Настоящим видеоматериалом Объявляется неделя Э.В. на телеграмном канале (этом)

Из невошедшего.

Александр Иванов о книге Эдуарда Лимонова "По тюрьмам".

И вязкий Ленин падает туманом
На ручки всех кают над океаном,

И ржавый Маркс — заводоуправления
Прогрыз железо: рёбра и крепления

И чёрный Ницше — из провала — крабом
И сонный Будда, вздутый баобабом

И острый я, как шип цветов колючих
На Украине призраков летучих,
На Украине снов, где Гоголь с вязами
Где буки и дубы и рощи базами…

Такие мы. А вы — какие?
Мы — неземные. Вы — земные.

Я кстати согласен с Захаром Прилепиным (такое красивое начало), что «Старик путешествует» очень хороша. Иные говорят, что никуда не годится венчать библиографию такой книгой из обрезков и сцен, сфотографированных как бы от бедра. По-моему книга идеальная, сбивчивая, тревожная и поэтичная. Не Громогласного же Высказвания Об Эпохе ждать от Лимонова.

А вот мое любимое — наблюдения из окна. Жаль, Э.В. не написал полную книгу таких.

Россия / Москва / Окна во двор / 2020 год

Человеки ходят, упакованные в одежду. У мужчин шапок больше нет. Их сменили не шляпы, но кепки. Пальто тоже нет. У молодежи куртки, скорее короткие, потому что они не носят пиджаков. Книзу джинсы, как правило голубые, или просто две штанины штанов.
Женщины, если они не тучные, носят обтягивающие джинсы, тем подчеркивая свои яблоковидные или грушевидные зады.
Современная одежда скорее неприлична, если мерить ее по послевоенным стандартам (я именно тогда обрел «свет» — сознание), но она удобнее той, что была. Или кажется, что удобнее.
Та, что была, была просторной, но часто мятой и пыльной. Брючины мужчин были скорее грязны, поскольку в городах было больше природной пыли и грязи, а асфальта и бетона совсем мало. Сколько помню себя, я вычищал брючины своих брюк с щеткой, а до щетки отковыривал грязь ножом.
Сейчас одежда стоит копейки. Купил, поносил, выбросил. В мое время, если шили пальто, то на десяток лет как минимум. Костюмы носили чуть ли не поколениями.
Вот спокойно идет, неся в правой руке сумку, мужчина лет тридцати. Он среднего роста, на нем полупальто, воротник поднят, его аллюр средний, он не торопится, но и не шагает медленно. Если у него есть жена, он должен ее раздражать. А вот двое стариков шаркают, она с палочкой, он более бодр, но, возможно, он ее сын.
Человеки достаточно скучны, у меня давно нет к ним интереса, поэтому я не хожу в гости, никого ни о чем не расспрашиваю, если спросят — коротко отвечу, но не более того. Я вообще не люблю разговаривать, у человеков распространены придаточные истории, и слушать их у меня нет сил.
Я выдерживаю своих визитеров не более часа, потом выпроваживаю их. И с удовольствием погружаюсь в одиночество. Для начала гляжу в окно.
Идет старушка с палочкой, с желтым пакетом (вероятно, супермаркета Billa) и в белом платочке. Никому не нужна.
Идут объемистые дамы. Я зову их «тещи». В них много требухи и жирных кишок. Я оцениваю их как мясник.
Сегодня 19 января, снег нет, но все прохожие идут задраенные в скафандры из курток и бушлатов. Только носы торчат.
Я человек, который не любит разговаривать. И, перестав вполовину слышать, ничуть не расстроился. «Все равно у большой части человечества нет ничего интересного, чтобы мне сообщить», — смеясь, сказал я.

Вот уже долгое время всматриваюсь я в эту картину. Питер Брейгель "Мизантроп". Сказано, что она в Неаполе хранится. Подходящее место по-моему.

Не делал особой ставки на эту серию, ну что может быть интересного в русских писателях нулевых? Нулевые были и пропали, закончились, кажется, не рокировкой даже, а Крымом. Главные тексты того времени, пожалуй, «Санькя» Прилепина и «Духless» Минаева.
Но, как и в предыдущих эпизодах, удалось поймать эпоху за хвост!
Помню свое впечатление от романа «Санькя». Постмодернисткая литература убаюкивала тебя в точке пребывания. Сидишь дома в пыльном кресле у заставленной бессмысленным хрусталем венгерской стенки и читаешь Павича? Круто! Ты — гуманитарный говнарь! «Санькя» не давал усидеть, становилось промозгло, и ничего с этим поделать было нельзя. Вернее, было можно, но тогда уже в силу вступил Федеральный закон о противодействии экстремистской деятельности.

Я же из Сибири, поэтому зима у меня была любимым временем года. Чтобы картинка перед глазами хрустела, как фантик от конфет «Маска». Меня радует наступление зимы, русская зима мне кажется молчаливым великаном, исполненным спокойной силы. А если будет ненастоящая зима, как часто бывает в европейских широтах, то рекомендую промотать этот эпизод на 53:40 и еще, и еще раз переслушать монолог Александра Иванова про дрисню.

Александр Иванов: Я выделяю ранний постмодернизм, который во многом был связан с продолжением волны классического модернизма. А классический модернизм, возникающий перед первой мировой войной — там основная тема — это тема различного рода завершающих культуру движений. Типичная для модернизма модель — модель последнего художника, последнего поэта, последнего музыканта. Последнего — не в уничижительном смысле, а потому что они собою и завершают целые культурные эпохи. Это хорошо видно по Малевичу и даже по Есенину, который сказал: "Я — последний поэт деревни". Так сказать мог только поэт-модернист. То есть вместе с поэтом умирает не деревня как некое множество крестьянских домов, а уходит муза деревни, божество деревни. Только "последний поэт" имеет тайный, почти сновидческий контакт с божеством этой природы, гармонии деревенской. Дальше идет железный конь, провода. А музы уходят навсегда.
70-е этот модернистский момент, связанный с образом последних людей, реанимировали. Вспомним знаменитый фильм — "Последнее танго в Париже" Бертолуччи. Здесь дело не в слове "последний". Сам фильм пронизан трагической, пессимистической нотой, которая для меня совпадает с ощущением ухода Парижа как культурного мирового центра. Завершается продолжительная, более чем двухсотлетняя эпоха. Париж перестает быть местом внутренней духовной силы, которая привлекает к себе людей со всего мира, людей искусства. Он выдыхается, из него исходит дух. И фильм об этом — в Париже больше невозможна любовь, здесь возможны только расставание, умирание.
Слово "постмодерн" путает все карты, но эта эпоха начинает прокручивать заново все ценности модернизма, авангарда. Маяковский застал старых поэтических богов деревни, природы, и был первым глашатаем новых индустриальных, техногенных богов. А затем умирают боги самой техногенности, умирают боги фабрик, революций, и их уход знаменует собой начало безбожной эпохи уже даже не в смысле Ницше, а в смысле некой невиданной земной пустоты, которую предстоит осмысливать.
И мне кажется, что идея все время чувствовать себя на пределе, жить ощущениями человека неких последних рубежей, — актуальна в нынешнем мире.

https://zavtra.ru/blogs/2007-06-0671

Есть справедливость в высшем смысле, что едва ли не лучшие интервью Иванова даны газете "Завтра"!

Прекрасно:

Александр Иванов: То, что человека погружают в такой выбор, говорит о чудовищном обмане. Человек обезоружен. Потому что водка не является предметом выбора, водка — это онтологическое понятие. К ней не относится момент выбора, к ней относится только понятие — есть она или нет. Маркетология убирает онтологию. Вопрос "Есть ли водка?" — неуместен в этой ситуации. Над тобой просто посмеются: "Конечно, ее сто сортов…". Но в каком-то смысле ее и нет, а есть возможность выбора, нюансов.

Хочется тут процитировать еще одно хорошее в «Воспоминаниях» у Мамлеева про онтологию алкоголя:

Юрий Мамлеев: Алкоголь связывал тогда всех нас. Головин говорил, что сразу после первой рюмки вина (пусть «вино» будет обобщающим словом) что-то расцветает в его сознании, пылает нетленный огонь, и в памяти восходят все самые потаённые, значительные мысли, напевы, стихи, озарения. Именно озарения. И этот вдруг создавшийся цветок можно было дарить каждому, способному внимать. А главное — ещё рождался подтекст, намёк на нечто почти невыразимое.
Естественно, такое воздействие вина придавало общению новый, благодатный уровень. Но, разумеется, такого рода общение никогда не переходило в бессмысленное пьянство. А ведь «общение» было ещё одним ключевым словом для того времени. Слово, лишённое публичности и публикации из-за запретов, приобретало то значение, которое оно имело в великие древние времена, когда устное общение преобладало и считалось, что именно при устном общении может передаваться друг другу самое важное, духовно значительное. И, конечно, такое раскрытие душ происходило у нас и без участия винного нагрева, но вино тогда не было для нас убийцей, а как раз наоборот.

Константин Сперанский: Прямо скажу, алкоголь — великий подарок нашему брату, русскому человеку. Давайте же не растеряем эту тонкую традицию взаимоотношений с эликсиром! Лично я жду, когда мне стукнет 40 лет, чтобы начать понемногу закладывать за воротник уже с середины дня.

Как в другом интервью сказал Иванов, вы не выбираете книги, вы выбираете только майонез.

Александр Иванов: Проблема выбора — проблема не онтологическая. С точки зрения обычной жизненной практики все свои основные, базовые, фундаментальные действия в жизни мы совершаем не путем выбора. Влюбляемся, умираем, рождаемся мы не путем выбора. Там, где тебя склоняют к выбору, чаще всего оказывается, что это не выбор между добром и злом, а выбор градаций внутри зла.
Если водку можно выбирать, то, условно говоря, никакого задушевного разговора за бутылкой такой водки у тебя уже не выйдет. Момент выбора будет теперь с неизбежностью довлеть и над этим разговором, и над вкусом водки, и над тем, что ты потом начнешь выбирать и закуску, и друзей подбирать станешь…