Сегодня наш маэстро Никита Моисеенко в 20-00 по Москве, я уверен, что обстоятельно и захватывающе, расскажет на своем бесподобном стриме о том, как делался микро-альбом «это еще цветочки». Подсоединяйтесь через ваши собственные электроприборы!

https://youtube.com/live/UPrHQ5D5Xng

Вышел сборник рассказов Пьера Дрие ла Рошеля о Первой мировой войне. Мертвый текст #92 на 268 снежно-белых страницах. Трепещите: война найдет вас даже на страницах любимого издательства. «Комедия Шарлеруа» уже продается в нашем интернет-бистро, а скоро появится и в настоящих магазинах.

http://www.opustoshitel.ru/product/pier-drie-la-roshel-komediya-sharlerua

«Пьер Дрие ла Рошель, вероятно, единственный крупный французский писатель, открыто называвший себя фашистом. Устами одного из своих героев Дрие ла Рошель выразил собственный жизненный принцип: «во всем и всегда надо доходить до предела, до той последней черты, которая соприкасается со смертью». 15 марта 1945 года он покончил с собой, ведь «все движется в одном направлении. Все идут в ногу с жизнью, а жизнь знает, куда идет — к смерти». Дрие начинал как сюрреалист, настроенный крайне антибуржуазно, но в середине 1930-х объявил себя последователем националиста и монархиста Шарля Морраса и поддержал антикоммунистическую деятельность. Что не помешало в 1944 году стать апологетом Сталина.

«Комедия Шарлеруа» — сборник рассказов о Первой мировой войне, вдохновленных личным опытом Дрие ла Рошеля. Опытом не особо продолжительного и не особо успешного участия во всеобщей бойне. Неудивительно, что Рошель считал современную войну — войной машин, а не людей, наукой, а не искусством».

Ближайшие три недели принужден буду изображать писателя в творческой резиденции «Переделкино». Буду «работать» над дымящимся пульсирующим куском прозы и репом. Как объяснял Флобер в письме своему конфеданту Максу Дюкану, «я хочу, чтобы моя книга навевала такую тоску и скуку, что читатель решил бы: автор — идиот».

Побывал на мощнейшей экскурсии по Переделкино, видел дом Лили Брик, куда к ней в гости в 70-х заезжал Лимонов и где была сделана вот эта фотография.

Как бы Лимонов ни презирал тип переделкинского писателя-пердуна, сам он сюда наведывался и вроде бы имел не самое плохое время. Поэтому я не счел большим свинством предложить обсудить на местном «Книжном клубе» в библиотеке дома творчества главу из «Священных монстров» Лимонова — про Достоевского.

Если у вас есть досуг и пылкое желание, коллэги, приходите! Обсудим вместе. Здесь хорошая погода, падают шишки и можно посмотреть на фотографию сгорбленного Валентина Катаева, которая висит на заборе его дачи.

Анонс последует ниже 👇

В субботу, 17 июня, в Книжном клубе мы обсудим главу из книги Эдуарда Лимонова «Священные монстры»

Книга была написана писателем в тюрьме и выпущена издательством Ad Marginem в 2003 году. Великий ниспровергатель Лимонов в «Священных монстрах» проходится по сокровенному: Пушкин — поэт для календарей, Толстой — для хрестоматий, а Достоевского он называет художником «липкого и жаркого дыхания».

Мы предлагаем прочитать небольшое эссе из названной книги — как раз о Достоевском. Лимонов в нем высказывает много спорных суждений, но равно столько же — ярких и метких.

Ведущим книжного клуба выступит литератор, репер и резидент Дома творчества Переделкино Константин Сперанский:
Лимонову побоку, что Достоевский изобрел самый, пожалуй, живучий литературный характер, «подпольного человека», что он вспахал его любимого Ницше, что без него, в конце концов, не случилось бы и Беккета, пытавшегося навсегда задраить лаз в так называемую литературу. Но тогда с какой мерой Лимонов подходит к своим героям и не из хулиганских ли только побуждений он сталкивает идола с табуретки?

Начало в 16:00. Вход свободный по регистрации.

Леонид Андреев – Белоусову:
«Последние месяцы я испытываю странную и опасную развинченность моей личности. Это не то что раздвоение, а раздесятерение и даже больше; а захватывает оно не только мою духовную сферу, но гибельно отражается и на физической стороне.
Долго я искал объяснения этому странному и мучительному явлению, пока в энциклопедии не встретилось мне исчерпывающее объяснение.
Оказалось, что причиной моей развинченности является российский сепаратизм, расколовший мою, дотоле единую личность так же, как расколота Россия: отделение Польши, Украины, Финляндии и пр. вызвало и во мне соответствующие сепарации. По отцу – я великоросс, по матери и деду – поляк, по бабке и всему ее роду (Кулиш) – я хохол, по месту оседлости – финн. Далее – по деду с отцовской стороны – орловский предводитель дворянства, я помещик, крупное землевладение, буржуй; по бабке – крепостной беднейший крестьянин, эксплоатируемый класс, почти батрак.
До сих пор эти весьма разнородные национальные, государственные и классовые элементы довольно мирно уживались во мне под единой фамилией Л. Андреева, и все шестеро, великорос, поляк, хохол, финн, буржуй и батрак дружески ходили в кабак или ресторан, - и там поляк плясал мазурку, хохол спал головой на столе, помещик – привередничал, а беднейший крестьянин производил умеренный погром; великоросс же потом расплачивался по счету или производил иностранный заем.
Так жили мы все шестеро, а может – больше. И что же получилось? В то время, как хохол обнимается с немцем в восторге сепаратного мира, поляк враждует с хохлом, а великорос хочет драться с тем же немцем, поляком и хохлом…»
[Белоусов И.А. Литературная Среда: Воспоминания, 1880 – 1928. – М.: Никитинские субботники, 1928: 159 – 160]

Уважаемые коллэги,

ожидается занудно-литературный стрем, и на это есть неоспоримая санкция: вещание произойдет из творческой усадьбы Переделкино. Именно здесь нашей редакцией были прочтены книги Беккета и со всем коллективом произошло остолбенение. Протянем тралиционную сколь претенциозную, столь и дилетантскую телегу + ответим на вопросы чата.

Расчехляйте свои портмоне, расслабляйте корсеты, нажимайте лайк и кнопку с долларом.

Сегодня в 20-30

И надо подписываться на канал:
https://youtube.com/live/j2B7I4vMOZ0?feature=share

В литературных итогах первого полугодия на сайте журнала «Формаслов» литературовед и прозаик Александр Чанцев высоко оценил книгу «Статьи и письма 1934–1943 годов» Симоны Вейль:
https://formasloff.ru/2023/06/15/literaturnye-itogi-pervogo-polugodija-2023-chast-i/

«Героическими действительно стараниями переводчика Петра Епифанова и «Лимбаха» вышел очередной том Симоны Вейль... Можно сказать, что вектор этих сочинений даже публицистический, Вейль здесь комментирует корреспондентам какие-то совсем современные политические вопросы. Но пишет она все равно очень свое — религиозное, мистическое, новаторское в этих областях. Даже если не вуалировать, революционное, то неудобное, что заставляло многих отворачиваться от ее мысли, принижать ее даже. (...)

Симона Вейль хочет духовного труда, преображения человека, государства и Церкви, жаждет — всеобъемлющей духовной революции».

Книга на нашем сайте:
https://limbakh.ru/index.php?id=9494

Кумир

Наконец делимся фрагментом апрельского выступления Константина Сперанского в «Клубе»!
Посмотреть видеозапись и почитать полную расшифровку можно здесь.

Что говорил Лимонов о Достоевском — не так захватывающе, как ловко и в два приема он умел прищелкнуть встречавшихся ему на пути персон. Сегодня на Книжном клубе Денис Крюков обратил внимание, что Лимонов любит ощупывать своих персонажей, осязать их как мясные туши, вот он подобрался даже к внешнему облику Ницше в эссе о нем: «Насупленные брови над мощным носом, дремучие усы. Борец против Системы. Мне неизвестно, какого он был роста. А ведь это важно». Быков в эссе о Лимонове «An unemployed hero» писал, что только он может дать всего человека в одной фразе: «Шмаков был щедрый, толстый, слезливый, любил цветные рубашки» (источник цитаты, правда, я не нашел, возможно, Быков по своему обыкновению ее просто выдумал).

Вспоминаю, кого и как еще Лимонов так взвесил, и из самых последних характеристик на ум приходит странная пара из Н*вального и Прилепина. Про одного он писал: «У [него] нет затылка. Что свидетельствует, простите, уважаемые, о недостаточном наполнении его черепушки хвалёным серым веществом головного мозга»; про другого: «Он банален, и слишком толстые ляжки». Сравни, что называется, как говорил Толстой о Тургеневе (из воспоминаний Фета): «Я не позволю ему, - говорит с раздувающимися ноздрями Толстой, - ничего делать мне назло! Это вот он нарочно теперь ходит взад и вперед мимо меня и виляет своими демократическими ляжками!».

А вот — из «Книги мертвых-2», глава о Дине Верни: «Она сделалась совсем бесформенная в своем балахоне, как большая жаба. Лицо стало плоское, почему-то огромное, как у каменной бабы. Откуда вдруг такое лицо? За что? Это ее упрямство и сила воли расползлись, материализовавшись? Я уверен, что в старости все плюсы и минусы характера человека выползают ему налицо. Если он слаб, то исчезает подбородок, череп показывается хрупким, становится крошечным, как перепелиное яйцо. Торс тех, кто был неумеренно силен, расползается, занимая пространство».

Ну и напоследок мое любимое — из «Книги воды», я прочел это подростком и пообещал никогда не доходить до того, чтобы кому-то взбрело так отзываться обо мне: «У Цветкова оказались толстые ляжки, обращенные выпуклой поверхностью внутрь. Поверхности были натерты. Обычно это дефект толстых женщин. Я подумал: „Во, рахит! Спортом бы занялся...“, но ничего не сказал и не сделал выводов. А надо было. Таким образом сложенный человек должен иметь и другие минусы».

Конечно, таких пассажей у Лимонова много, вот бы собрать их все.

«И я требую для себя возможности жить уличной жизнью в то время, когда они схлынут, в будни, именно потому, что я насмотрелся с детства на большие скопления народа на железных дорогах и пристанях, в местах отдыха и развлечений, на бесчисленных остановках и на зрелищных мероприятиях, я так ценю одиночество в этих же местах, но в другое время, в будни или поздно, или рано, когда нет никого, или когда все уже внутрь собрались своим коллективом, или на так называемом юге, или особняком когда держатся наши от иностранцев, в туристический сезон, один исповедую культ ангельского чина, бесполого одинокого существа в атмосфере, пронизанной сексуальностью, точнее даже женской сексуальностью, городских кварталов. И вот еще — чем проецировать наяву такие сновидения праздничности ситуаций экстремальных для одинокой личности, лучше всю жизнь, как говорится, живя ничего этого не знать».

Леон Богданов «Заметки о чаепитии и землетрясениях»

Великий канал, я хочу в нем жить.

Kiss Me Deadly. 1955

Книжная полка моего номера в Переделкино удивила — подборка была странная, вместе с Некрасовым, Чернышевским, Герценом, Маяковским и Троцким там вдруг оказался Л.-Ф. Селин.
Оказалось, что каждый такой набор отражает пристрастия какого-нибудь из заслуженных жителей поселка. Кто же был таким шизофреником? Только пару дней назад установил, что мне досталась полка Лили Брик. В унылую компанию дежурных и почитаемых демократических интеллигентов и почетных коммунистов закрался, например, декадент Петер Альтенберг, друживший с Карлом Краусом и Гуго фон Гофмансталем. (Его книги, правда, не переиздавались у нас с дореволюционных пор, поэтому на полке его не было).
Или вот Селин, который сразу и бросился мне в руки, это был роман «Север». Текст меня немедленно пленил — это пока лучшее, что я у Селина читал. Как-то я был смущен всеобщим мнением, что ничего лучше «Путешествия на край ночи» он уже не написал, а остальные его тексты — просто судороги неврастеника.
Но какой же великий это роман оказался!

«вы ведь знаете, что, как только начинаются беспорядки, все воруют чужие документы… стоит вам оставить свое свидетельство о рождении на столе или на стуле, и вы его больше никогда не увидите!.. зато вместо вас где-то появится какой-нибудь хмырь, который возьмет и станет вами… я сейчас пишу это у себя дома в Бельвю, откуда мне открывается вид на сто тысяч домов и миллион окон… а сколько там скрывается хитрожопых личностей, живущих по документам, которые им не принадлежат?.. сколько типов, не являющихся теми, за кого их все принимают?.. присвоивших чужие жизни, чужие места рождения?.. они и умрут не самими собой… а случись еще четыре, пять подобных заварушек, плюс одна основательная атомная бомбардировка, тогда вообще все лишатся своих документов, вообще не останется людей, которые являются сами собой… появится пятнадцать… а может, даже сразу двадцать пять Детушей, докторов медицины… желтых… красных… франш-конте… берберов… по-настоящему серьезные, глобальные миграции осуществляются посредством кражи документов, при этом желательно, чтобы подмена была полной и кража сопровождалась убийством, причем таким, после которого от индивидуума ничего не остается, то есть желательно расчленение «подлинника»!.. глухое молчание!.. сколько людей затаилось во всех этих домах?.. полчища фальшивых ксив!.. ими заполнена вся перспектива, аж до самой Сакре-Кер… сходите, постучитесь: тук! тук!.. в тысячи дверей…»

Л.-Ф. Селин, «Север»

Раньше я частенько, не в меру раздухарившись, любил, разевая хайло, подпевать Банде Четырех: «я просто люблю беспорядки, и все, что потом! и все, что потом!». Теперь даже стыдно вспоминать это паскудство.

Если я и желал бы, чтобы день моего рождения как-то вошел в историю, то уж во всяком случае не так. Поэтому читаем Георгия Иванова и держимся, друзья.

Эти сумерки вечерние
Вспомнил я по воле случая.
Плыли в Костромской губернии —
Тишина, благополучие.

Празднично цвела природа,
Словно ей обновку сшили:
Груши грузными корзинами,
Астры пышными охапками…

(В чайной «русского народа»
Трезвенники спирт глушили:
— Внутреннего — жарь резинами
— Немца — закидаем шапками!)

И на грани кругозора,
Сквозь дремоту палисадников, —
Силуэты черных всадников
С красным знаменем позора.

Селин пишет, что людям надоедают самые изысканные коктейли, «а вот к табаку это не относится! они без него просто не могут жить! перед казнью обычно предлагают на выбор… ром?.. табак?.. сигарета всегда побеждает». Сам Селин не пил и не курил. Ему нужно было держать свою злобу острой. И я легко представляю, что и перед казнью, если б случилось, он отказался бы и от сигареты, и от рюмки.

Мощный пассаж из эссе Беккета о Прусте — о невозможности дружбы. На самом деле — о невозможности общения, взаимного понимания:

«Но если любовь для Пруста есть производное человеческой грусти, то дружба — проявление трусости; и хотя ни любовь, ни дружба неосуществимы из-за непроницаемости (обособленности) всего, что не есть cosa mentale (вещи ума, продукт рассудка), неспособности владеть, по крайней мере, может быть присуще благородство трагичного, в то время как попытка общения, когда общение невозможно, — это либо обезьянья пошлость, либо жуткая комедия, вроде помешанного, ведущего беседу с мебелью. Дружба, согласно Прусту, — это отрицание непоправимого одиночества, к которому приговорен каждый. Дружба подразумевает чуть ли не жалобное признание кажущейся ценности. Дружба — общественно полезное средство, подобно обивке кресел или раздаче мусорных баков. У нее нет духовного значения. Для художника, который не ограничивается поверхностным, отрицание дружбы не только целесообразно, но и необходимо. Ибо единственно возможное духовное развитие состоит в ощущении глубины. Искусство тяготеет не к расширению, а к сжатию. Так искусство — апофеоз одиночества. Общение невозможно ввиду отсутствия средств общения. Даже в тех редких случаях, когда слово и жест верно отражают личность, они теряют смысл при прохождении через отпускные ворота противостоящей личности. Либо мы говорим и действуем за себя, и тогда речь и действие искажаются, лишаясь смысла, разумом другого, либо же мы говорим и действуем за других, и тогда говорим и действуем лживо. „Человек лжет всю жизнь, — пишет Пруст, — особенно тем, кто его любит, и, прежде всего, незнакомцу, чье презрение доставило бы ему больше всего страданий, — себе самому“. Но уж конечно, хула полудюжины — или полумиллиона — честных глупцов в адрес гения должна излечить нас от нелепой церемонности и способности обижаться на усеченную клевету, что зовется оскорблением.
Пруст помещает дружбу где-то между усталостью и тоской. Он не согласен с Ницше, что, дескать, дружба должна основываться на интеллектуальном родстве, так как не видит в дружбе ни малейшего интеллектуального значения. „Мы соглашаемся с теми, чьи идеи (не-платоновы) находятся в таком же состоянии смятения, как и наши“».