Такое впечатление остается, скажем, от прозы «Озарения». Она очень трудна. Но невыразимая, несдешняя, не от этого мира, там, захватывает читателя целиком. И действительно вспоминается, что… на чорта эта жизнь? Эти идиотские заботы, эти деньги, это отсутствие денег. Вообще, все это — такая туфта и не стоит полного плевка! Это действительно, это впечатление сногсшибательное и по-моему более или менее в обозримой нами сильной поэзии Рембо единственный, наверное, оставляет такое бешеное впечатление. В нем всегда поражает этот огонь и бешенство. И невероятная энергия, которой хватило бы на то, чтоб весь этот мир взорвать.

Обливаясь потом, вниз головою, почти без сознания спускался я по огромной реке парижского лета.
Я разгружал вагоны, следил за мчащимися шестернями станков, истерическим движением опускал в кипящую воду сотни и сотни грязных ресторанных тарелок. По воскресеньям я спал на бруствере фортификации в дешевом новом костюме и в желтых ботинках неприличного цвета. После этого я просто спал на скамейках и днем, когда знакомые уходили на работу, на их смятых отельных кроватях в глубине серых и жарких туберкулезных комнат.
Я тщательно брился и причесывался, как все нищие. В библиотеках я читал научные книги в дешевых изданиях с идиотическими подчеркиваниями и замечаниями на полях. Я писал стихи и читал их соседям по комнатам, которые пили зеленое, как газовый свет, дешевое вино и пели фальшивыми голосами, но с нескрываемой болью, русские песни, слов которых они почти не помнили. После этого они рассказывали анекдоты и хохотали в папиросном тумане.
Я недавно приехал и только что расстался с семьей. Я сутулился, и вся моя внешность носила выражение какой-то трансцендентальной униженности, которую я не мог сбросить с себя, как накожную болезнь.
Я странствовал по городу и по знакомым. Тотчас же раскаиваясь в своем приходе, но оставаясь, я с унизительной вежливостью поддерживал бесконечные, вялые и скучные заграничные разговоры, прерываемые вздохами и чаепитием из плохо вымытой посуды.
(...)
Волоча ноги, я ушел от родных; волоча мысли, я ушел от Бога, от достоинства и от свободы; волоча дни, я дожил до 24 лет.
В те годы платье на мне само собою мялось и оседало, пепел и крошки табаку покрывали его. Я редко мылся и любил спать, не раздеваясь. Я жил в сумерках. В сумерках я просыпался на чужой перемятой кровати. Пил воду из стакана, пахнувшего мылом, и долго смотрел на улицу, затягиваясь окурком брошенной хозяином папиросы.
Потом я одевался, долго и сокрушенно рассматривая подошвы своих сапог, выворачивая воротничок наизнанку, и тщательно расчесывал пробор — особое кокетство нищих, пытающихся показать этим и другими жалкими жестами, что-де ничего-де не случилось.
Потом, крадучись, я выходил на улицу в тот необыкновенный час, когда огромная летняя заря еще горит, не сгорая, а фонари уже желтыми рядами, как некая огромная процессия, провожают умирающий день.

(Поплавский, "Аполлон Безобразов")

Люди расположились на асфальте как кому было удобно, разбив гигантский бивуак. Тысячи банок пива опустошались и складывались в непрерывно пополнявшиеся кучи. Как на рок-концерте в теплом воздухе вились струйки, источавшие тяжелый сладковатый запах марихуаны. До начала показа белое полотнище большого экрана подрагивало на свежем предвечернем ветерке уходящего лета. В середине 1980-х пресловутый «культурный стандарт» достиг своего апогея. Невозможно представить себе людей, которых Пазолини ненавидел бы так, как эту публику. По целому ряду причин: неформальному поведению и манере одеваться, нарочито небрежной речи и явному буржуазному происхождению.

https://admarginem.ru/2020/06/27/emanuele-trevi-o-pokaze-salo/?fbclid=IwAR3r2n2GhrdSKN9IOdI0eQmovRwJtZ_TSnq0YNZvYXua4oIdR-hd0BfOPs8

Vive les poids lourd, les hors-la-loi, les parias et toute la légion étrangère à la terre.
Fait à Favière l'enfer. Fin août 1932.

Да здравствует тяжесть, люди, живущие вне закона, парии и весь легион, чуждый земле (Иностранный легион). Сделано в аду Фавьера, конец августа 1932 года.

(Из завещания Бориса Поплавского)

Когда с Гуревичем в овраг
спустились мы вдвоем
то больше не могли никак
мы справиться с ручьем

Большая лаковая грязь
мешала нам идти
А мы с Гуревичем как раз
собрались далеко

Гуревич меньше меня был
но перепрыгнул он
А я пути не рассчитал
и в грязь был погружен

Дальнейший путь не помню я
вернуться нам пришлось
В пути стояла нам гора
или лежала кость

И сам Гуревич потерял
свой разум. стал угрюм
и долго-долго он стоял
весь полон мрачных дум

Когда пришли мы наконец
к строениям своим
Гуревич мне сказал —
поход... сей мы не повторим

и никакой другой поход
и больше никогда
мы не спускалися в овраг
где льется вниз вода

Эдуард Лимонов

#поэзия

Головин рассуждает про Лавкрафта под миротворческое сладкоголосое пение группы вонючих хиппи Грасс Рутс, призывающих жить сегодняшним днем. Это и многое другое в гениальном выпуске из ряда вон выходящей передачи Трансильвания Беспокоит:

https://youtu.be/Y7Yeg3lNmao

Было это очень давно, в двадцатых годах. Мы бродили целыми днями по Парижу в поисках работы, а по вечерам собирались в “Ротонде”, тогда еще грязном, полутемном и дешевом кафе. “Ротонда” была нашим убежищем, клубом и калейдоскопом. Весь мир проходил мимо, и мир этот можно было рассматривать, спокойно размешивая в стакане двадцатисентовое кофе с молоком.
Летом мы сидели под открытым небом, за мраморными столиками, расставленными прямо на тротуаре. Осенью и зимой холод загонял нас внутрь. Было тесно, накурено, но от громадной чугунной печки, стоявшей посреди зала, веяло жаром.
Кто только не отогревал свои озябшие руки у этой печки! Не считался еще знаменитым Сутин. Он приходил поздно ночью со своим другом, скульптором Оскаром Мещаниновым, в синем берете, с каким-то красным шелковым шарфиком вокруг шеи. Мы заказывали кофе и первые глотки отпивали молча. Потом Сутин, задыхавшийся от спертого, прокуренного воздуха, начинал кашлять. Мещанинов серьезно ему говорил:
— Хаим, старайся не кашлять. Перестань, Хаим.

Андре Седых, “Далекие, близкие”

Сибирь -- это такое, достаточно холодное место.

За Петю, Макса и Хорхе! 😈👍👊 Ебать, вот это кард, лучший за последние 2 года наверное

Две недели писал гигантский текст про Поплавского, чуть не озверел, надеюсь, его не вышлют мне в обоссаном виде с пометкой пошел ты на хуй тогдааа. Пожалуй, это мой опус магнум, туда я, как Бодлер в "Цветы зла" вложил все мое сердце, всю мою нежность, всю мою религию (ряженую), всю мою ненависть.

«Меня приводят в комнату — его владения. Маленькая, низкий потолок. Здесь он ковал планы и мечтал о будущем. Дальше кухня, где готовила пищу его добрая матушка. За домом сад, где маленький Адольф рвал по ночам груши и яблоки… Здесь, значит, рос гений. Душу мою охватывает величественное и торжественное чувство».

Если о моем детстве никто не напишет, как Геббельс о детстве Гитлера, то я напишу сам.

Весной 1906 года, в возрасте семнадцати лет, Гитлер, видимо, влюбился. Правда, белокурая линцская красавица из хорошего общества не подозревает о существовании робкого воздыхателя: тот младше на два года и наблюдает за ней издалека, когда она прогуливается с матерью по Ландштрассе. Штефани уже окончила гимназию, отучилась в Мюнхене и Женеве и вернулась на родину в Линц. У нее много поклонников, что вызывает у Гитлера ревность, особенно если речь об офицерах. Он называет их «бездельниками», возмущается особым положением, которое те занимают в обществе, а «еще более — успехом, которым эти болваны пользуются у дам». Кубичек пишет, что мысли Гитлера заняты «только этой женщиной…, сама не подозревая, она пробудила в нем страстную привязанность». Гитлеру «грезится, что Штефани его жена, он строит дом, где они живут вместе, он разбивает вокруг дома прекрасный парк» и т.д. А еще Кубичек пишет, что Гитлер так ни разу и не заговорил с «предметом своих грез».

(Бригитт Хаманн, Гитлер в Вене)

Для юного Адольфа играет композиция коллектива Еще Один Солнечный День "Я в любви с девушкой, которая не в курсе моего существования"

https://www.youtube.com/watch?v=yhftn5z3H8k

И вот, стало быть, принимаю ледяной душ, а когда так делаю, всегда напеваю в одно и то же время песню коллектива Ленина Пакет «Плохие Белые Два». Больше всего мне там нравится часть Саши Скула. Тому есть много причин, но главная, что этот куплет — как бы эссенция его позднего творчества. И особенно хороша рифма:

Права и ксива в порядке, смартфон на зарядке
Братан, какие стероиды? Это все зарядка

Выскажу полемическое соображение. На мой взгляд, по этому треку видно, что Саша Скул глубже, живее, а главное долговечнее Славы Кпсс. У последнего куплет близкий к совершенству, весь из панчей, но пустой. Как говорил Газданов, не люблю бойкости. В Саше Скуле есть боль, есть излом, ну и его трагический жизненный путь тому свидетельство. Думаю, что к его творчеству целесообразнее обращаться не только для поднятия духа, но и для соприкосновения с подлинным искусством.

https://www.youtube.com/watch?v=hC08fdecLtc

Из воспоминаний друга юности Гитлера Кубичека о визите на заседание австрийского парламента в 1908 году:

«Однажды — Адольф снова вынудил меня туда пойти — какой-то чешский депутат устроил обструкцию, выступал несколько часов. Адольф объяснил мне, что смысл его речи состоит лишь в том, чтобы занять время и не допустить выступления других депутатов. При этом совершенно не важно, о чем этот чех говорит, он может даже просто повторять одно и то же, главное — нельзя останавливаться…

Никогда еще Адольф не удивлял меня так, как в этот раз… Я не мог понять, почему он с таким напряженным вниманием вслушивается в эту речь, не понимая ни слова».

Кубичека поражают крики депутатов, стук по столам, свист: «И поверх этого ужасного шума звучат ругательства на немецком, чешском, итальянском, польском и бог весть на каких еще языках. Я взглянул на Адольфа. Разве сейчас не самое время уйти? Но что это вдруг случилось с моим другом? Он вскочил, сжал кулаки, лицо горит от возбуждения».

(Бригитт Хамман, Гитлер в Вене)

Вернувшись домой, он стучится к госпоже Попп, чтобы взять у нее кипятка для чая. «Позволите?» – говорит он каждый раз, бросая добродушный взгляд на свой чайничек. Портному Поппу это несколько действует на нервы, однажды он не выдержит и скажет: садитесь с нами за стол, съешьте чего-нибудь, вы кажетесь совсем оголодавшим. Но это пугает Гитлера, он берет свой кипятильник и юркает к себе в комнату. За весь 1913 год к нему никто ни разу не придет. Днем он рисует, ночью, к досаде своего соседа Хойслера, до трех или четырех часов читает подстрекательскую политлитературу и руководства о том, как стать депутатом баварского парламента. Однажды это замечает жена портного и советует ему бросить читать бессмысленные политические книги и продолжить рисовать прекрасные акварели. Тогда Гитлер ей говорит: «Дорогая госпожа Попп, разве знаешь, что в жизни нужно, а что не нужно?».

(Флориан Иллиес, 1913)

Не хотел высказываться насчет срачей, но поскольку это напрямую коснулось моего друга Сергея Простакова, не могу молчать.
Была хорошая книжка в Ультра-культуре, «Дневник Хищницы» Лидии Ланч. Ланч — пионерка нью-йорской нойз-сцены, настоящая демон_ка, сделала книгу-отмщение всем мужчинам, которые попадались на ее пути. Они действительно отвратительны, и нет смысла цитировать, мы, мужчины, знаем, как омерзительны мы можем быть и бываем. Сложите ладони наподобие колодца и умойтесь. Эпиграф у этой книги такой: «Я не изменяла имен, чтобы уберечь невиновных, они все виновны, блядь!».
Этот эпиграф заставил бруклинского калеку Хьюберта Селби поразмышлять: «Если все виновны, значит ли это, что не виновен никто?».
Соображение, слишком сложное, для сегодняшнего твиттера. Отсылаю всех к этой книге, у кого найдется время в промежутках между борьбой за правду.
Но отвратительно выглядит это соревнование за чистоту репутации! «Я не абьзер, фух, бля, ну слава богу!», «Друзья, вот список НЕ_АБЬЮЗЕРОВ, чтобы мы могли понимать, кого следует распознавать в ходе встречи».
Виноваты все, и особенно те — кто сейчас с себя стряхивает пылинки, типа, ну на меня-то можно положиться. Точно так же, как самая позорная мораль, — это мораль жертвы. Очень легко получить индульгенцию в рамках этой морали, говорю вам как бывший веган.
Виноваты все. Невиновных нет. Я всегда поддерживал Валери Соланс и ее общество по вырезанию мужчин, но это попросту потому, что я не в восторге от людей. Когда жертва и палач живут вместе дольше двух дней у них образуется некоторая связь и проблема современности не в том, что вот есть ЖЕРТВА, а есть ПАЛАЧ, а в том, что мы убогие, что небеса плачут.

Щас книгу 1913 Илиеса рекламируют даже при подключении к интернету в метро вместо дмитрия нагиева, но раз уж раскрыл ее, не могу удержаться, чтобы не процитировать фрагмент следующего характера:

Роберт Музиль проживает с женой в Вене в третьем районе, Нижняя Вайсгерберштрассе, 61. Он человек с очень многими свойствами. Он ухожен, подтянут, во всех венских кофейнях его начищенные туфли сверкают ярче других, по часу в день он тягает гантели и делает приседания. Он до ужаса тщеславен. Но от него исходит невозмутимость самодисциплины. В личной маленькой книжке он отмечает каждую выкуренную сигарету; переспав с женой, он записывает в дневник букву «С» – «coitus». Порядок превыше всего.

Вспомнился вдруг еще один поэт-боксер, и тоже Борис, Борис Рыжий. У Валерия Шубинского в фб прочел, что удивительно, мол, представлял молодое поколение, росшее в 90х, а ассоциировал себя с увядающим совком.

Да, мне Рыжий никогда не казался большим поэтом, он поэт скорее во всех смыслах региональный, но что в нем ценного — это настроение увядания, даже какие-то его залихватские стихи были овеяны этим настроением. Все же довлатовщина держала его немного в тисках, все эти мэтры типа горбатого номенклатурщика Рейна, литературные премии, водка. Но что такое медленная смерть он знал хорошо.

Чёрный ангел на белом снегу –
мрачным магом уменьшенный в сто.
Смерть – печальна, а жить – не могу.
В бледном парке не ходит никто.
В бледном парке всегда тишина,
да сосна – как чужая – стоит.
Прислонись к ней, отведай вина,
что в кармане – у сердца – лежит.
Я припомнил бы – было бы что,
то – унизит, а это – убьёт.
Слишком холодно в лёгком пальто.
Ангел чёрными крыльями бьёт.
– Полети ж в свое небо, родной,
и поведай, коль жив ещё бог –
как всегда, мол, зима и покой,
лишь какой-то дурак одинок.

1995

Обезоруженный, или Неудавшаяся любовь
Трагический водевиль в одном действии

Лев Маркович (подскакивая к даме):
Разрешите!

Дама (отстраняясь ладонями):
Отстаньте!

Л. М. (наскакивая):
Разрешите!

Дама (пихаясь ногами):
Уйдите!

Л. М. (хватаясь руками):
Дайте разок!

Дама (пихаясь ногами):
Прочь! Прочь!

Л. М.:
Один только пистон!

Дама (мычит, дескать «нет»).

Л. М.:
Пистон! Один пистон!

Дама (закатывает глаза).

Л. М. (Суетится, лезет рукой за своим инструментом и вдруг оказывается, не
может его найти).

Л. М.:
Обождите! (Шарит у себя руками). Что за чччорт!

Дама (с удивлением смотрит на Льва Марковича).

Л. М.:
Вот ведь история!

Дама:
Что случилось?

Л. М.:
Хм… (смотрит растерянно во все стороны).

Занавес