Из воспоминаний друга юности Гитлера Кубичека о визите на заседание австрийского парламента в 1908 году:
«Однажды — Адольф снова вынудил меня туда пойти — какой-то чешский депутат устроил обструкцию, выступал несколько часов. Адольф объяснил мне, что смысл его речи состоит лишь в том, чтобы занять время и не допустить выступления других депутатов. При этом совершенно не важно, о чем этот чех говорит, он может даже просто повторять одно и то же, главное — нельзя останавливаться…
Никогда еще Адольф не удивлял меня так, как в этот раз… Я не мог понять, почему он с таким напряженным вниманием вслушивается в эту речь, не понимая ни слова».
Кубичека поражают крики депутатов, стук по столам, свист: «И поверх этого ужасного шума звучат ругательства на немецком, чешском, итальянском, польском и бог весть на каких еще языках. Я взглянул на Адольфа. Разве сейчас не самое время уйти? Но что это вдруг случилось с моим другом? Он вскочил, сжал кулаки, лицо горит от возбуждения».
(Бригитт Хамман, Гитлер в Вене)
Вернувшись домой, он стучится к госпоже Попп, чтобы взять у нее кипятка для чая. «Позволите?» – говорит он каждый раз, бросая добродушный взгляд на свой чайничек. Портному Поппу это несколько действует на нервы, однажды он не выдержит и скажет: садитесь с нами за стол, съешьте чего-нибудь, вы кажетесь совсем оголодавшим. Но это пугает Гитлера, он берет свой кипятильник и юркает к себе в комнату. За весь 1913 год к нему никто ни разу не придет. Днем он рисует, ночью, к досаде своего соседа Хойслера, до трех или четырех часов читает подстрекательскую политлитературу и руководства о том, как стать депутатом баварского парламента. Однажды это замечает жена портного и советует ему бросить читать бессмысленные политические книги и продолжить рисовать прекрасные акварели. Тогда Гитлер ей говорит: «Дорогая госпожа Попп, разве знаешь, что в жизни нужно, а что не нужно?».
(Флориан Иллиес, 1913)
«Однажды — Адольф снова вынудил меня туда пойти — какой-то чешский депутат устроил обструкцию, выступал несколько часов. Адольф объяснил мне, что смысл его речи состоит лишь в том, чтобы занять время и не допустить выступления других депутатов. При этом совершенно не важно, о чем этот чех говорит, он может даже просто повторять одно и то же, главное — нельзя останавливаться…
Никогда еще Адольф не удивлял меня так, как в этот раз… Я не мог понять, почему он с таким напряженным вниманием вслушивается в эту речь, не понимая ни слова».
Кубичека поражают крики депутатов, стук по столам, свист: «И поверх этого ужасного шума звучат ругательства на немецком, чешском, итальянском, польском и бог весть на каких еще языках. Я взглянул на Адольфа. Разве сейчас не самое время уйти? Но что это вдруг случилось с моим другом? Он вскочил, сжал кулаки, лицо горит от возбуждения».
(Бригитт Хамман, Гитлер в Вене)
Вернувшись домой, он стучится к госпоже Попп, чтобы взять у нее кипятка для чая. «Позволите?» – говорит он каждый раз, бросая добродушный взгляд на свой чайничек. Портному Поппу это несколько действует на нервы, однажды он не выдержит и скажет: садитесь с нами за стол, съешьте чего-нибудь, вы кажетесь совсем оголодавшим. Но это пугает Гитлера, он берет свой кипятильник и юркает к себе в комнату. За весь 1913 год к нему никто ни разу не придет. Днем он рисует, ночью, к досаде своего соседа Хойслера, до трех или четырех часов читает подстрекательскую политлитературу и руководства о том, как стать депутатом баварского парламента. Однажды это замечает жена портного и советует ему бросить читать бессмысленные политические книги и продолжить рисовать прекрасные акварели. Тогда Гитлер ей говорит: «Дорогая госпожа Попп, разве знаешь, что в жизни нужно, а что не нужно?».
(Флориан Иллиес, 1913)
Не хотел высказываться насчет срачей, но поскольку это напрямую коснулось моего друга Сергея Простакова, не могу молчать.
Была хорошая книжка в Ультра-культуре, «Дневник Хищницы» Лидии Ланч. Ланч — пионерка нью-йорской нойз-сцены, настоящая демон_ка, сделала книгу-отмщение всем мужчинам, которые попадались на ее пути. Они действительно отвратительны, и нет смысла цитировать, мы, мужчины, знаем, как омерзительны мы можем быть и бываем. Сложите ладони наподобие колодца и умойтесь. Эпиграф у этой книги такой: «Я не изменяла имен, чтобы уберечь невиновных, они все виновны, блядь!».
Этот эпиграф заставил бруклинского калеку Хьюберта Селби поразмышлять: «Если все виновны, значит ли это, что не виновен никто?».
Соображение, слишком сложное, для сегодняшнего твиттера. Отсылаю всех к этой книге, у кого найдется время в промежутках между борьбой за правду.
Но отвратительно выглядит это соревнование за чистоту репутации! «Я не абьзер, фух, бля, ну слава богу!», «Друзья, вот список НЕ_АБЬЮЗЕРОВ, чтобы мы могли понимать, кого следует распознавать в ходе встречи».
Виноваты все, и особенно те — кто сейчас с себя стряхивает пылинки, типа, ну на меня-то можно положиться. Точно так же, как самая позорная мораль, — это мораль жертвы. Очень легко получить индульгенцию в рамках этой морали, говорю вам как бывший веган.
Виноваты все. Невиновных нет. Я всегда поддерживал Валери Соланс и ее общество по вырезанию мужчин, но это попросту потому, что я не в восторге от людей. Когда жертва и палач живут вместе дольше двух дней у них образуется некоторая связь и проблема современности не в том, что вот есть ЖЕРТВА, а есть ПАЛАЧ, а в том, что мы убогие, что небеса плачут.
Была хорошая книжка в Ультра-культуре, «Дневник Хищницы» Лидии Ланч. Ланч — пионерка нью-йорской нойз-сцены, настоящая демон_ка, сделала книгу-отмщение всем мужчинам, которые попадались на ее пути. Они действительно отвратительны, и нет смысла цитировать, мы, мужчины, знаем, как омерзительны мы можем быть и бываем. Сложите ладони наподобие колодца и умойтесь. Эпиграф у этой книги такой: «Я не изменяла имен, чтобы уберечь невиновных, они все виновны, блядь!».
Этот эпиграф заставил бруклинского калеку Хьюберта Селби поразмышлять: «Если все виновны, значит ли это, что не виновен никто?».
Соображение, слишком сложное, для сегодняшнего твиттера. Отсылаю всех к этой книге, у кого найдется время в промежутках между борьбой за правду.
Но отвратительно выглядит это соревнование за чистоту репутации! «Я не абьзер, фух, бля, ну слава богу!», «Друзья, вот список НЕ_АБЬЮЗЕРОВ, чтобы мы могли понимать, кого следует распознавать в ходе встречи».
Виноваты все, и особенно те — кто сейчас с себя стряхивает пылинки, типа, ну на меня-то можно положиться. Точно так же, как самая позорная мораль, — это мораль жертвы. Очень легко получить индульгенцию в рамках этой морали, говорю вам как бывший веган.
Виноваты все. Невиновных нет. Я всегда поддерживал Валери Соланс и ее общество по вырезанию мужчин, но это попросту потому, что я не в восторге от людей. Когда жертва и палач живут вместе дольше двух дней у них образуется некоторая связь и проблема современности не в том, что вот есть ЖЕРТВА, а есть ПАЛАЧ, а в том, что мы убогие, что небеса плачут.
Щас книгу 1913 Илиеса рекламируют даже при подключении к интернету в метро вместо дмитрия нагиева, но раз уж раскрыл ее, не могу удержаться, чтобы не процитировать фрагмент следующего характера:
Роберт Музиль проживает с женой в Вене в третьем районе, Нижняя Вайсгерберштрассе, 61. Он человек с очень многими свойствами. Он ухожен, подтянут, во всех венских кофейнях его начищенные туфли сверкают ярче других, по часу в день он тягает гантели и делает приседания. Он до ужаса тщеславен. Но от него исходит невозмутимость самодисциплины. В личной маленькой книжке он отмечает каждую выкуренную сигарету; переспав с женой, он записывает в дневник букву «С» – «coitus». Порядок превыше всего.
Роберт Музиль проживает с женой в Вене в третьем районе, Нижняя Вайсгерберштрассе, 61. Он человек с очень многими свойствами. Он ухожен, подтянут, во всех венских кофейнях его начищенные туфли сверкают ярче других, по часу в день он тягает гантели и делает приседания. Он до ужаса тщеславен. Но от него исходит невозмутимость самодисциплины. В личной маленькой книжке он отмечает каждую выкуренную сигарету; переспав с женой, он записывает в дневник букву «С» – «coitus». Порядок превыше всего.
Вспомнился вдруг еще один поэт-боксер, и тоже Борис, Борис Рыжий. У Валерия Шубинского в фб прочел, что удивительно, мол, представлял молодое поколение, росшее в 90х, а ассоциировал себя с увядающим совком.
Да, мне Рыжий никогда не казался большим поэтом, он поэт скорее во всех смыслах региональный, но что в нем ценного — это настроение увядания, даже какие-то его залихватские стихи были овеяны этим настроением. Все же довлатовщина держала его немного в тисках, все эти мэтры типа горбатого номенклатурщика Рейна, литературные премии, водка. Но что такое медленная смерть он знал хорошо.
Чёрный ангел на белом снегу –
мрачным магом уменьшенный в сто.
Смерть – печальна, а жить – не могу.
В бледном парке не ходит никто.
В бледном парке всегда тишина,
да сосна – как чужая – стоит.
Прислонись к ней, отведай вина,
что в кармане – у сердца – лежит.
Я припомнил бы – было бы что,
то – унизит, а это – убьёт.
Слишком холодно в лёгком пальто.
Ангел чёрными крыльями бьёт.
– Полети ж в свое небо, родной,
и поведай, коль жив ещё бог –
как всегда, мол, зима и покой,
лишь какой-то дурак одинок.
1995
Да, мне Рыжий никогда не казался большим поэтом, он поэт скорее во всех смыслах региональный, но что в нем ценного — это настроение увядания, даже какие-то его залихватские стихи были овеяны этим настроением. Все же довлатовщина держала его немного в тисках, все эти мэтры типа горбатого номенклатурщика Рейна, литературные премии, водка. Но что такое медленная смерть он знал хорошо.
Чёрный ангел на белом снегу –
мрачным магом уменьшенный в сто.
Смерть – печальна, а жить – не могу.
В бледном парке не ходит никто.
В бледном парке всегда тишина,
да сосна – как чужая – стоит.
Прислонись к ней, отведай вина,
что в кармане – у сердца – лежит.
Я припомнил бы – было бы что,
то – унизит, а это – убьёт.
Слишком холодно в лёгком пальто.
Ангел чёрными крыльями бьёт.
– Полети ж в свое небо, родной,
и поведай, коль жив ещё бог –
как всегда, мол, зима и покой,
лишь какой-то дурак одинок.
1995
Обезоруженный, или Неудавшаяся любовь
Трагический водевиль в одном действии
Лев Маркович (подскакивая к даме):
Разрешите!
Дама (отстраняясь ладонями):
Отстаньте!
Л. М. (наскакивая):
Разрешите!
Дама (пихаясь ногами):
Уйдите!
Л. М. (хватаясь руками):
Дайте разок!
Дама (пихаясь ногами):
Прочь! Прочь!
Л. М.:
Один только пистон!
Дама (мычит, дескать «нет»).
Л. М.:
Пистон! Один пистон!
Дама (закатывает глаза).
Л. М. (Суетится, лезет рукой за своим инструментом и вдруг оказывается, не
может его найти).
Л. М.:
Обождите! (Шарит у себя руками). Что за чччорт!
Дама (с удивлением смотрит на Льва Марковича).
Л. М.:
Вот ведь история!
Дама:
Что случилось?
Л. М.:
Хм… (смотрит растерянно во все стороны).
Занавес
Трагический водевиль в одном действии
Лев Маркович (подскакивая к даме):
Разрешите!
Дама (отстраняясь ладонями):
Отстаньте!
Л. М. (наскакивая):
Разрешите!
Дама (пихаясь ногами):
Уйдите!
Л. М. (хватаясь руками):
Дайте разок!
Дама (пихаясь ногами):
Прочь! Прочь!
Л. М.:
Один только пистон!
Дама (мычит, дескать «нет»).
Л. М.:
Пистон! Один пистон!
Дама (закатывает глаза).
Л. М. (Суетится, лезет рукой за своим инструментом и вдруг оказывается, не
может его найти).
Л. М.:
Обождите! (Шарит у себя руками). Что за чччорт!
Дама (с удивлением смотрит на Льва Марковича).
Л. М.:
Вот ведь история!
Дама:
Что случилось?
Л. М.:
Хм… (смотрит растерянно во все стороны).
Занавес
На вчерашнем квартирнике гр «макулатура» выпросил следующую книгу. Давно охотился за ней. Эти дневники даже лучше его романов, не говоря уже о пьесах, да и в принципе это общее правило — дневники лучше всего, всякой иной художественной формы. По этой книге можно гадать, каким будет твой день?
Мне выпало вот что: «Ему была свойственна эта особенная любезность парижан — нападать только на безоружных людей».
Мне выпало вот что: «Ему была свойственна эта особенная любезность парижан — нападать только на безоружных людей».
Forwarded from Под лед
Проект “Под лед”, партия “Другая Россия”, издание “Искра”, а также группа независимых поэтов решили продолжить традиции лимоновской словесности и эстетики. Мы открываем (контр)культурную площадку “Лимоновские чтения”. Нас объединяют не только общая художественная оптика и единые скрижали ценностей, но и искреннее желание преумножить дело великого русского литератора. “Лимоновские чтения” - это в первую очередь акт культурного террора, совершенный на стыке контркультуры, уличного искусства и независимой политики. И это лишь первый акт нашей пьесы о настоящей жизни, которая многим даже и не снилась.
“Лимоновские чтения” - это открытая площадка, пространство для всех злых, отверженных, не вписавшихся в формат. Место для тех, чье сердце еще не изъела моль, а в глазах не осыпается пепел. Если вы разделяете наши культурные ценности и взгляды на мир, обязательно приходите. Мы найдем формат для вашего высказывания и дадим вам слово. Пока же ждите выход пилотного выпуска сезона. Эдуард Лимонов - это мы.
“Лимоновские чтения” - это открытая площадка, пространство для всех злых, отверженных, не вписавшихся в формат. Место для тех, чье сердце еще не изъела моль, а в глазах не осыпается пепел. Если вы разделяете наши культурные ценности и взгляды на мир, обязательно приходите. Мы найдем формат для вашего высказывания и дадим вам слово. Пока же ждите выход пилотного выпуска сезона. Эдуард Лимонов - это мы.
Мучительно омерзительная песня исполнителя стинга, где он несколько минут просто блеет, почему-то пользуется особенным спросом в абсурдных декорациях русской провинции. Вот и теперь он раздаёт из радиоприемника в Кемерово, куда я приехал к маме. Радио у неё всегда работает и такое впечатление, что исторгает оно только стинга и информационные сообщения о препарате «Простамол»: просто будь мужчиной!
Каждый раз, приезжая в Кемерово, улавливаю маленькие перемены: дети стали выглядеть ухоженнее, субкультурщики кругом, мужчины носят длинные волосы не с вызовом, а как бы из косметологических соображений. Но глубинный Кузбасс прорывается, с берегов полуистлевшей реки Искитимки веет морской капустой «Красная цена», я поднимаюсь от нее по мосту «Университетский» и слушаю Sunn O))). Под этот гул сдвигаются плиты какие надо: из подлеска вылезает ханурик и слепо покачиваясь ковыляет мне навстречу, мошки висят тучами как хищные хлопья черного одуванчика. Мимо проносится жигуленок, сотрясающий глубины своей стереосистемой, которая поет моднейшего рэппера бульвара депо (или что-то в таком же стремном ключе).