Полчаса на самом деле это не много. Всего лишь тридцать минут сомнений. Одна тысяча восемьсот секунд внутренней борьбы. Однако, когда в тебе живёт злость, вулкан лютой ненависти, полчаса — это огромный срок.

Ярость.

Холодная, кристаллизовавшаяся. Застывшая в глазах. Тяжелая, как свинцовая пуля, застрявшая в груди.

Полчаса — это вечность.

Вечность для ребёнка, который помнит запах маминых духов, смех брата в гостиной и крепкое объятие отца… А затем из дома пропадает красный цвет*. В глубине кабинета отца за массивным столом сидит уже его старший брат в чёрном костюме, а названный дядя уходит в тень.

…и разрываемый сомнением, он ринулся в тень за ним.

Согласно положению звёзд на небосклоне, полчаса — это лишь короткий промежуток между закатом и полной темнотой. С позиции шага дорогих швейцарских часов — это микроскопическая пылинка времени. Но когда в тебе живёт боль целой семьи, полчаса — это приговор.

— Существуют ли в этом мире мужики, которые на тебя не поведутся?

— Конечно, — снисходительно улыбаясь, отозвался Лу Чэнмэй. — Конечно, существуют.

— Ну, слава тебе Боже… — выдохнул было с облегчением Ле Хо.

Однако Лу Чэнмэй продолжил:
— Импотенты и религиозные фанатики.

— …

— На них нужно чуть больше времени, — и, скинув в руки капитану полиции полотенце, подмигнул ему. — К любому мужчине можно найти подход.

— Аж сердце дрогнуло, спасибо, — повесив полотенце не крючок, язвительно протянул Ле Хо.