Пгоживаем мы тут

Плевать на всех иных прочих участников батл рэпа + хип-хопа, только вот этого пощадите, о боги!

Дома среди распечаток статей Дугина типа Телос Истории: от традиции через модерн к постмодерну, парадигмальных оснований науки и прочего, в которых я будучи окончательным дэбилом подростком ничего разумеется не понимал, нашёл следующее сокровище. Конечно, это Стюартхоумовская дрочь сейчас выглядит нелепо и нет печальнее людей, ужаленных желтой серией альтернатива, как верно подмечал Иван Аксёнов, но текст в своё время меня здорово взбодрил

Нашёл источник, оказывается это Миша Вербицкий http://imperium.lenin.ru/EOWN/eown7/trash/

Я уже немного писал об этом артефакте — пакете LIBRO — в своей пошатнувшей основы земного существования книге «Аполлон». И теперь нашёл его дома в Кемерово. Мама сохраняет все, и тут ее бережливость пригодилась: действительно, если только осмелишься выкинуть пакет LIBRO, который на своём пике был неизменным атрибутом тяги к достатку и презрения к нищете, тебя покарает великий пакетный брахман. Это потом пакеты как атрибут уважения к статусу заменили поддельные сумки гучи, хотя пакет более функциональный и надежный. Если ты носил пакет LIBRO, а не скажем просто чёрный пакет с золотистыми полосами, тем самым ты подавал знаки детям из благополучных семей, дескать, я уже на полпути к вам, начал вот с пакета, но потом смогу поддержать разговор о карбюраторах и путевках на Кипр.
Ручки у пакета нередко рвались и тогда нужно было класть его в пакет победнее — с действующими ручками, а в моменты, требующие самопрезентации, так сказать, триумфально доставать. С помощью утюга можно к пакету приделать ручки от другого пакета. Этот LIBRO не выглядит очень изношенным и не удивительно — я с ним обращался очень бережно, потому что отвечал за него головой. Так впрочем наш семейный путь по направлению от низших слоев бедноты к умеренным и закончился на этом пакете.

Повалялся на заплёванном кожурой из-под семечек и кривыми как когти окурками бесплатном пляже. У пляжа был даже водоём — так называемое озеро «Красное», видимо, от слово «краса», что значит красивая, а равно пригожая. Озеро действительно примечательное — у берега в грязи колыхались водоросли, бегали водомерки, а чуть поодаль плавало целое семейство. Седая старушка гребла руками и что-то бормотала, вблизи на камере от автомобильного колёса барахтались дети. По городской легенде, на месте этого озера было старое кладбище, которое просто срыли и затопили водою.
В Кемерово уже шестой день стоит удушливая жара, от которой охватывает истома. Я лежал и употреблял солнечные лучи, этот деликатес бедняков. Солнце мой любимый сорт удовольствия, потому что он демократичен, а также потому что Пазолини убили в утренних солнечных лучах. А Пазолини демократ, но ни в коей мере не либерал.

Автор познавательной книги «Лето с Гомером», которую я взял чтобы скоротать путешествие, ну и пока лето не закончилось, по поводу греков и солнца цитирует не кого-нибудь, а Мориса Барреса: «Лейтмотив Греции — это свет». (Раскрою маленькое мое увлечение: я коллекционирую всякие афоризмы о солнце и, словно бы бандит из «Брата» по прозвищу Круглый, жду момента, чтобы их запиздярить, если выпадет шанс в коммуникативной ситуации).
Далее он обращается к Генри Миллеру, которому в пламени жаркого полдня «грезятся просторы вечного мира» и упоминает греческого поэта Яниса Рицоса: «Если свет мешает тебе, то это — твоя вина».
Вскормленному «Солнцем и сталью», эссе Мисимы, которое я прочел еще до занятия всяким спортом, мне было отрадно встретить уподобление солнца силе, щедрой, но и не знающей снисхождения, на солнце человек равен самому себе. В ярких лучах даже сиреневые обрыганы и их подруги со вздутыми животами кажутся всемогущими, раскрывается человеческая природа.

А вот всегда мною любимый фрагмент из Мисимы, который меня в нужное время переродил:

Если уподобить «я» дому, то тело — это сад, окружающий жилище. Я мог по собственному усмотрению содержать свой сад в идеальном порядке или дать ему прийти в запустение, зарасти сорными травами. Свободу этого выбора понимает не всякий. Многие считают, что над их садом властвует некая сила, которую они называют судьбой.
Однажды я решил привести мой сад в надлежащий вид и потихоньку приступил к работе. В качестве садовых инструментов я использовал солнце и сталь; неугасимое сияние светила и металл стали моими главными помощниками. И по мере того, как на ветвях культивируемого сада зрели плоды, тело приобретало для меня все большее и большее значение.

(«Солнце и сталь»)

Валяясь на кемеровском пляже, сам не заметил, как в руках оказалась книга «Золотой храм» Мисимы. Кого же еще читать на солнце, как не его? А я и забыл, насколько это великая книга, дарующая отдохновение бедолагам вроде меня. В становлении главного героя я почти полностью прочитываю мое собственное. Тут же неоценимое соображение о красоте, которое так нравилось Лимонову:

Почему вид обнаженных человеческих внутренностей считается таким уж ужасным? Почему, увидев изнанку нашего тела, мы в ужасе закрываем глаза? Чем это так отвратительно внутреннее наше устройство? Разве не одной оно природы с глянцевой юной кожей? Что же бесчеловечного в уподоблении нашего тела розе, которая одинаково прекрасна как снаружи, так и изнутри? Представляете, если бы люди могли вывернуть свои души и тела наизнанку — грациозно, словно переворачивая лепесток розы, — и подставить их сиянию солнца и дыханию майского ветерка…

Писем теперь не пишут. Письма умерли, как умерло тепло жизни и угас мудрый уют бытия. Опубликованные до сих пор письма новых людей — Блока, Брюсова — нищенски бедны и серы. Это оттого, что и Блок и Брюсов в сравнении с Пушкиным, Киреевским, Жуковским — слишком публичны, слишком типографичны: их письма пахнут типографской краской, на них нет отсвета домашнего камина, над ними не мурлыкал уютом домашний величавый кот, как намурлыкал он ласки и тепла в письмах Пушкина или Розанова.
Умрет письмо — и еще что-то большое, мудрое и ласковое умрет в человеке. Еще меньше любви и человечности станет в сохнущем и вянущем Божьем мире.

Сергей Дурылин, «В своем углу»

А вот и текст про Поплавского вышел! Долго же я его дожидался.

Поплавский по-моему немедленно понял важность жеста в поэзии. Это знание вместе с его музыкальной чуткостью и мистическим видением сделало его из юного подражателя футуристам и Маяковскому в неизмеримо большего по значению поэта. Он был возможно одним из самых странных и трагичных русских поэтов начала 20 века.

https://knife.media/poplavsky/

Сегодня 100 летие Чарльза Буковски. Наверное, каждый, кому его книги попались в нужное время, благодарен старику. Я больше всего люблю его стихи, и в этом тексте постарался расшаркаться за них:
https://journal.bookmate.com/charlzu-bukovski-ispolnyaetsya-100-let/

Командировали его на 1-й Украинский фронт, летел он вместе с писателем, тоже нашим специальным корреспондентом Борисом Галиным. Было холодно, мерзли они очень. Пролетают Киев. В это время Платонов открыл колпак кабины и смотрит, а Галин кричит: «Ты что делаешь? Заморозишь нас, закрывай скорей!» А Платонов не закрывает, смотрел-смотрел и говорит: «Киев, матерь городов русских!» — и на глазах у него появились слезы.

Д. Ортенберг "Правда жизни и правда смерти" // "О Платнове в воспоминаниях друзей и коллег"

В 90-е написано, из сегодняшнего дня уже читается глазами поверженного, но в то же время хочется подчеркнуть, перед вами практически мой манифест:

Неизвестные селенья проезжая,
Проезжая неизвестные селенья,
Их осеннее унынье озирая,
Их унынье, одичанье, запустенье, —

И стал думать я. Не думать даже, а
(Это уже позже, глядя в мрак
Заоконный, да на горизонте огонька
Три загадочных), не думать стал, а так

Вот что понял: пидарасы блять, козлы!
Блять ебаные авангардисты!
Хуй ли петрите по жизни, на хуй, вы!
Хуй ли петрите вы блять по жизни!

Да, согласен. Да, унылый вид,
Да, угрюмые растянутые дали,
Но — неужто не хватает? не сквозит?
Впрочем, вы здесь никогда и не бывали.

И — не лезьте. Блять свой Брайтон Бич
Где хотите стройте, здесь не надо!
А не то начнут вас всё же, блять, мочить —
Ох, доскётесь, сука падла гады!

Мирослав Немиров, 1990, сентябрь, поезд Тюмень — Москва и поселок Балезино в Удмуртии

Жаль, Немиров потом быстро сдал назад, но ни мы, ни журнал "Наш современник", назад не сдадим!

В ГЗУ — отвратительно. Вот когда я оставлен наедине со своей собственной душой и старыми мучительными мыслями. Но я знаю, что все, что есть хорошего и бесценного (литература, любовь, искренняя идея), все это вырастает на основании страдания и одиночества. Поэтому я не ропщу на свою комнату — тюремную камеру — и на душевную безотрадность.

Истинного себя я еще никогда и никому не показывал и едва ли когда покажу. Этому есть много причин, а главная — что я никому не нужен по-настоящему.

(Из писем Андрея Платонова)