и в целом критика буржуа у него носит нцишеанско-аристократический характер, разумеется, а никакой не «левый» (даже в кавычках). Аристократия — исторически первый противник третьего сословия, до появления всяких «левых», не стоит забывать.

Незримые Силы были очень добры ко мне. Они позволили мне следить за причудливыми и трагическими ликами жизни, как следят за тенями в магическом кристалле. Голову Медузы, обращающую в камень живых людей, мне было дано видеть лишь в зеркальной глади. Сам я разгуливаю на свободе среди цветов.

Сделал промо-постер для моего завтрашнего СТРИМА

Не вполне понял, в чем конфликт Замая с Никсель Пиксель (кажется из-за наезда на какую-то тетю-портниху, чья личность мне неведома), но так как я давно про Н.П. думаю, хотелось бы зафиксировать.
Ей не надо как наваленый колеса выделывать типа хау ду ю ду фелоу кидс, а я кстати очень люблю рейв! или говорить а вот он кстати очень крутой альбом у моргенштерна! Она сама круче альбома моргенштерна и круче самого моргенштерна. Она чистая идея, чистая эмоция. В ней нет никакой конъюнктуры, она как Валери Соланас, такая же бескомпромиссная, только появилась в нужное время в нужном месте. Как Гитлер, частью его существа был туман над окопами Первой мировой, недовоевавшие солдаты распознавали в нем своего.
Ну и никакое «художественное творчество» невозможно, когда начинаешь политически заигрывать, все превращается в политику. А тут уж все становится системой жестов, за каждый из которых будь уверен тебе предъявят. Настоящее творчество это дело памяти, но не надежды.
Я уважаю Никсель Пиксель как радикального субъекта. Идущие на смерть приветствуют тебя!

«Учение о пробуждении» — грандиозная книга ужасов. Сознание нашего брата, западного человека, просто не может вместить пропасть жути, которая преспокойно открыта перед буддийским аскетом. Эвола повторяет, что буддийский аскет — это не христианский мученик, не умерщвляющий плоть затворник, его плоть вообще не интересует. А то, что его интересует, неподготовленного нашего брата может запросто свести с ума.

​​«У пуль и книг свои судьбы»писал в дневниках Эрнст Юнгер, который, без сомнений, знал толк и в войне, и в чтении. Нижеследующая история, пожалуй, одна из лучших иллюстраций к этой цитате, по крайней мере, ко второй ее части. Она произошла в годы Второй мировой войны на Аппенинском полуострове.

Итак, 1944 год. В тяжелых боях англо-американские части занимают расколовшуюся надвое Италию. Юлиус Эвола едва успел ускользнуть от разведки союзников прямо из своей квартиры в Риме, прихватив лишь чемодан с рукописями, и с большим риском пробирается на север. А примерно в это же время два офицера все той же британской разведки в Италии, которые занимаются поиском шпионов и их допросами, Гарольд Эдвард Массон и Осберт Джон Мур зачитываются книгой Эволы «Доктрина пробуждения» о буддизме. Этот труд буквально переворачивает их жизни, они действительно никогда больше не будут прежними. В одном из писем того времени Мур сообщает: «лучший трактат по буддизму, с которым я когда-либо сталкивался, написан на итальянском языке человеком по имени Эвола - удивительно ясное, объективное и полное изложение предмета». С тех пор этим британским военнослужащим открываются совершенно иные пути. Именно с этой книги началось их погружение в буддизм. Мур и Массон оставляют военную карьеру и после войны уезжают на Цейлон, где станут буддийскими монахами, будут изучить язык пали и делать переводы буддистских трактатов на английский язык, которые получат большое признание у них на родине, в Великобритании. Также они напишут несколько трудов о своем духовном пути и буддийской традиции, а Массон переведет на английский язык и книгу Эволы, которая так повлияла на него и Мура в годы войны. Перевод будет впервые опубликован в 1951 году и выдержит несколько переизданий. Удивительная история. Массон, кстати, после войны состоял с Эволой в переписке.

На фото некогда армейские друзья, ставшие монахами.

Слева: Ньянавира Тхера (Гарольд Массон). Справа: Ньянамоли Бхикку (Осберт Джон Мур).

Один из примечательных отрывков:

Здесь не мешает сказать еще кое-что. Мы уже отмечали, что две первые арийские истины (особенно если воспринимать их в контексте образов огня и жажды) для современного человека не слишком очевидны. Он понимает их только в особые критические моменты, потому что обычная жизнь -- это нечто внешнее по отношению к ней самой, нечто наполовину сомнабулическое; она протекает между психологическими рефлексиями и образами, которые скрывают от него более глубокую и страшную суть существования. Только при каких-то особых обстоятельствах завеса иллюзии, в существе своем провиденциальной, разрывается. Это, например, всегда происходит при внезапной опасности: когда вдруг, идя по леднику, обнаруживаешь трещину под ногами, когда неожиданно для себя берешь в руки раскаленный уголь или прикасаешься к какому-нибудь предмету под электрическим током, тебя пронзает мгновенная реакция, и она вызвала не твоей "волей", не сознанием, не твоим "Я" -- все это приходит лишь потом, после непроизвольной первой реакции, когда срабатывает нечто более глубокое, более быстрое и абсолютное. Во время сильного голода, чувственного порыва, острой судороги ужаса вновь дает о себе знать та же самая сила -- и тот, кто успевает уловить ее как раз в такие моменты, получает способность постепенно осознать ее как невидимую основу всей бодрствующей жизни. Подземные корни наших склонностей, верований, различных атавизмов, характера -- все, что существует на уровне животности, как биологическая раса, как совокупность телесных инстинктов, все это восходит к тому же самому началу. В сравнении со всем этим "воля человеческого Я" довольно часто свободна так, как свободен пес, привязанный на довольно длинной цепи: он не замечает ее, пока не захочет побежать куда-то дальше. Как только мы этого хотим, тотчас просыпается глубинная сила, которая подавляет наше "Я" или играет с ним, заставляя верить, что оно желает того, чего на самом деле хочет она сама. К этому же результату приводит дикая сила воображения и внушения, когда, согласно закону "обращенного усилия", чем больше ты "противишься" чему-то, тем больше его совершаешь -- например, чем больше "хочешь" уснуть, тем меньше это получается, чем сильнее, идя по краю пропасти, "желаешь" не упасть в нее, тем скорее случится именно это.

Юлиус Эвола, "Учение о пробуждении. Опыт буддийской аскезы"

Вчера в ходе СТРИМА я вспомнил, что герой романа «Жиль» Дрие Ла Рошеля читал в окопах Паскаля. Вот этот отрывок:

В прежние времена он исступленно читал; он не переставал читать даже на фронте, даже в госпиталях, даже в грязи и в холоде, среди мычащих стад и перепаханной снарядами земли. Ему снова вспомнился окоп второй линии, в котором он позавчера читал Паскаля. Как это прекрасно — читать, какая это большая и тихая радость, какое великолепное посрамление горя! Какая гармония, какой великий покой в этих выстроившихся со всех сторон книгах.

Французский писатель Жан Прево, участник Сопротивления, читал вов время войны Бодлера и Монтеня. Когда его расстреляли нацисты, в кармане нашли переписанное от руки стихотворение «Лебедь». Вот как пишет о нем Андре Моруа: «Сын Прево Мишель, часто видевшийся с ним в ту пору, описал мне его: форменная тужурка, непокрытая голова, в одном кармане — кольт, в другом — Монтень».

Эрнст Юнгер в окопе и госпитале читал Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», Людвиг Витгенштейн во время войны не только написал свой «Логико-философский трактат», но еще читал Ральфа Уолдо Эмерсона и Шопенгауэра.

Хорошо бы составить подборку, какие книги и каких авторов читали и читают в окопах!